Эмпириокритицизм или махизм, неопозитивизм и постпозитивизм

1

Новый всплеск интереса к  позитивизму пришелся на конец XIX века. Теперь им увлеклись не только философы, но и физики. Лидером позитивизма в этот период становится австрийский физик Эрнст Мах (1838–1916), который придает позитивизму новую форму, получившую название махизм или эмпириокритицизм. Вместе с Махом идеи позитивизма в этот период разрабатывали немецкий физикохимик В. Ф. Оствальд, швейцарский философ, создатель эмпириокритицизма (что значит «критика опыта») Р. Авенариус, французский физик П. Дюгем (Дюэм), русские философы А. А. Богданов, П. С. Юшкевич и другие.

Швейцарский философ, один из основоположников такого философского направления как «эмпириокритицизм» (в переводе с греческого означает: «критика с позиций опыта»).

Рихард Авенариус, в отличие от других философов, за базовую модель познания принимает не личность, не её мышление, не материю и даже не сам объект изучения, а связку: опыт восприятия / познания человеком объекта изучения. (Иногда это называется концепцией «принципиальной координации», суть которой состоит в том, что признаётся нерасторжимая связь познающего субъекта и среды, то есть: «Без субъекта нет объекта и без объекта нет субъекта»).

Замечу, что философ пытался  решить давно известную проблему: восприятие человека действительности может быть сильно искажено (это  хорошо известно, например, криминалистам  и судьям, которые допрашивают  свидетелей…). Ранее о проблеме искажений  в человеческом восприятии писали Джордж Беркли, Дэвид Юм, Джон Милль и  многие другие…

Агностицизм – это  «… есть высоко развитое детище ветхой мысли, заметно влиявшей уже в древности, и подавляюще проявившей себя в средние века. Теперь эта старая вредная идея готова замедлить рост свежих побегов нашей жизни. Эта идея - мысль о бессилии, об ограниченности человеческого духа. Средневековые богословы из всех сил старались доказать ничтожество всех человеческих помышлений и деяний, потому что этим воспитывалась жажда милостей неба. Человек не в состоянии построить своими силами моста к своему блаженству, он может получить его только силой благодати, это основная мысль блаженного Августина,  реабилитированная реформацией, постепенно подчинила себе философию. Кант целиком остаётся во власти этой схоластики: мышление бессильно постичь мир – «вещь в себе», – самая важная задача философии определить границы познаваемого…»

Автор эмпириокритицизма  искал философские способы (нашёл  он их или нет – другой вопрос) «очистки опыта» от посторонних привнесений… Его цель - «чистый опыт».

      В 1876 году Рихард Авенариус опубликовал книгу: Философия как мышление о мире по принципу наименьшей меры сил.

Здесь Рихард Авенариус выдвинул принцип «экономии мышления» в акте познания. Он писал:

«В случае присоединения  новых впечатлений душа сообщает своим представлениям возможно меньшее  изменение; или, другими словами: после 

2

новой апперцепции содержание наших представлений оказывается возможно более сходным с их содержанием до этой апперцепции […] На новую апперцепцию душа затрачивает лишь ровно столько сил, сколько необходимо, а в случае множества апперцепций она отдаёт предпочтение той, которая совершает ту же работу с меньшей затратой силы».

Но, вероятно, наиболее известное  сочинение Рихарда Авенариуса: Критика чистого опыта / Kritik der reinen Erfahrung,  было опубликовано в 1888-1900 годах.

Согласно Авенариусу, «любая область нашей среды устроена так, что индивиды на определенном этапе познания говорят: «Это следует проверить». Если же, по мысли Авенариуса, «среда – предпосылка утверждения, то последнее полагается как опыт». Содержанием утверждения в таком контексте выступает «испытанное». Критикуя «чистый опыт», Авенариус призывает возвратиться к «естественному понятию мира», постулирующему наличие индивидов, элементов окружающей среды, а ещё – множественность актуальных отношений между всеми ними («закон жизненного ряда»). По версии Авенариуса, содержание опыта «естественного понятия мира» включает в себя то, что есть данное из меня, из соответствующей среды и из зависимостей между фрагментами опыта. Сопряженная же с данным опытом гипотеза наделяет движения моих близких определенным значением – точнее, трактует их /движения / как высказывания.

А. разработал учение об «эмпириокритической принципиальной координации», уловив надобность естествознания в философском обосновании новых научных картин исследуемой действительности, идеалов и норм теоретического объяснения. По замыслу Авенариуса, учение о «принципиальной координации» должно было вскрыть вероятность для преодоления дуализма физического и психического, отрыва наук о природе от наук о человеке, открыть результат воздействия познавательных субъекта, средств наблюдения и т.п. на образ исследуемого объекта. По Авенариусу, индивид и среда противопоставлены, но они оба как действительности принадлежат одному опыту – то, что описывает критик, сущность интеракция или взаимодействие среды и нервной системы индивида. «Исходный ближний» и «близкий ближний», по схеме А., принимают некоторую составную количество окружающей среды за количественно единую для них обоих и называют ее «киноварью». Как писал А.: «Я называю человеческого индивидуума, как (относительно) постоянного члена некоторой эмпириокритической принципиальной координации, центральным членом последней; а составную доля окружающей среды – безразлично, будет ли она опять-таки человеком или деревом, – называю противоположным членом... Некоторая же составная доля моей окружающей среды – ближний – есть центральный член некоторой принципиальной эмпириокритической координации». Различие между физическим и психическим оказывалось не принципиальным. Познание, в конечном счете, может интерпретироваться как адаптационный ход биологического порядка, как операция «восстановления равновесия», как субъективная окраска элементов среды. Наше «Я», в соответствии Авенариуса, ни чуточки не наделено категориальными структурами (в различие от мнения Канта): комплекс наших представлений сущность плод нашей успешной адаптации к среде. Основанием адекватного теоретического

3

объяснения Авенариуса считал принцип «экономии мышления», обусловленный: а) природой мышления как продукта прогрессивного приспособления к среде («мышление как наибольший итог при наименьшей мере силы»); б) функцией философии как «критики чистого опыта» – элиминирование из культурной сферы излишних ее фрагментов типа материализма или спиритуализма. Исходный принцип учения Авенариуса – нерасторжимое единство «системы С» или центрального члена, и «системы R» или противочлена, т.е. субъекта и объекта («без субъекта нет объекта и без объекта нет субъекта»). Общее понятие, под которое, соответственно Авенариусу, разрешается подвести все сущее и которое не может быть подведено ни под какое другое больше общее понятие – это «ощущение». В картине мира понятию ощущения Авенариус отводил ключевую образ. Учение Авенариуса о «принципиальной координации» не смогло зайти в теоретическое основание естественных наук того времени, так как не признавало независимого существования объективной действительности, а ещё излагалось (как и вся философия Авенариуса) избыточно тяжеловесным и запутанным языком. Мах предлагал более того сотворить особый толковый словарь философии Авенариуса.

К сожалению, труды Р. Авенариуса были написаны усложнённым языком, с использованием специфической авторской терминологии. Это было причиной того, что популярность эмпириокритицизм приобрёл позже, благодаря сочинениям физика Эрнста Маха.

Почему же в конце XIX века вдруг опять стал моден позитивизм? Почему философские идеи физика Маха приобрели столь широкую популярность? Конечно, этому были свои причины и главная среди них заключалась в кризисе классической физики. До середины XIX века основой, фундаментом физики была механика, более того, она считалась фундаментом всего естествознания. Все явления, изучаемые естественными науками, должны были так или иначе сводиться к механическому движению, толчку, удару. Только тогда они считались понятыми и объясненными. Мир представлялся чем-то вроде очень сложных и больших механических часов, и ученые были убеждены в том, что сущность, причина каждого явления должна быть механической, и, чтобы объяснить явление, нужно найти те пружины, колесики, соударения и толчки, которыми оно обусловлено. И до середины XIX века это в общем-то получалось.

Однако электромагнитные явления, изучение которых было начато М. Фарадеем, никак не удавалось свести к механическим процессам. В 60-е годы Дж. Максвелл сформулировал систему математических уравнений, описывающих электромагнитные явления, однако с точки зрения механистического объяснения эти явления оставались непонятными. К концу XIX века резко возрастает количество открытых наукой явлений, которым невозможно было дать объяснение с позиций механики:

— в 1895 году были открыты  рентгеновские лучи;

— в 1896 году обнаружена естественная радиоактивность;

— в 1897 году был открыт электрон, установлены его масса и заряд;

— в 1899–1900 годы было экспериментально доказано существование давления света;

4

— в 1900 году появилось понятие  кванта энергии.

Таким образом, конец XIX века — переломная эпоха в развитии науки, когда она открыла для  себя новое огромное поле исследований. Естественно, что первая задача состояла в том, чтобы описать и как-то классифицировать новые явления. Оказалось, что их трудно или даже невозможно объяснить обычным механическим путем. Что же, значит и не надо заниматься поисками объяснений! Для науки достаточно дать точное математическое описание исследуемых феноменов, как это  сделал Максвелл для электромагнитных явлений.

Таким было умонастроение  ученых того периода. Философия Маха выразила это умонастроение, поэтому  она оказалась столь популярна  на рубеже веков. Однако она быстро потеряла свою привлекательность, когда  ученые приступили к созданию таких  объяснительных теорий для новых  явлений, которые уже не носили механического  характера.

Эрнст Мах родился в  Австро-Венгрии, в местечке Турас, ныне Туржани, находящемся на территории современной Чехии. С раннего возраста он обнаружил блестящие способности к наукам и уже в 1864 году, 26 лет от роду, получил должность профессора физики в университете города Граца. Через три года молодого ученого приглашают в Пражский университет. Здесь он и провел большую часть своей творческой жизни сначала в качестве профессора физики, а затем — ректора этого университета. Лишь на склоне лет, в 1895 году Мах принимает предложение возглавить кафедру натуральной философии в Венском университете. К этому времени он отошел от физики и почти полностью погрузился в философию. Он оставил заметный след в физике: вошли в учебники понятия «конус Маха», «число Маха», «принцип Маха». Его критика основных понятий классической механики подготовила почву для создания теории относительности и оказала влияние на одного из ее создателей — А. Эйнштейна. Однако в историю развития человеческой мысли Э. Мах вошел не столько как физик, сколько как создатель и глава философской школы.

Основные идеи философии  Маха весьма просты. Мир, с его точки  зрения, состоит из элементов, которые  представляют собой соединение физического  и психического. Поэтому в отношении  физического мира и человеческого  сознания эти элементы нейтральны: они не включаются полностью ни в  первый, ни во второе. Эти элементы однородны, равнозначимы, среди них нет более важных, более фундаментальных или существенных: «…весь внутренний и внешний мир составляются из небольшого числа однородных элементов…». Учение о нейтральных элементах мира должно было, по мысли Маха, преодолеть крайности материализма и идеализма и разрешить противоречия между этими направлениями в философии.

Поскольку все элементы мира абсолютно равноправны, между ними нет отношений «сущности —  явления», «причины — следствия». Связи  в природе не настолько просты, чтобы каждый раз можно было указать  на одну причину и одно следствие, «в природе нет причины и нет  следствия. Природа нам только раз  дана. Повторения равных случаев, в  которых А было бы всегда связано с В, т. е. равные результаты при равных условиях, т. е. сущность связи между причиной и следствием, существуют только в абстракции, которую мы предпринимаем в

5

целях воспроизведения фактов». Единственный вид отношений, существующий между элементами, — это функциональные отношения. В самом общем виде их можно определить как отношения координированного изменения, возникновения или сосуществования явлений. В функциональном отношении изменение, возникновение или существование одной из его сторон сопровождается определенным изменением, возникновением или существованием другой стороны. Именно сопровождается, а не вызывается, ибо ни одна из сторон этого отношения не является определяющей. Такие отношения действительно существуют — в этом Мах прав. Однако ими отнюдь не исчерпываются все объективные отношения между вещами и явлениями, изучаемые наукой, в частности к ним не принадлежат причинно-следственные отношения.

Поскольку между элементами мира нет отношений «сущности  — явления», «причины — следствия», а есть лишь функциональные отношения, постольку и в познании следует  считать устаревшими такие понятия, как причина, вещь в себе, сущность и «заменить понятие причины  математическим понятием функции…». «Преимущество  понятия функции перед понятием причины, — писал Мах, — я вижу в том, что первое заставляет быть точным и что в нем нет неполноты, неопределенности и односторонности последнего. Действительно, причина представляет собой примитивное временное понятие, которым можно пользоваться лишь в силу необходимости». За понятием причины он сохраняет лишь литературное и бытовое применение, а из науки оно должно быть изгнано.

Следствием такого плоскостного видения мира, при котором в  нем усматривают лишь однородные элементы и функциональные связи  между ними, является дескриптивизм в теории познания, при котором все функции познания, в том числе и научного, сводятся к описанию. И это понятно, ибо если из мира изгоняются закон и сущность, то объяснение и предсказание оказываются невозможными. «Описания… — утверждает Мах, — сводятся к определению численных величин одних признаков на основании численных величин других признаков при помощи привычных численных операций». Это и есть идеал научного знания. «Но пусть этот идеал достигнут для одной какой-нибудь области фактов. Дает ли описание все, чего может требовать научный исследователь? Я думаю, что да!

Описание есть построение фактов в мыслях, которое в опытных  науках часто обусловливает возможность  действительного описания… Наша мысль составляет для нас почти полное возмещение факта, и мы можем в ней найти все свойства этого последнего».

Последовательно развивая эту  точку зрения, Мах и научные  понятия истолковывает как «определенный  род связи чувственных элементов». И законы науки оказываются не более чем описаниями: «Великие общие  законы физики для любых систем масс, электрических, магнитных систем и  т. д. ничем существенным не отличаются от описаний». Точно так же истолковывается  и научная теория: «Быстрота, с  которой расширяются наши познания благодаря теории, придает ей некоторое  количественное преимущество перед  простым наблюдением, тогда как  качественно между ними никакой  существенной разницы нет ни в  отношении происхождения, ни в отношении  конечного результата».

6

Причем теория оказывается  худшим видом описания, ибо она  дальше всего отстоит от объекта. Однако мы вынуждены пользоваться теориями, поскольку они в сокращенном  и сжатом виде аккумулируют в себе огромные множества отдельных описаний, которые трудно было бы запомнить  и воспроизвести. В использовании  теорий проявляется принцип экономии мышления, который Мах считал фундаментальным  принципом, регулирующим развитие человеческого  познания.

Махизм, или второй позитивизм, был порожден кризисом классического  естествознания. Однако ученые скоро  оправились от шока, вызванного открытием  целой лавины новых непонятных явлений, и приступили к поискам новых  средств объяснения и понимания, к созданию соответствующих теорий, а философия Маха быстро потеряла своих сторонников.

Неопозитивизм сложился как  третья историческая форма позитивизма  в начале 20-ых годов ХХ в. в Австрии, Англии и Польше. В первые десятилетия он был известен под названием «логический позитивизм», а оформился как течение в Венском кружке логиков – философов в 1923 г. под руководством Морица Шлика (1882-1935). В кружок входили Р.Карнап, О.Нейрат, Ф.Вайсман и др. Большое влияние на участников кружка оказал Людвиг Витгенштейн. После оккупации Европы фашистами многие неопозитивисты эмигрировали в Англию или США (А.Тарский, Я.Лукасевич, К.Айдукевич и др.). В Англии неопозитивизм развивался как аналитическая философия Дж.Мура и Б.Рассела.

В неопозитивизме еще больше сужаются функции философии, усиливается  отрицательное отношение к мировоззренческой  проблематике. Философия полностью  отождествляется с методологией науки, главная задача которой видится  в анализе естественных и искусственных  языков. Неопозитивизм стремился  построить идеальные логические модели эмпирико-научных рассуждений. Он превращает философию в формальную логику, где главное – анализ языка. Анализ понимается как уточнение  языковых выражений путем их преобразо-вания и прояснения. Категория «значение» является главной в неопозитивизме, поскольку «прояснить» означает уточнить выражения. Принадлежность высказываний к определенному классу значений осуществляется путем проверки, верификации.

Отличительной чертой неопозитивизма является его антиисторизм в исследовании науки. Рост знания осуществляется путем накопления эмпирических данных, которые могут быть перекомпонованы благодаря созданию новых схем логического анализа.

Неопозитивизм имел и положительное  влияние на развитие философии, поскольку  он привлек внимание ученых к философским  функциям языка, показал его огромную роль в познании и человеческой практике. Принцип верификации заставил философов  ХХ в. более требовательно отнестись  к доказательности философских  положений, к четкости и определенности мышления, к проблеме функции знаков, к изучению формально-логической структуры  науки ХХ в.

Итак, неопозитивистская  логика сосредоточила свое внимание исключительно на готовых результатах  научного знания, функциони-рование же всех этих 11результатов, а тем более их развитие совершенно не принимались во внимание. Это все явилось основанием и причиной появления следующей формы позитивизма – постпозитивизма.

Логический позитивизм - ранняя форма аналитической философии, одно из основных философских направлений  первой половины ХХ в.

Логический позитивизм претендовал  на анализ и решение актуальных философскометодологических проблем, выдвинутых в ходе научной революции начала ХХ в. (см. парадигма): роли знаково-символических средств научного мышления, соотношения теоретического аппарата и эмпирического научного базиса, природы и функции математизации и формализации знания. Противопоставляя науку философии, логические позитивисты считали, что единственно возможным знанием является лишь научное знание. Традиционные вопросы философии они объявляли бессмысленными псевдопроблемами на том основании, что те формируются с помощью терминов, которые сами являются псевдопонятиями, поскольку не поддаются проверке, - это относилось к таким основополагающим понятиям традиционной философии, как, например, свобода, бытие, субстанция, дух, материя.

Предметом философии в  научной парадигме логический позитивизм должен был стать язык, прежде всего - язык науки как способ выражения знания, а также деятельность по анализу этого знания (ср. прагматизм) и возможности его выражения в языке.

Основные идеи логического позитивизма систематизировались в рамках деятельности Венского логического кружка, куда входили известные философы и математики Мориц Шлик, Отто Нейрат, Фридрих Вайсман, Рудольф Карнап. Эти идеи стали особенно популярными в 1930-е гг. в кругах научной интеллигенции: сведение философии к логическому анализу языка науки, принцип верификационизма, трактовка логики и математики как формальных преобразований в языке науки.

В своих построениях члены  Венского кружка опирались на некоторые  базовые построения "Логико-философского трактата" Людвига Витгенштейна (1921). Однако мысли Витгенштейна о языке были гораздо более глубокими и многогранными и зачастую вульгаризировались в логическом позитивизме.

Витгенштейн писал: "4.002 (...) Язык переодевает мысли. Причем настолько, что внешняя форма одежды не позволяет судить о форме облаченной в нее мысли; дело в том, что внешняя форма одежды создавалась с совершенно иными целями, отнюдь не для того, чтобы судить по ней о форме тела. (...)

4.003 Большинство предложений  и вопросов, трактуемых как философские, не ложны, а бессмысленны. Вот почему на вопросы такого рода вообще невозможно давать ответа, можно лишь устанавливать их бессмысленность.

Большинство предложений  и вопросов философа коренится в  нашем непонимании логики языка. (...)

Неудивительно, что самые  глубокие проблемы - это вообще не проблемы.

4.0031 Вся философия - это "критика языка".

Говоря о роли философии, Витгенштейн писал: "4.111 Философия не является одной из наук.

8

  (Слово "философия" должно обозначать нечто стоящее под или над, но не рядом с науками). 

4.112 Цель философии - логическое  прояснение мысли.

Философия - не учение, а деятельность.

Философская работа, по существу, состоит из разъяснения.

Результат философии - не "философские  предложения", а доступная ясность  предложения.

Мысли, обычно как бы туманные и расплывчатые, философия призвана делать ясными и отчетливыми".

И наконец:

"6.53 Правильный метод  философии, собственно, состоял бы  в следующем: ничего не говорить, кроме того. что может быть сказано, то есть кроме высказываний науки, - следовательно, чего-то такого, что не имеет ничего общего с философией. А всякий раз, когда кто-то захотел бы высказать нечто метафизическое, доказывать ему, что он не наделил значением определенные знаки своих предложений. Этот метод не приносил бы удовлетворения собеседнику - он не чувствовал бы, что его обучают философии, - но лишь такой метод был бы безупречно правильным".

Однако уже в конце 1930-х гг. обнаружилось, что та революция  в философии, основным стержнем которой  была редукция метафизики к логике, не оправдалась. Идеальный научный  язык, который стремились построить  логические позитивисты, оказался не только невозможным, но и ненужным. Как писал  Витгенштейн позднее в "Философских исследованиях", говорить на идеальном языке так же невозможно, как ходить по идеально гладкому льду.

Классические метафизические проблемы оказались значимыми не только для осмысления человеческой жизнедеятельности, но я для анализа  эпистемологических вопросов. Выяснилось, что в структуре научных теорий имеются метафизические высказывания, которые невозможно свести к "протокольным предложениям" опыта и верифицировать. Принцип верификации требует, чтобы "предложения" всегда сравнивались с "фактами". Но что такое факт? Допустим, что это какое-то положение вещей в мире. Но мы хорошо знаем, как трудно бывает выяснить истинное положение дел, добраться до так называемых твердых, упрямых фактов. Юристы могут рассказать, насколько противоречивы бывают сообщения свидетелей какого-либо происшествия, какая масса субъективных наслоений имеется в любом описании и в восприятии того или иного объекта. Недаром есть даже поговорка: "Врет, как очевидец". Если фактами считать различные вещи, группы этих вещей и т.д., то мы никогда не будем гарантированы от ошибок. Даже такое простое предложение, как "это есть стол", далеко не всегда достоверно, ибо может быть и так, что то, что имело вид стола, на самом деле есть ящик, доска, верстак или мало ли что еще. Строить науку на таком ненадежном фундаменте было бы слишком легкомысленно.

В поисках более достоверных  фактов логические позитивисты пришли к выводу о том, что надо элементарное предложение относить к такому явлению, которое не может нас подвести. Они думали, что таковы чувственные  восприятия или "чувственные содержания", "чувственные данные" или "Sense-data". Говоря,

9

что "это есть стол", я могу ошибаться, ибо то, что я  вижу, может быть, вовсе не стол, а  какой-то другой предмет. Но если я скажу: "Я вижу продолговатую коричневую полосу", то тут уже никакой ошибки быть не может, так как это именно то, что я действительно вижу.

Значит, чтобы верифицировать любое эмпирическое предложение, надо свести его к высказыванию о наиболее элементарном чувственном восприятии. Такие восприятия и будут теми фактами, которые делают предложения  истинными.

В то же время единственный признак факта - это то, что он воспринимается. Для логических позитивистов все эмпирические предложения относятся в конечном счете к нашим чувственным содержаниям или, говоря короче, к ощущениям. Как писал А.Айер, "...предложения о материальных объектах должны быть переведены в предложения о чувственных содержаниях" .

Итак, если мы можем сравнить предложение с действительностью, то есть указать метод его проверки, то такое предложение будет осмысленным, если мы не сможем этого сделать, то мы произносим слова, лишенные смысла. Возьмем такие примеры:

"Идет дождь" - чтобы  проверить его, достаточно выглянуть  в окно и посмотреть.

"Под столом сидит  кошка" - надо заглянуть под  стол и увидеть или не увидеть  там кошку.

Постепенно логический позитивизм сменяется аналитичеекой философией (лингвистической философией), целью которой было не построение идеального языка, а анализ естествевного языка, такого, каков он есть.

Самое влиятельное из этих направлений - это так называемая философия лингвистического анализа, доминирующая в послевоенные годы в  философской жизни Англии (представители  этого направления имеются и  в США). Значительное влияние на формирование идей лингвистического анализа оказал английский философ Дж. Мур. Однако развернутая формулировка принципиальных установок этого направления, так же как создание техники анализа, принадлежит Л. Витгенштейну, которого по праву можно считать основателем этой философии (во второй период его философской деятельности - в 30-40-е годы). Наиболее крупные се представители - Дж. Уиздом, Дж. Райл, Дж. Остин.

Лингвистический анализ сознательно  противопоставляет себя логическому  позитивизму. Это выразилось в принципиальном отказе лингвистических аналитиков от верификационной теории значения (что позволило избежать некоторых явно абсурдных выводов субъективистского эмпиризма), в неприятии тезиса о том, что научное рассуждение является идеальной моделью всякого осмысленного рассуждения, в непризнании позитивистского отождествления осмысленных и информативных высказываний (которое означало в рамках доктрины логического эмпиризма квалификацию моральных, эстетических и прочих оценочных высказываний, а также высказываний - команд, просьб, советов и т. д., в качестве логически бессмысленных), в отказе от логико-позитивистского редукционизма, т. е. от тезиса о возможности сведения значения высказываний одного типа к значению высказываний другого типа (например,

10

теоретических - к эмпирическим, высказываний о материальных вещах - к высказываниям об ощущениях).

В противовес логическому  позитивизму лингвистические аналитики  подчеркивают, что актуально использующийся язык содержит множество различных  подразделений, областей (отдельные  “языки-игры”, по Л. Витген-штейну, “логические типы” и “категории” языка, по Дж. Райлу, языковые “слои”, по Ф. Вайсману, и т. д.). Логика функционирования формально одних и тех же слов в каждом из этих языковых подразделений, контекстов принципиально различна. Поэтому слова и выражения, которые внешне кажутся одинаковыми, по существу имеют несовпадающие значения и применяются на разных основаниях в зависимости от контекста их употребления. При этом в контекст включается и цель говорящего, и отношение высказывания к реальной ситуации его произнесения, т. е. “язык-игра” полагается не замкнутым отношением одних слов к другим, а включенным в реальную человеческую жизнедеятельность; язык рассматривается как социальный институт и “форма жизни”. Значение-это не некая особая реальная сущность, считают лингвистические аналитики, и не абстрактный объект, заданный в языке формализованной семантики, а тот или иной способ употребления слова в определенном контексте .

Лингвистические аналитики  считают, что философские проблемы возникают как раз в результате непонимания логики естественного  языка. Поэтому и решены они могут  быть лишь путем анализа именно этого  языка, путем тщательного выявления  и кропотливого описания многообразных  контекстов словоупотреблений. Думать, что эти проблемы можно решать путем выявления каких-то общих  характеристик тех слов, которые  волнуют философов (как это полагала сделать традиционная “метафизика” в своих попытках построить систематическую  теорию философских категорий), или  же путем построения искусственных  языковых систем, в которых словам придается условное значение, весьма удаленное от реального, диктуемого их употреблением (как пытались сделать  логические позитивисты, строившие  искусственные языковые модели),-значит, по мнению лингвистических аналитиков, идти по явно бесперспективному пути.

Как же понимаются задачи и  особенности философского исследования лингвистическими аналитиками? Следует заметить, что в выраженном отмежевании лингвистического анализа от логического позитивизма между обоими направлениями аналитической философии существует определенного рода связь. Она выражается, во-первых, в том, что сама логика противостояния вынуждает лингвистических аналитиков обсуждать те философские проблемы и их решения, которые были существенны для логического позитивизма (принцип верификации и верификационная теория значения, дихотомия аналитических и синтетических суждений, проблема редукции и т. д.). Во-вторых, и это главное, лингвистический анализ унаследовал от логического позитивизма некоторые принципиальные установки в понимании самого характера философской деятельности.