Э.Фромм «Искусство любить»

    Э.Фромм  «Искусство любить»

    Объекты Любви

    Любовь  – это не обязательно отношение  к определенному человеку; это  установка, ориентация характера, которая  задает отношение человека к миру вообще, а не только к одному "объекту" любви. Если человек любит только кого-то одного и безразличен к  остальным ближним, его любовь –  это не любовь, а симбиотический союз. Большинство людей уверены, что любовь зависит от объекта, а  не от собственной способности любить. Они даже убеждены, что, раз они  не любят никого, кроме "любимого" человека, это доказывает силу их любви. Здесь проявляется заблуждение, о котором уже упоминалось  выше, – установка на объект. Это  похоже на состояние человека, который  хочет рисовать, но вместо того чтобы  учиться живописи, твердит, что он просто должен найти достойную натуру: когда это случится, он будет рисовать великолепно, причем произойдет это  само собой. Но если я действительно  люблю какого-то человека, я люблю  всех людей, я люблю мир, я люблю  жизнь. Если я могу сказать кому-то "я люблю тебя", я должен быть способен сказать "я люблю в  тебе все", "я люблю благодаря  тебе весь мир, я люблю в тебе самого себя".

    Мысль, что любовь – это ориентация, которая направлена на всё, а не на что-то одно, не основана, однако, на идее, что не существует различия между  разными типами любви, зависящими от видов объекта любви.

    a. Братская любовь 

    Наиболее "фундаментальный" вид любви, составляющий основу всех ее типов, – это братская любовь. Под ней Фромм понимает ответственность, заботу, уважение, обстоятельное знание другого человеческого существа, желание продлить его жизнь. Об этом виде любви идет речь в Библии, когда говорится: "Возлюби ближнего своего, как самого себя". Братская любовь – это любовь ко всем человеческим существам; ее характеризует полное отсутствие предпочтения. Если я развил в себе способность любви, я не могу не любить своих братьев. В братской любви наличествует переживание единства со всеми людьми, человеческой солидарности. Братская любовь основывается на чувстве, что все мы – одно. Различия в талантах, образовании, знаниях не принимаются в расчет; главное здесь – идентичность человеческой сущности, общность всех людей.

    Ребенок любит своих родителей, потому что  нуждается в них. Истинная же любовь начинает проявляться только в отношении  тех, кого мы не можем использовать в своих целях.

    b. Материнская любовь 

    Материнская любовь – это безусловная самоотдача во имя жизни ребенка и его потребностей. Но здесь должно быть сделано одно важное дополнение. Жизнеобеспечение ребенка имеет два аспекта: один – это забота и ответственность, абсолютно необходимые для сохранения его здоровья и биологического роста. Другой аспект выходит за пределы простого сохранения жизни. Это установка, которая внушает ребенку любовь к жизни, которая дает ему почувствовать, что хорошо быть живым, хорошо быть мальчиком или девочкой, хорошо жить на этой земле! Воздействие матери на ребенка едва ли может быть преувеличено. Материнская любовь к жизни так же заразительна, как и ее тревога.

    Из-за альтруистического, бескорыстного  характера материнская любовь считается  высшим видом любви и наиболее священной изо всех эмоциональных  связей. Представляется все же, что действительным достижением материнской любви выступает не любовь матери к младенцу, а ее любовь к растущему ребенку. Действительно, огромное большинство матерей – любящие матери, пока ребенок мал и полностью зависим от них. Большинство матерей хотят детей, они счастливы, нянча новорожденных и погружаясь в заботу о них. И это несмотря на то, что в ответ ничего не получают от ребенка, кроме улыбки или выражения удовольствия на лице. Эта установка на любовь отчасти коренится в инстинктивной природе, которую можно обнаружить у самок – как животных, так и людей. Но наряду с важностью инстинктивного фактора существуют еще специфически человеческие психологические факторы, ответственные за этот тип материнской любви. Один из них может быть обнаружен в нарциссическом элементе материнской любви. Ввиду того, что ребенок воспринимается как часть ее самой, любовь и слепое обожание матери могут быть удовлетворением ее нарциссизма. Другие мотивации могут быть обнаружены в материнском желании власти или обладания. Ребенок – существо беспомощное и полностью зависимое от ее воли – это естественный объект удовлетворения властолюбия женщины, обладающей собственническими чертами.

    Хотя  эти мотивации встречаются часто, они, вероятно, все же менее важны  и менее всеобщи, чем мотивация, которая может быть названа потребностью трансцендирования. Эта потребность  – одна из основных, коренящаяся  в самосознании человека. Он не удовлетворен своей ролью в сотворенном  мире, так как не может воспринимать себя в качестве игральной кости, наугад брошенной из кубка. Ему необходимо чувствовать себя творцом, выйдя  за пределы пассивной роли созданного кем-то существа. Существует много путей  достижения творческого удовлетворения; наиболее естественный и легкий –  материнская забота и любовь к  собственному творению, т.е. к ребенку. Эта любовь придает значение и  смысл ее жизни, расширяет пределы  ее существования. (В самой неспособности  мужчины удовлетворить потребность  в трансцендировании посредством  рождения детей заключена его  страстная потребность выйти  за пределы себя с помощью творений своих рук и идей.)

    Но  ребенок должен расти. Он должен покинуть материнское лоно, оторваться от материнской  груди, наконец, стать совершенно независимым  человеческим существом. Сама суть материнской  любви – забота о росте ребенка  – предполагает желание, чтобы ребенок  отделился от матери. В материнской  любви два человека, которые были едины, становятся отдельными друг от друга. Мать должна не просто смириться, а именно хотеть и поощрять отделение  ребенка. Именно на этой стадии материнская  любовь возлагает на себя столь трудную  миссию, требующую бескорыстности способности  отдавать все и не желать взамен ничего, кроме счастья любимого человека. Именно на этой стадии многие матери оказываются не способны к настоящей любви. Нарциссическая, властная, с собственнической установкой мать может искренне любить ребенка, пока он мал. Но только лишь женщина, для которой больше счастья в том, чтобы отдавать, чем в том, чтобы брать, личность, обретшая ценность в своем собственном существовании, способная любить своего мужа, других детей, чужих людей, может стать действительно любящей матерью, когда ребенок начнет отделяться от нее.

    Материнская любовь к растущему ребенку, любовь, которая ничего не желает для себя, – это, возможно, наиболее трудная  форма любви из всех достижимых и  наиболее обманчивая из-за легкости, с  которой мать любит свое дитя в  младенчестве.

    c. Эротическая любовь 

    Братская  любовь – это любовь между равными; материнская любовь – это любовь к беспомощному существу. Как бы они ни отличались друг от друга, общее  у них то, что они по своей  природе не ограничиваются одним  человеком. Если я люблю своего брата, я люблю всех своих братьев; если я люблю своего ребенка, я люблю  всех своих детей; более того, я  люблю всех чужих детей, всех, кто  нуждается в моей помощи. Противоположность  обоим этим типам любви составляет эротическая любовь; она жаждет полного  слияния с одним-единственным человеком. Она по самой своей природе  исключительна, а не всеобща; к тому же, вероятно, это самая обманчивая форма любви.

    Прежде  всего, ее часто путают с бурным переживанием "влюбленности", внезапного крушения барьеров, существовавших до определенного момента между двумя чужими людьми. Но, как было отмечено ранее, это переживание внезапной близости по самой своей природе кратковременно. После того как чужой станет близким, нет больше барьеров для преодоления, нет больше ожидания сближения. Любимого человека познаешь так же хорошо, как самого себя. Или, лучше сказать, так же мало, как самого себя. Если бы восприятие другого человека шло вглубь, если бы постигалась бесконечность его личности, то другого человека никогда нельзя было бы познать окончательно – и чудо преодоления барьеров могло бы повторяться каждый день заново. Но у большинства людей знакомство с собственной личностью, а тем более с другими слишком поспешно, слишком быстро исчерпывается. Для них близость утверждается прежде всего через половой контакт. Поскольку отчужденность другого человека они ощущают прежде всего как физическую отчужденность, то физическое единство принимают за достижение близости. Кроме того, существуют другие факторы, которые для многих людей означают преодоление отчужденности. Это возможность поговорить о своей личной жизни, о собственных надеждах и тревогах, проявить свою детскость и ребячливость, найти общие интересы... Даже обнаружить свой гнев, свою ненависть, свою полную неспособность сдерживаться – все принимается за близость. Этим можно объяснить извращенное влечение друг к другу, которое в супружеских парах испытывают люди, кажущиеся себе близкими только тогда, когда они находятся в постели или дают выход своей взаимной ненависти и ярости. Но во всех этих случаях близость с течением времени имеет тенденцию сходить на нет. В результате – попытки сближения с новым, незнакомым человеком. Опять чужой превращается в близкого, опять вспыхивает напряженное и сильное переживание влюбленности, и опять она мало-помалу теряет свою силу и заканчивается желанием очередной победы, следующей любви – в надежде, что она будет существенно отличаться от прежних. Этим иллюзиям в значительной степени способствует обманчивый характер полового желания.

    Половое желание требует слияния, но физическое влечение основывается не только на желании  избавления от болезненного напряжения. Половое желание может быть внушено  не только любовью, но также тревогой и одиночеством, жаждой покорять и  быть покоренным, тщеславием, кроме  того, потребностью причинять боль и даже унижать. Оказывается, половое  желание вызывается или легко  сливается с любой другой сильной  эмоцией. Из-за того, что половое  желание в понимании большинства  людей соединено с идеей любви, они легко впадают в заблуждение, что любят друг друга, в то время  как речь может идти лишь о физическом влечении. Вызванная любовью физическая близость лишена жадности, потребности  покорять или быть покоренным, но исполнена  нежности. В ином случае единство, которое  могло бы быть чем-то большим, чем  оргиастическое преходящее слияние, недостижимо. Половое влечение создает на краткий миг иллюзию единства, однако без любви оно оставляет людей такими же чуждыми друг другу, какими они были прежде. Иногда оно заставляет их впоследствии стыдиться и даже ненавидеть друг друга, потому что, когда иллюзия исчезает, они ощущают свою отчужденность еще сильнее, чем прежде.

    В эротической любви есть предпочтительность, которой нет в братской и материнской  любви. Эта ее сторона требует  более подробного рассмотрения. Часто  предпочтительность эротической любви  неверно интерпретируется как привязанность, основанная на обладании. Нередко можно  найти двух людей, влюбленных друг в  друга и не испытывающих любви  больше ни к кому. На самом деле их любовь – это эгоизм двоих. Два  человека отождествляются друг с  другом и решают проблему одиночества, увеличивая единичную индивидуальность вдвое. Однако будучи изолированными от всего остального человечества, они  остаются отделенными и друг от друга, и каждый из них отчужден от самого себя. Их переживание соединенности  – иллюзия. Истинная любовь делает свой выбор, но в другом человеке она  любит все человечество, все, что  есть живого. Она предпочтительна  только в том смысле, что я могу соединить себя целиком и прочно лишь с одним человеком. Эротическая  любовь исключает любовь к другим только в отношении эротического слияния, полного соединения во всех аспектах жизни, но не в смысле глубокой братской любви.

    Эротическая любовь имеет одну предпосылку: в  сущности, все человеческие существа одинаковы, мы все часть Единства. А раз так, то не должно быть никакой  разницы, кого любить. Любовь должна быть актом воли, решимостью целиком соединить  свою жизнь с жизнью другого человека. В этом – рациональное зерно идеи нерасторжимости брака, как и  обоснование многих форм традиционного  брака (в котором, например, два партнера никогда сами не выбирают друг друга, предоставив выбор своим близким, притом ожидается, что они будут  взаимно любимы и счастливы). Для  современной западной культуры эта  идея оказалась от начала и до конца  неприемлемой. Некоторые считают, что  любовь должна явиться результатом  спонтанной, эмоциональной вспышки, внезапно возникшего непреодолимого чувства. С этой точки зрения важны лишь характерные особенности двух захваченных  порывом индивидов, а не тот факт, что все мужчины – часть  Адама, а все женщины – часть  Евы. Эта точка зрения не желает видеть такой важный фактор эротической  любви, как воля. Любовь к кому-либо – это не просто сильное чувство, это решимость, это разумный выбор, это ответственность, это поступок. Если бы любовь была только чувством, то не было бы основания обещать любить друг друга вечно. Чувство приходит и уходит. Как я могу знать, что  оно останется навечно, если мое  действие не включает разумного выбора и решения?

    Принимая  во внимание все эти точки зрения, можно было бы прийти к заключению, что любовь – это исключительно  акт воли и обязательства и  поэтому в корне безразлично, каковы характеры любовных партнеров. Устраивался ли брак другими или  же стал результатом индивидуального  выбора – если он заключен, то человеческая воля должна гарантировать продолжение  любви. Такой взгляд не учитывает  парадоксального характера человеческой природы и эротической любви. Мы все – Единство, однако каждый из нас – уникальное, неповторимое существо. В наших отношениях с  другими повторяется тот же парадокс. Так как все мы – одно, мы можем  любить каждого человека братской любовью. Но ввиду того, что все мы еще  и различны, эротическая любовь требует  определенных, в высшей степени индивидуальных элементов, которые наличествуют далеко не у всех людей.

    Верны обе точки зрения – и та, что  эротическая любовь – это от начала до конца уникальное влечение двух конкретных людей, и другая, утверждающая: эротическая любовь не что иное, как проявление воли. Или, если выразиться более точно, неверна ни та, ни другая. Мысль о том, что отношения  могут быть легко расторгнуты, если они безуспешны, ошибочна точно так  же, как и идея, провозглашающая, что отношения не должны быть расторгнуты  ни при каких обстоятельствах.

    d. Любовь к себе 

    Широко  распространено мнение, что любить других людей добродетельно, а любить себя – грешно. Считается, что в  той мере, в какой я люблю  себя, я не люблю других, что любовь к себе – синоним эгоизма. Этот взгляд довольно стар в западной философии. Кальвин говорил о любви к  себе как о "чуме". Подобный смысл  заключался и в суждениях З.Фрейда, хотя тот и прибегал к психиатрическим  терминам. Для него любовь к себе – то же, что и нарциссизм: обращение  либидо на самого себя. Нарциссизм являет собой раннюю фазу человеческого  развития; человек же, который в  позднейшей жизни возвращается к  нарциссической стадии, не способен любить; в крайних случаях это ведет  к безумию. Фрейд утверждал, что  если либидо направлено на других людей, то это "любовь", а если на своего носителя, то это "любовь к себе". Следовательно, "любовь" и "любовь к себе" взаимно исключаются  в том смысле, что чем больше первая, тем меньше вторая. Если любить себя плохо, то отсюда следует, что не любить себя добродетельно.

    Прежде  чем начать обсуждение психологического аспекта эгоизма и любви к  себе, следует подчеркнуть наличие  логической ошибки в определении, что  любовь к другим и любовь к себе взаимно исключают друг друга. Если добродетельно любить своего ближнего как человеческое существо, то должно быть добродетелью – а не пороком  – любить и себя, так как я  тоже человеческое существо. Нет такого понятия человека, в которое не был бы включен и я сам. Идея, выраженная в библейском "возлюби  ближнего, как самого себя", подразумевает, что уважение к собственной целостности  и уникальности, любовь к самому себе и понимание себя не могут  быть отделены от уважения, понимания  и любви к другому индивиду. Любовь к своему собственному "я" нераздельно связана с любовью  к любому другому существу.

    Теперь  мы подошли к основным психологическим  предпосылкам, на которых построены  выводы нашего рассуждения. В основном эти предпосылки таковы: не только другие, но и мы сами являемся объектами  наших чувств и установок; установки  по отношению к другим и по отношению  к самим себе не только не противоречивы, но и основательно связаны. В плане  обсуждаемой проблемы это означает: любовь к другим и любовь к себе не составляют альтернативы. Напротив, установка на любовь к себе будет  обнаружена у всех, кто способен любить других. Подлинная любовь –  это выражение созидательности, и она предполагает заботу, уважение, ответственность и знание. Это  не аффект (в смысле подверженности чьему-то воздействию), а активная борьба за развитие и счастье любимого человека, исходящая из самой способности  любить.

    Любовь  к кому-то – это сосредоточение и осуществление способности  любить. Основной заряд, содержащийся в любви, направлен на любимого человека как на воплощение существеннейших  личностных качеств. Любовь к одному человеку предполагает любовь к человеку как таковому.

    Любовь  к людям выступает не следствием, как часто полагают, а предпосылкой любви к какому-то определенному  человеку. Из этого следует, что мое  собственное "я" должно быть таким  же объектом моей любви, как и другой человек. Утверждение собственной  жизни, счастья, развития, свободы коренится  в моей способности любить, т.е. в  заботе, уважении, ответственности  и знании. Если индивид в состоянии  любить созидательно, он любит также  и себя; если он любит только других, он вообще не может любить.

    Считая, что любовь к себе и любовь к  другим в принципе связаны, как мы объясним эгоизм, который, очевидно, исключает  всякий истинный интерес к другим? Эгоистичного человека волнует только собственное "я", он желает всего  хорошего только для себя, чувствует  удовлетворение не тогда, когда отдает, а когда берет. На внешний мир  он смотрит с точки зрения того, что он может получить от него для  себя; такой человек безучастен к  потребностям других людей, он не уважает  их достоинство и целостность. Он в принципе не способен любить. Не доказывает ли это, что интерес к другим и  интерес к самому себе неизбежно  альтернативны? Это было бы так, если бы эгоизм и любовь к себе были тождественны. Но такое предположение как раз  и является тем заблуждением, которое  ведет к столь многим ошибочным  заключениям относительно нашей  проблемы. Эгоизм и любовь к себе ни в коей мере не равнозначны, но прямо противоположны.

    Эгоистичный человек любит себя не слишком  сильно, а слишком слабо, более  того – по сути, он себя ненавидит. Из-за отсутствия созидательности, что оставляет его опустошенным и фрустрированным, он неизбежно несчастен и потому судорожно силится урвать у жизни удовольствия, получению которых сам же и препятствует. Кажется, что он слишком носится с собственной персоной, но в действительности это только безуспешные попытки скрыть и компенсировать свой провал по части заботы о своем "я". З.Фрейд придерживается мнения, что эгоистичный человек влюблен в себя, он нарциссист, раз отказал другим в своей любви и направил ее на собственную особу. Безусловно, эгоистичные люди не способны любить других, но точно так же они не способны любить и самих себя.

    Легче понять эгоизм, сравнивая его с  неестественно жадным интересом  к окружающим, какой мы находим, например, у чрезмерно заботливой матери. Хотя она искренне убеждена, что идеально нежна со своим ребенком, в действительности она испытывает к нему глубоко  подавленную враждебность. Ее интерес  избыточен не потому, что она слишком  любит ребенка, а потому, что вынуждена  компенсировать отсутствие способности  вообще любить его.

    Эта теория природы эгоизма рождена  психоаналитическим опытом изучения "отсутствия эгоизма" – симптома невроза, наблюдаемого у немалого количества людей, которые  обычно обеспокоены не самим этим симптомом, а другими, связанными с  ним, – депрессией, утомляемостью, неспособностью работать, неудачей в любовных делах  и т.п. Это "отсутствие эгоизма" не только не воспринимается как невротический  симптом, но часто кажется спасительной и даже похвальной чертой характера. Человек, лишенный эгоизма, "ничего не желает для себя", "живет  только для других", гордится тем, что не считает себя сколько-нибудь заслуживающим внимания. Его озадачивает, что вопреки своей неэгоистичности  он несчастен и его отношения с близкими людьми неудовлетворительны. Анализ показывает, что полное отсутствие эгоизма – один из его признаков, причем зачастую самый главный. У человека парализована способность любить, или наслаждаться чем-то, он проникнут враждебностью к жизни; за фасадом неэгоистичности скрыт утонченный, но от этого не менее сильный эгоцентризм. Такого человека можно вылечить, только если признать его неэгоистичность болезненным симптомом и устранить ее причину – нехватку созидательности.

    Природа неэгоистичности становится особенно очевидной в ее воздействии на других, а в нашем обществе наиболее часто – в воздействии "неэгоистичной" матери на своего ребенка. Она убеждена, что благодаря этому ее свойству ребенок узнает, что значит быть любимым, и увидит, что значит любить. Результат ее неэгоистичности, однако, совсем не соответствует ее ожиданиям. Ребенок не обнаруживает счастья человека, убежденного в том, что он любим, напротив – он тревожен, напряжен, боится родительского неодобрения и опасается, что не сможет оправдать ожиданий матери. Обычно он находится под воздействием скрытой материнской враждебности к жизни, которую он скорее чувствует, чем явно осознает, и, в конце концов, сам заражается этой враждебностью. В целом воздействие неэгоистичной матери не слишком отличается от воздействия матери-эгоистки; а на деле оно зачастую даже хуже, потому что материнская неэгоистичность удерживает детей от критического отношения к матери. На них лежит обязанность не обмануть ее надежд; под маской добродетели их учат нелюбви к жизни. Если бы кто-то взялся изучить воздействие матери, по-настоящему любящей себя, он смог бы увидеть, что нет ничего более способствующего привитию ребенку опыта любви, радости и счастья, чем любовь к нему матери, которая любит себя.

    Эти идеи любви к себе нельзя сформулировать лучше, чем это сделал М.Экхарт*:

    "Если  ты любишь себя, ты любишь каждого  человека так же, как и себя. Если же ты любишь другого  человека меньше, чем себя, то  в действительности ты не преуспел  в любви к себе, но если ты  любишь всех в равной мере, включая и себя, ты будешь любить  их как одну личность, и личность  эта есть и Бог, и человек.  Следовательно, тот великая и  праведная личность, кто, любя  себя, любит всех других одинаково".

    * М.Экхарт (ок. 1260-1327) – немецкий мистик.

    e. Любовь к Богу 

    Выше  утверждалось, что основу нашей потребности  в любви составляет переживание  одиночества и вытекающая отсюда потребность преодолеть тревогу  одиночества посредством объединения. Религиозная форма любви, которая  называется любовью к Богу, в психологическом  смысле не есть чем-то отличным. Она  тоже берет начало в потребности  преодолеть отчужденность и достичь  единства. Действительно, любовь к Богу имеет так же много различных  свойств и аспектов, как и любовь к человеку, и в значительной мере мы находим здесь те же самые различия.

    Во  всех теистических религиях, будь то политеистические или монотеистические религии, Бог  означает высшую добродетель, самое  желанное благо. Следовательно, специфическое  значение Бога зависит от того, что  составляет наиболее желанное благо  для человека. Осмысление понятия  Бога должно, поэтому начинаться с анализа структуры характера человека, который поклоняется Богу.

    Развитие  рода человеческого, насколько мы знаем, можно характеризовать как отрыв  человека от природы, от матери, от уз крови  и земли. В начале человеческой истории  человек, уже, будучи лишен первоначального единства с природой, все еще пытается удержать эти первоначальные связи. Цепляясь за них, он ищет безопасности, все еще чувствуя тождество с миром животных и растений. Во многих примитивных религиях животное превращается в тотем: в наиболее торжественных религиозных действах и во время войны надеваются маски зверей и птиц; животным поклоняются, как Богу. На более поздней стадии развития, когда человеческое умение уже развилось до уровня ремесла и искусства, когда человек не зависит исключительно от даров природы, которые находит, и животных, которых убивает, он превращает в Бога продукты своих собственных рук. Это стадия поклонения идолам, сделанным из глины, дерева или золота. Человек проецирует свои собственные силы и умения на сделанные им вещи; так, в отчужденной форме, он поклоняется своей собственной доблести, своим способностям. На еще более зрелой фазе развития человек придает своим богам форму человеческих существ. Вероятно, это могло случиться только тогда, когда посредством самосознания он открыл себя как высшую и достойнейшую "вещь" в мире. На этом этапе почитания антропоморфного Бога мы обнаруживаем две тенденции. Одна исходит из женской или мужской природы Бога, другая отталкивается от уровня достигаемой человеком зрелости, уровня, который определяет природу его богов и природу его любви к ним.

    Согласно  решающим открытиям И.Бахофена* и  Л.Моргана** в середине XIX в., вряд ли можно сомневаться, что матриархальная фаза религии предшествовала патриархальной, по крайней мере, во многих культурах. На матриархальной стадии Высшим Существом  была мать. Она – богиня, наиболее авторитетное лицо в семье и обществе. Чтобы понять природу матриархальной религии, нам достаточно вспомнить, что было сказано о сущности всеобъемлющей  материнской любви. Материнская  любовь безусловна, следовательно, ее нельзя проконтролировать или вызвать  извне. Обладание ею наделяет человека чувством блаженства, ее отсутствие вызывает ощущение потерянности и отчаяния. Так как мать любит своих детей, потому что они ее дети, а не потому, что они хорошие или послушные, то материнская любовь основана на равенстве. Все люди равны, потому что  все они – дети Матери-Земли. Следующая  стадия человеческой эволюции, о которой  мы уже имеем достоверное знание, – это патриархальная фаза. В  этот период мать утрачивает свое высшее положение и Высшим Существом  становится отец – как в религии, так и в обществе. Природа отцовской  любви такова, что отец выдвигает  определенные требования, устанавливает  принципы и законы и его любовь к потомству зависит от их выполнения. Отец любит лучшего сына, который  похож на него, который наиболее послушен и подходит для того, чтобы  стать его преемником и унаследовать его имущество. (Развитие патриархального  общества шло рука об руку с развитием  частной собственности.) Вследствие этого патриархальное общество иерархично. Равенство между братьями уступает место соперничеству и взаимной борьбе. Возьмем ли мы индийскую, египетскую или греческую культуру, культуру еврейско-христианскую или культуру исламской религии, везде мы имеем  дело с патриархальным миром, с его  мужскими богами, над которыми царствует  один главный Бог, или где элиминированы  все боги, за исключением Единственного Бога. Однако так как желание материнской любви не может быть искоренено из сердца человека, трудно удивляться тому, что фигура любящей матери никогда не была полностью устранена из пантеона. В иудейской религии опять вводится материнский аспект божества, особенно в различных течениях мистицизма. В католической религии мать символизирует церковь и Деву-Богородицу. Даже протестантизмом фигура матери не была полностью изгнана, хотя она и остается скрытой. Лютер своим основным принципом, установил: что бы ни делал человек, он не может этим добыть любви Бога. Любовь Бога – благодать, религиозная установка – вера в эту благодать и пребывание малым и беспомощным; благие дела не могут повлиять на Бога или заставить Бога любить нас, как постулирует католическая доктрина. (Мы можем распознать в католической концепции добрых дел часть патриархальной картины: я могу добыть отцовскую любовь послушанием и исполнением его приказов.) С другой стороны, лютеранская доктрина косвенно несет в себе матриархальный элемент. Материнская любовь не может быть добыта: или она есть, или ее нет. Все, что я могу сделать, – это иметь веру (как говорит Псалмопевец: "Ты тот, кто дал мне веру, когда я пребывал еще у груди матери моей"), и обратиться в беспомощного, бессильного ребенка. Но особенность лютеранской веры состоит в том, что фигура матери исключена из очевидной картины и заменена фигурой отца; вместо определенности, достигаемой чувством, что ты наверняка любим матерью, парадоксальной чертой протестантизма становится напряженное сомнение, надежда на безусловную любовь отца.

    Патриархальный  аспект заставляет меня любить Бога как  отца: я признаю, что он справедлив и суров, что он карает и вознаграждает, наконец, что он изберет меня как  своего возлюбленного сына, как бог  избрал Авраама, как Исаак избрал Иакова, как Бог отметил избранный  народ. В матриархальном аспекте  религии: я люблю Бога как всеобъемлющую  мать, я верю в ее любовь, и, пусть  даже я беден и бессилен, пусть  даже я согрешил, она будет любить меня, она не предпочтет мне никого другого из ее детей; чтобы бы ни случилось со мной, она спасет меня, убережет меня, простит меня. Нет  нужды говорить, что моя любовь к Богу и любовь Бога ко мне нераздельны. Если Бог – это отец, он любит  меня как сына, и я люблю его  как отца. Если Бог – мать, ее и  моя любовь определяются этим.

    В начале развития мы находим деспотического, жестокого Бога, который считает  созданного им человека своей собственностью и имеет право делать с ним  все что угодно. Это та стадия религии, на которой Бог изгоняет человека из рая, чтобы тот не вкушал от древа познания добра и зла  и не мог сам стать Богом; это  этап, на котором Бог желает при  помощи потопа уничтожить род человеческий, потому что никто из людей не любезен  ему, за исключением любимого сына Ноя; это этап, на котором Бог требует  от Авраама, чтобы тот убил своего единственного возлюбленного сына Исаака, высшим актом послушания доказав  свою любовь к Богу. Но одновременно начинается новый этап: Бог заключает  с Ноем договор, в котором обещает  никогда не уничтожать человеческий род. Он ограничивает себя не только своими обещаниями, но также и собственным  принципом, принципом справедливости, и на этой основе Бог должен уступить требованию Авраама пощадить Содом, если в нем найдется хотя бы десять праведников. Но развитие идет дальше, чем превращение Бога из фигуры деспотического племенного вождя в любящего отца, который ограничивает себя принципами, им самим постулированными. Оно идет в направлении превращения Бога из фигуры отца в символ его принципов, принципов справедливости, истины и  любви. Бог – это истина, Бог  – это справедливость. В этом развитии Бог перестает быть личным существом, отцом. Он стал символом принципа единства в разнообразии явлений, воображаемым образом цветка, который вырастает  из духовного семени в человеке. Бог не может иметь имени. Имя  всегда обозначает вещь или личность, нечто конечное. Как может Бог  иметь имя, если он не личное существо и не вещь?

    Наиболее  поразительный случай этой перемены обнаруживается в библейской истории  откровения Бога Моисею. Когда Моисей сказал Богу, что евреи не поверят, что его послал Бог, пока он не скажет им имя Бога (как могли идолопоклонники понять безымянность Бога, если сама сущность идола в том, чтоб иметь имя?), то Бог пошел на уступки. Он сказал Моисею: "Я – сущий, вот мое имя". "Я сущий" означает, что Бог не конечен и не личность, и не "существо". Наиболее адекватный перевод этой фразы: скажи им, что "мое имя – безымянность". Запрещение создавать какой-либо образ Бога, произносить его имя всуе, наконец, вообще произносить его имя имеет ту же самую цель, что и освобождение человека от идеи, что Бог – это отец, что он личность. В последующем теологическом развитии эта идея была преобразована в утверждении, что Богу нельзя придавать никакого позитивного атрибута. Сказать о Боге, что он мудрый, сильный, благий, – это опять же представить его как личность; большее, что я могу сделать, – это сказать, чем Бог не является, констатировать негативные атрибуты, постулировать, что он не ограниченный, не немудрый, не несправедливый. Чем больше я знаю, что Бог – это не, тем больше мое знание о Боге.