Федеральное государственное образовательное  учреждение                                                высшего профессионального образования 

СЕВЕРО-ЗАПАДНАЯ АКАДЕМИЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ СЛУЖБЫ 
 
 

КАФЕДРА

русского  языка и культурологии 
 
 
 
 
 

РЕФЕРАТ

Н.А.Бердяев о русском характере и особенностях русской национальной психологии в книге «Судьба России» 
 
 
 
 
 

Выполнила:

студент группы 1105

1 курса

Факультета  ГиМУ

Шупикова  И.В. 
 
 

Научный руководитель:

доктор  философских наук

доц. кафедры  русского языка и культурологии

Капустина Л.Б. 
 
 
 
 

Санкт-Петербург

2007 

      ОГЛАВЛЕНИЕ 
 

1. Введение…………………………….........................................................3 

2. Глава первая

Особое место  русской культуры в историческом процессе..……………5 

3. Глава вторая

Характерные черты русского народного типа…………………………..10 

4. Глава третья

Русская идея……………………………………………………………….18 

5. Глава четвертая

Особый путь России. Тема Востока и Запада…..……………………….22 

5. Глава пятая

Русский национальный мессионизм……………..………………………26 

5. Глава шестая

Великая Россия. Персонализм и социализм……..………………………29 

6. Заключение………………………………………………………………33 
 
 
 
 

ВВЕДЕНИЕ.

     Россия  первой половины ХХ века дала человечеству много ярких философских имен: Н.Бердяев и Л.Шестов, В.Розанов  и Д.Мережковский, С.Булгаков и П.Флоренский, Г.Флоровский и Г.Федотов, В.Зеньковский и С.Франк, Ф.Степун и Г.Шпет, И.Ильин и Л.Карсавин. Список можно продолжать и дальше, но очевидно, что время, привычно называемое серебряным веком русской культуры, для русской философии точнее было бы назвать золотым. Несмотря на то, что революция, гражданская война и установление тоталитарного коммунистического режима прервали свободное развитие философской мысли, она, разумеется, не погибла: ее воздействие на последующее развитие русской культуры было колоссально. Не исчерпано оно и сегодня.

     О Бердяеве и его философии написаны сотни книг и статей, его работы, несмотря на идеологические запреты, передавались из рук в руки в советской России (в конце 60-х годов в Ленинграде был даже раскрыт подпольный кружок социал-христиан имени Бердяева), брошенные им афоризмы до сих пор волнуют людей, заставляют их задуматься над своей жизнью. Вместе с тем, учение Бердяева всегда вызывало споры, у него были не только почитатели и последователи, но и резкие критики, особенно среди современных ему русских философов. Бердяева упрекали в непоследовательности, многочисленных повторах, тенденциозности, противоречивости, бездоказательности. А.Белый, выдающийся русский писатель ХХ века, лично знавший Бердяева, довольно зло охарактеризовал эту «несистематичность» и изменяемость философской позиции Бердяева: «…Мировоззрение Бердяева мне виделось станцией, через которую лупят весь день поезда, подъезжающие с различных путей»¹. И, однако, Бердяев - самый читаемый русский философ, его творчество отразило целую «геологическую» эпоху русской культуры. Впрочем, Бердяев принадлежал к такому поколению, что и его личная жизнь несла на себе отпечаток трагического времени, переживаемого Россией, катастрофы, определившей историческое развитие страны на многие десятилетия. Крылатая фраза Фихте - «Каков человек, такова и его философия» - многое объясняет в философском творчестве Бердяева.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Особое место  русской культуры в историческом процессе.

     Судьба человечества рассматривалась Бердяевым в двух взаимосвязанных ракурсах - историческом и эсхатологическом. В эсхатологическом плане мир ждет религиозное преображение и выход за границы истории и времени, а в историческом - эпоха «нового средневековья». Есть ли у России и русской культуры свое, особое место в этом процессе?

     Вслед за О.Шпенглером Бердяев (как и Г.Федотов, и некоторые другие русские мыслители) различал культуру и цивилизацию, разводя  их в антиномичных (противоречивых) характеристиках. Если культура всегда уникальна, то цивилизация универсальна, если культура - духовна, то цивилизация - материальна, если культура предполагает иерархичность, элитарность, то цивилизация по своей сути демократична, рассчитана на усредненного человека, если культура - органична, то цивилизация - механистична и т.п. В конечном счете, культура, по мнению Бердяева, всегда сакральна, а цивилизация - буржуазна, направлена на комфорт для тела. Во все эпохи сосуществовали и культура, и цивилизация. Но что-то одно преобладало, как главная направленность общества. Переход от культуры к цивилизации всегда сопровождался убылью духа.

     Видимо, здесь уместно вспомнить о  построениях А.Хомякова, философия  истории которого, без сомнения, оказала определенное воздействие  на взгляды Бердяева. Представления  мыслителя-славянофила ХIХ столетия об истории человечества принципиально отличались от европоцентристских моделей развития (гегелевской, прежде всего) тем, что история рассматривалась Хомяковым как борьба двух полярных начал, лишенных постоянного культурного, географического или этнического центра, благодаря чему история действительно приобретала у него всеобщий характер, переставала быть историей отдельных народов. Хомяков идиллически представлял себе жизнь первобытных людей, так как, по его мнению, этой жизни присуща была общность, единство людей. Это проявлялось, прежде всего, в “тождестве религий, обрядов и символов с одного края земли до другого”.² Но, расселяясь по земле, люди постепенно утрачивали единство и общность, происходило разъединение людей друг от друга, раскол их на два основных характерных типа: иранские племена и кушитские. Первоначально принадлежность к тому или другому типу определялась этнической принадлежностью (о чем говорит само их название), но позднее “иранство” или “кушитство” перестали быть связаны с каким-либо определенным географическим ареалом, они стали символическими обозначениями различных духовных начал культуры. “Иранство” для Хомякова - это символ свободы, а, значит, и миролюбия. Тот же тип культуры, в котором видна подчиненность материальной необходимости, мыслитель называл “кушитстским”. Фактически, это два типа мировосприятия, один из которых ориентирован на духовные ценности, другой - на преобладание вещественной необходимости. Оба типа переплетаются в истории отдельных народов, ведь “история уже не знает чистых племен, история не знает также чистых религий”. Но всегда можно заметить преобладающее влияние того или иного типа в конкретной культурной целостности.

     Перекличка  тем философии истории Хомякова и Бердяева очевидна. Описание «кушитства» Хомякова во многих своих параметрах совпадает с понятием «цивилизации» у Бердяева. Есть общее и в их представлениях о месте России во всемирном историческом процессе. В конечном счете, противостояние «иранства» и «кушитства» в современную ему эпоху Хомяков проинтерпретировал как противостояние европейской культуры (которую, по его мнению, “сгубило” римское наследие - агрессивность, аристократизм, государственность, основанная на насилии и т.п.) и культуры славянского мира, естественным лидером которого является Россия. Бердяев тоже поставил диагноз болезни цивилизацией современной ему Европе. Он писал о распадении и забвении культуры в европейских странах. В России же ситуация, с его точки зрения, была иной.

     Своеобразие судьбы России Бердяев видел в том, что она никогда не могла целиком принять европейской культуры нового времени, рационалистического типа мышления, формального права, религиозной нейтральности и т.п., то есть всего того, что заставило «остыть» европейскую культуру, уступив место цивилизации. «Россия никогда не выходила окончательно из средневековья, из сакральной эпохи, - писал Бердяев, - и она как-то почти непосредственно перешла от остатков старого средневековья, от старой теократии к новому средневековью, к новой сатанократии... Вот почему России в переходе от новой истории к новому средневековью будет принадлежать совсем особое место».³

     Сам Бердяев выделял пять основных периодов российской истории: киевский, времен татаро-монгольского ига, московский, петровский, советский. Рассматривая эти периоды, он подчеркивал прерывистость, неорганичность, мучительность истории России, в чем резко расходился со «старшими» славянофилами, идеализировавшими «органичность» российского развития. Для Бердяева специфика исторического пути России - в расколах, катастрофах, отсутствии «цельности возрастания» (о которой, в частности, писал один из основателей славянофильства И.В.Киреевский, но что абсолютно отрицал Бердяев). Еще одно явное расхождение со славянофильской традицией в том, что Бердяев из всех периодов отдает предпочтение как раз «несакральному» периоду - петровскому, петербургскому как самому динамичному, открытому западным влияниям.

     Бердяев при анализе особенностей русской  духовности использовал антиномии - сталкивал противоречивые, крайние типы для ее характеристики. «Для нас самих Россия остается неразгаданной тайной. Россия – противоречива, антиномична. Душа России не покрывается никакими доктринами.»⁴ Бердяев считал, что «противоречия русского бытия всегда находили себе отражение в русской литературе и русской философской мысли. Творчество русского духа так же двоится, как и русское историческое бытие.»⁵ Такой подход предлагал и Федотов, высказывавший мысль, что именно полюса народного характера могут дать наиболее полную картину национальных особенностей. Правда, в отличие от Бердяева, он считал такой «полярный» подход применимым ко всем народам, Бердяев же полагал, что совмещение противоположностей - черты лишь некоторых народов (например, русского и еврейского).

     Каждая национальная культура не только интерпретируется определенным образом с точки зрения других, окружающих ее культур, но и осмысливается представителями самой этой культуры. Для русских задача самопознания, понимания своей самобытности перед лицом других культур и народов всегда была чрезвычайно значимой. Известные строчки Тютчева о том, что «умом Россию не понять, аршином общим не измерить» - иллюстрация типичной для отечественной мысли позиции подчеркивания уникальности исторического и духовного опыта России, его несравнимости с опытом других народов и стран и несводимости к нему. В подобной позиции немало национального романтизма и самомистификации. Для ее обоснования использовались (и используются) не только реальные исторические факты, но и легенды, предания, приведшие к созданию как устойчивого мифа о «Святой Руси» и «народе-богоносце», так и менее устойчивого мифа о «немытой России» (Лермонтов) - стране рабов и господ. Внес свою лепту в создание мифа о русском народе и Бердяев.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Характерные черты русского народного типа.

     Каковы  же, по Бердяеву, характерные черты  русского народного типа? Главная  черта, на которую он ссылался во многих своих работах (в том числе и в книге «Судьба России») - нигилизм или апокалиптичность. Бердяев писал: «Русские люди, когда они наиболее выражают своеобразные черты своего народа, - апокалиптики или нигилисты. Это значит, что они не могут пребывать в середине душевной жизни, в середине культуры, что дух их устремлен к конечному и предельному. Это - два полюса: положительный и отрицательный, выражающие одну и ту же устремленность к концу... Русский душевный строй - самый трудный для творчества культуры, для исторического пути народа. Народ с такой душой вряд ли может быть счастлив в своей истории».⁶ Эта характеристика Бердяева как общая тенденция правильна, история русской мысли дает именно такие примеры религиозного или антирелигиозного «радикализма». Бердяев делает вывод о том, что такой «радикализм» враждебен всякой культуре. «Для русских характерно какое-то бессилие, какая-то бездарность во всем относительном и среднем. А история культуры и общественности вся ведь в среднем и относительном...»⁷, - таково заключение философа, которое он повторял на разные в лады во многих своих работах. В то же время, он сам не раз подчеркивал, что культура является неотвратимым путем человека и человечества, потому что только через нее возможен выход из тупика цивилизации, переход к религиозному преображению мира. Позиция Бердяева противоречива: если Россия не способна к творчеству культуры, то в чем же может состоять ее «особая роль» в грядущем? Тезис Бердяева о неспособности к культурному творчеству отчасти опровергается и историей России, - ее культурой, прежде всего. Сам философ называл, например, русскую литературу 19 века великой, считал, что она входит в лучшее, что было создано человечеством. Но разве создание великой литературы - не творчество культуры? Или это означает, что русская литература не народна?  Возможно, слова Бердяева следует понимать так: России с трудом дается не культура, а цивилизация, и все наши мечты об удобном быте и материальном комфорте так и останутся мечтами.

     Впрочем, многие философы самых разных направлений (например, Г.Плеханов, С.Булгаков) замечали тот факт, что в истории недостаток материальной устроенности (то есть, в терминах Бердяева, нехватка цивилизации) зачастую способствовал расцвету духовной культуры. В качестве примера обычно вспоминали время немецкого просвещения, когда великая поэзия, музыка, философия создавались в европейской провинции, разделенной на сотни крохотных княжеств, и до сильной Германии было еще очень далеко, или эпоху раннего итальянского Ренессанса, когда Италию раздирали на части иноземные завоеватели и собственные властители. Может быть, в этот ряд можно поставить и Россию? Во всяком случае, российская неприспособленность к цивилизации очень хорошо вписывается в бердяевскую концепцию «нового средневековья»: по мысли философа новые средние века будут отличаться аскетичностью, гораздо меньшим «комфортом для плоти», ограничением материальных потребностей человечества: «придется перейти к более упрощенной и элементарной материальной культуре и более сложной духовной культуре»⁸, - писал Бердяев. И ниже: «Жизнь станет более суровой и бедной, блеска новой истории более не будет».⁹

     В «Судьбе России» и в «Русской идее», определяя русский национальный тип, Бердяев привел и другие характеристики. В частности, он считал, что русский народ - самый анархический народ: «Россия – самая безгосударственная, самая анархическая страна с мире. И русский народ – самый аполитический народ, никогда не умевший устраивать свою землю. Все подлинно русские, национальные наши писатель, мыслители, публицисты – все были безгосударственниками, своеобразными анархистами».¹⁰ Причина в том, что русские «в лучшей, героической части своей» стремились к абсолютной свободе и правде, не вместимой ни в какую государственность. Занятие государственными делами, по Бердяеву, никогда не привлекало русских. Государственная власть всегда была внешним, а не внутренним принципом для «безгосударственного» русского народа, она не созидалась, а «приходила как бы извне». Послушание же государственной власти связано лишь с колоссальным терпением и покорностью русских.

     Но, одновременно, русский народ - самый державный, государственный народ в истории: «Россия – самая государственная и самая бюрократическая страна в мире; все в России превращается в орудие политики. Русский народ создал могущественнейшее в мире государство, величайшую империю». Интересы созидания, поддержания и охранения огромного государства занимают исключительное место в русской истории, «почти не оставалось сил у русского народа для свободной творческой жизни».¹¹

     В «Русской идее» Бердяев пишет: «...может поражать противоречие между русской анархичностью и любовью к вольности и русской покорностью к государству, согласием народа служить образованию огромной империи»¹² Здесь Бердяев отчасти изменил своему принципу антиномичности: с его точки зрения, анархизм перевешивает державность в характере русского народа, мыслитель даже называл его «народом анархическим по основной своей устремленности»¹³, послушание же государственной власти связано лишь с колоссальным терпением и покорностью. Русские люди, по мнению Бердяева, очень остро чувствуют зло и грех любой государственной власти. С таким выводом не были согласны многие. Например, Н.Полторацкий рассуждал так: «В нашей истории действительно были явления анархического порядка, но если бы склонность к анархии была основной чертой русского народа, то, очевидно, у этого народа не было бы великого государства и не было бы почти тысячелетней истории. Кроме того, если даже признать, что у русских есть склонность к анархизму, это не значит, что подобную черту нужно возводить в достоинство и ее культивировать, как это делает Бердяев. Скорее, такую склонность следовало бы признать «великим злом» и всячески с этим злом бороться, как это делал хотя бы Константин Леонтьев».¹⁴ Противоположную точку зрения высказывал и С.Л.Франк, писавший: «Из всех достижений западноевропейской культуры Россия издавна обрела только одно - сильную государственную власть, которая первоначально выросла в ней не из процесса секуляризации и не в борьбе с теократией, а из самых недр православной веры».¹⁵ Бердяев, воспевая анархизм как идеал свободной гармонии и даже как победу Царства Божьего над царством Кесаря, тоже, как и Полторацкий, апеллировал к истории русской мысли. По мнению Бердяева, вся русская интеллигенция 19 века, исповедовала безгосударственный идеал. Он называл имена К.Аксакова, А.Хомякова, М.Бакунина, Л.Толстого. Причислял к анархистам и Достоевского, оговаривая, что он (Достоевский) и сам не совсем понимал, что является анархистом. «Русский пафос свободы был скорее связан с принципиальным анархизмом, чем с либерализмом»¹⁶, - был убежден Бердяев. Из всей истории русской мысли 19 века он назвал лишь одного представителя либерализма - Б.Чичерина, противопоставив его взгляды «русской идее». Либерализм, действительно, не был среди господствующих течений русской мысли.

     Еще одна характерная черта русского характера, считал Бердяев, - эсхатологичность, устремленность к концу, неудовлетворенность реальным земным положением дел. С этим тезисом Бердяева тоже были не согласны многие; известный эмигрантский историк А.А.Кизеветтер, например, писал: «...Н.А.Бердяев хочет изобразить русский народ народом-незадачником в области строительства земной общественности; народом, дух которого всецело устремлен к «концу вещей», к «абсолютным духовным ценностям потустороннего бытия» и совершенно неспособен к созиданию относительных ценностей земной культуры; народом, не умеющим жить, а умеющим лишь грезить о том, как лучше помереть; не могущим создать ничего общественно ценного..., - тогда Н.А.Бердяеву нельзя не поставить на вид того, что с такой характеристикой можно согласиться лишь в том случае, если мы зачеркнем всю историю русского народа и закроем глаза на всю громадную созидательную культурную работу, этим народом в течение его истории совершенную».¹⁷ Эту точку зрения можно обосновать реальными фактами российской истории - например, колонизацией русского севера или Сибири, которую нельзя объяснить эсхатологической устремленностью народа.

     Бердяев давал и другие характеристики русского характера, например, преобладание женского начала над мужским в русской душе. Мужественное начало всегда ожидается извне, поэтому личное не раскрывается в самом русском народе. Именно в этом автор видит причину «вечной зависимости от инородного».¹⁸ В русской истории не было рыцарства, «этого мужественного начала». Бердяев связывает с этим недостаточное развитие личного начала в русской жизни: «Русский народ всегда любил жить в тепле коллектива, в какой-то растворенности в стихии земли, в лоне матери. Рыцарство кует чувство личного достоинства и чести, создает закал личности. Этого личного закала не создавала русская история». 

     Для Бердяева беды России коренятся в  неправильном соотношении в ней  мужского и женского начал,  в  их несоединенности. Безграничная свобода оборачивается безграничным рабством, вечное странничество – вечным застоем, потому что «мужественная свобода не овладевает женственной национальной стихией изнутри, из глубины».¹⁹ Женственность славян делает их мистически чуткими, способными прислушиваться к внутренним голосам. Но исключительное господство женской стихии «мешает им выполнить свое призвание в мире. Для русского мессионизма нужен мужественный дух».²⁰

     Бердяев называет тип Странника как характерный  для России. «Странник – самый свободный человек на земле. Он ходит по земле, но стихия его воздушная, он не врос в землю, в нем нет приземистости. Странник свободен от мира и вся тяжесть земной жизни свелась для него к небольшой котомке на плечах». Бердяев понимает русского человека как свободного духом, не отягощенного бытовыми аспектами жизни. В русском нет «мещанства», ему свойственно бесконечное искание «невидимого града».²¹ Русская душа не знает покоя, она постоянно в поисках абсолютной, божественной правды, она мятежна по своей сути.

     И тут же Бердяев, продолжая тему о  двойственности русского народа,  пишет: «Россия – страна неслыханного сервелизма и жуткой покорности, страна, лишенная сознания прав личности, страна инертного консерватизма, страна крепкого быта и тяжелой плоти».²² Русский человек не хочет выделяться из толпы, его главное желание – быть «как все».

     Характерной особенностью русского человека,  по мнению Бердяева, является то, что он испытывает любовь к русской земле, «многострадальной и жертвенной».²³ Без любви, считает Бердяев, человек бессилен что-то сделать, он не может «совладать» с землей. Именно такое теплое отношение к своей родной земле и привело невозможности восприятия мужского начала, русский дух «был окутан плотным покровом национальной матери». С этим связана и такая черта характера русского человека, как душевность.

     У русского человека совершенно особенное  отношение к честности и святости, «недостаточно сильно сознание того, что честность обязательна для каждого человека, что она связана с честью человека, что она формирует личность».²⁴ Русский человек предъявляет, прежде всего, требование смирения. «Смирение и было единственной формой дисциплины личности». Бесчестность не считается великим злом, если при этом человек смиренен в душе, не гордится, не превозносится над другими. И в самом большом преступлении можно смиренно каяться, мелкие же грехи легко снимаются свечкой, поставленной перед угодником. Обыкновенный русский человек не должен задаваться высокой целью даже отдаленного приближения к идеалу святости – это гордость. Но он поклоняется святым  и святости, связывает с ними свою последнюю надежду, ищет у них заступничества, спасается тем, что русская земля имеет много святынь. «Русский человек может быть отчаянным мошенником и преступником, но в глубине души он благоговеет перед святостью и ищет спасения у святых, у их посредничества».²⁵ Бердяев считает, что это – веками воспитанный дуализм, «вошедший в плоть и кровь», особый душевный уклад, особый путь.

     Все эти особенности русского характера  объясняются географическим положением России, ее территорией. «Географическое положение России было таково, что русский народ принужден был к образованию огромного государства. На русских равнинах должен был образоваться великий Востоко-Запад, объединенное и организованное государственное целое. Огромные пространства легко давались русскому народу, но не легко давалась ему организация этих пространств в величайшее в мире государство, поддержание и охранение порядка в нем. На это ушла большая часть сил русского народа».

ГЛАВА  ТРЕТЬЯ.

Русская идея.

     Наиболее  полным, предельным выражением какого-либо национального типа является, по Бердяеву, идея того или иного народа. Тема «русской идеи» - одна из основных в работах мыслителя, но практически везде в своих книгах и статьях Бердяев давал лишь исторический срез проблемы, нигде не определяя прямо содержание «русской идеи» и свое собственное ее понимание.

     Примеров  расцвета и затухания идей о национальной исключительности мировая история  дает немало, но везде ритм их жизни  совпадает с ритмом изменения  положения страны и народа, почти  всегда они являются тревожным симптомом  проблем (впрочем, так же, как и «бесчувствие национальной совести», говоря словами Г.Федотова, - крайности всегда сходятся). Причем отказ от подобных идей не означает краха национальной культуры, катастрофы государственности и т.п. (того, чем нас постоянно пугают современные «экстремистские» сторонники «русской идеи»), наоборот, речь идет о формировании здорового чувства любви к отечеству. Размытые контуры национальной идеи являются косвенным указанием на ее мифологический характер. О том же свидетельствуют и предлагаемые трактовки «русской идеи». Они откровенно идеальны, почти все они оперируют не «сущим», а «должным», что является достаточно ясным указанием на то, что «русская идея» стала устойчивым мифом национального самосознания. Россия рассматривается как место реализации и материализации принципиально новой, не осуществлявшейся ранее исторической модели (сегодня, например, все чаще говорят о «третьем пути» - не западном и не восточном, не традиционном и не модернистском и т.д.). Причем сложившиеся, наличные формы российской жизни обычно подвергаются достаточно резкой критике, а «подлинная» Россия, которая может стать источником новой реальности, помещается либо в прошлое, либо в будущее. В этом смысле «русская идея» сродни эйдосам Платона, которые, хотя и служат неумалимыми и неизменными «матрицами» вещей, все же никогда не могут воплотиться в них полностью. Так и «русская идея», несмотря на столетия своего существования (в той или иной форме, то затихая, то активизируясь в сознании общества) ни разу не воплотилась в реальность с точки зрения современников. «Русская идея» похожа на ускользающую от человека линию горизонта или на представление о счастье: перебирая в памяти прошедшее, мы найдем в нем много счастливых дней, но как бы хорош ни был день, проживаемый нами сегодня, счастливым мы его назовем, лишь, когда он останется позади. И уж тем более счастливым в нашем представлении могут быть события будущие. Настоящее же всегда воспринимается более критично.

     Вместе  с тем, признание того, что «русская идея» - это устойчивый миф в национальном сознании, отнюдь не отрицает ее значения в определенные моменты истории. К.Юнг, исследуя социальную мифологию с точки зрения психолога, отмечал, что в каждом архетипе содержится высшее и низшее, злое и доброе; поэтому он способен приводить к диаметрально противоположным результатам. Думаю, сегодня развитие «русской идеи» тоже может быть двояким: она может быть лекарством, стимулирующим цивилизационно-историческое самоопределение России, а может стать ядом, если на национальную самобытность станут смотреть как на что-то самодовлеющее. Развитие национальной идеи дало человечеству не только немецкий фашизм, но и реформы Аденауэра в 50-60-х годах; именно национальная идея вдохновляла генерала де Голля (но она породила и крайние формы франкофильства) и т.п. В России национальная идея имеет некоторый позитивный потенциал. История доказывает, что обращения к «великим национальным идеям» (будь то польский мессианизм или «великая сербская идея») всегда появлялись в эпохи кризисов, являясь, с одной стороны, средством первоначальной консолидации нации для преодоления кризисных процессов, а с другой, - симптомом болезни и ложным исходом из нее, направляющим поиски преодоления кризисной ситуации в неэффективное русло национализма и изоляционизма, что является явным анахронизмом в наше время.

     Парадокс  в том, что, несмотря на горы литературы, написанной о «русской идее», она  остается тайной не только для иностранцев, но и для самих русских, которые ее разгадывают уже не одно столетие. Те определения, которые даются русской идее, как правило, не раскрывают ее содержания (например, у Бердяева русская идея - «замысленное Творцом о России», причем эта неопределенная дефиниция является явным продолжением схожего понимания «русской идеи» В.Соловьевым) и, в конечном счете, сводятся к противопоставлению России и Европы, к констатации того, что Россия - это не-Европа, а возможно - и сверх-Европа. В результате, в истории русской мысли часто доминировали не поиски истины, а поиски и обоснование своеобразия российской культуры, причем эта тенденция оживилась и среди современных исследователей отечественной традиции. Сегодня работ, посвященных специфике и отличиям русской философии от других типов философствования, гораздо больше, чем тех, в которых авторы пытаются вписать российскую философскую традицию в мировой контекст. В этом смысле, русская философия всегда была, прежде всего, философствованием о России.