Эволюция языка и стиля латинских авторов на рубеже Античности и Средневековья

П.П. Шкаренков

ЭВОЛЮЦИЯ  ЯЗЫКА И СТИЛЯ ЛАТИНСКИХ АВТОРОВ НА РУБЕЖЕ АНТИЧНОСТИ И СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Изучая историю  культуры различных эпох, невозможно обойтись без тщательного исследования накопленных данной культурой способов восприятия и осмысления собственного опыта. В данной работе мы рассмотрим некоторые элементы языковой картины мира — зафиксированной в языке, специфической для данного автора схемы восприятия действительности — в эпоху перехода от античности к средним векам. Проблема изучения языковой картины мира имеет давнюю историю¹. Ее постановка восходит к Эммануилу Канту, выступая как проблема категорий сознания, в которых структурируется опыт субъекта познания. В той или иной мере различные аспекты этой проблемы затрагивались В. Гумбольтом, О. Шпенглером, Л.С. Выготским, А.Я. Гуревичем, Ю.М. Лотманом и многими другими исследователями. "Картина мира представляет собой систему образов (представлений о мире и о месте человека в нем), связей между ними и порождаемые ими жизненные позиции людей, их ценностные ориентации, принципы различных сфер деятельности. Она определяет своеобразие восприятия и интерпретации любых событий и явлений"2 . Обращение к описанию языковой картины мира объясняется еще и тем, что язык не только выражает то, что называет, но именно моделирует описываемую автором действительность, задает свои отношения в рамках того "жизненного контекста", в который он включен.

В языке в  той или иной мере фиксируются  результаты предшествующих этапов познания действительности, что не может не оказывать известного влияния на последующие этапы познавательной деятельности че-

ловека, на сам подход познающего субъекта к объектам действительности, в частности, в связи с категоризацией мира в языке.

Язык отражает определенный способ восприятия и организации мира. Эта организация складывается в некую единую систему взглядов, формирующую весь комплекс представлений о внутреннем мире автора и об окружающей действительности. Современная наука уже не довольствуется непосредственным выводом текста прямо из жизненного опыта его автора. Между этими двумя объектами она ставит третий объект — инвариантный и неповторимый "языковой мир" автора, опосредствующий его опыт и формирующий его тексты. Язык связывается с фактами действительности не прямо, а через отсылки к определенным деталям модели мира, как она представлена в языке.

"Через вербальные  образы и языковые модели происходит  дополнительное видение мира; эти модели выступают как побочные источники познания, осмысления реальности и дополняют нашу общую картину знания, корректируя ее. Словесный образ сочетается с понятийным, лингвистическое моделирование мира — с логическим его отображением, создавая предпосылки воспроизведения более полной и всесторонней картины окружающей действительности в сознании людей"³.

В одном из писем VII книги своих "Variae" Кассиодор подробно останавливается на описании двух придворных короля Теодориха — родных братьев Киприана и Опилия. Братья предстают перед нами образцами физического и морального совершенства, что находит свое отражение и в композиции письма — характеристики героев даются параллельно, и они практически тождественны: "... он, Опилий, до такой степени вобрал в себя все достоинства своего брата, что неизвестно..., кто из них был более достоин похвалы другого. Если один искренне предан своим друзьям и свято чтит дружеские узы, то и другой также честно выполняет данные им обеты. Если одному из них неизвестно, что такое жадность, то другому не ме-

нее чуждой оказывается  алчность... Таким образом, они знают, что значит быть лояльными своим королям, ибо никогда не поступали вероломно по

отношению к  своим коллегам..."⁴.

Совершенно противоположную  информацию можно почерпнуть из Боэция. Оба брата, как утверждает философ, выступили против него с ложными обвинениями, причем если Киприан просто называется доносчиком, то про Опилия сказано, что он был приговорен судом к изгнанию за многочисленные служебные злоупотребления и над ним, как над простым преступником, даже нависла реальная угроза клеймения в случае отказа покинуть Равенну в назначенный королем день⁵.

Не менее  противоречивые суждения высказывались  и о личности крупного чиновника Парфения, являвшегося magister officiorum франкского короля Теодоберта. В письме Аратора Парфению дается необычайно высокая оценка в самых восторженных выражениях⁶. Его имя, утверждает автор послания, полностью соответствует присущей Парфению "чистой скромности" и воздержанности. Высокий государственный муж был необычайно любезен с ним во время их встречи в Равенне, и именно под его руководством Аратор смог насладиться всей прелестью произведений Цезаря, а также оценить достоинства поэзии, как светской, так и божественной. Парфений побудил его изложить стихами Священное Писание, и сейчас поэт имеет удовольствие представить на суд своего старого друга готовое переложение.

Противоположный образ Парфения предстает перед  нами в "Истории франков" Григория Турского, который сообщает, что этот самый Парфений был во всех отношениях чрезвычайно неприятной личностью, грубым и невоспитанным человеком. Он собственноручно убил ни в чем не повинную жену и друга, а через несколько лет после письма Аратора (датируемого 544 г.) сам погиб от рук разъяренной толпы, которой был ненавистен своей жадностью⁷. Кажется невероятным, что одному и тому же че-

ловеку могут  быть даны такие диаметрально противоположные  характеристики.

Если предположить, что Кассиодор, рисуя портреты Киприана и Опилия, сознательно искажал действительность, преследуя определенные политические цели, то подобная деятельность явно не встречала осуждения при дворе: одной из главных установок позднеримских литераторов было стремление придать формальный блеск всем своим корреспондентам⁸. Уже в предисловии к "Variae" Кассиодор говорит, что его цель — воздать "достойную хвалу" высшим сановникам и при этом описать их в "свете исторической реальности". Продолжая, он называет "Variae" зеркалом своей души, заглянув в которое, потомки смогут узнать его, ведь вряд ли может существовать произведение, противоречащее характеру автора, поскольку самые сокровенные сердечные излияния, выраженные в совершенной художественной форме, расскажут о нем больше и правдивее, чем его собственные дети⁹. В другом месте "Variae" Кассиодор говорит о себе как о стороннике "прозрачного" ораторского искусства, т.е. такого красноречия, которое является выражением искренних чувств и переживаний оратора, идет непосредственно из глубины его души, ибо тогда в красноречии, как в зеркале, отражаются моральные устои автора. Таким образом, ничто не может служить более надежным свидетельством внутреннего мира человека, нежели те слова, которыми он выражает свои мысли10 . В не меньшей мере характер говорящего проявляется в содержании и тоне речи¹¹. Даже поза и манера поведения могут сообщить очень многое: человек всегда будет пользоваться почетом и уважением, если не только его голос остается спокойным, но и весь его внешний вид, манера держать себе неизменно служат образцом невозмутимости и благородной сдержанности¹².

Представление о том, что каждый текст ориентирован на определенную аудиторию и только в ее сознании может полностью реализоваться, не является новым. Всякий текст содержит в себе то, что мы предпочли бы

называть образом аудитории, и этот образ активно воздействует на реальную аудиторию. Этот последний навязывается сознанию аудитории и становится нормой ее собственных представлений о себе, переносясь из области текста в среду реального поведения культурного коллектива. "Если такого рода текст расходится с очевидной и известной аудитории жизненной реальностью, то сомнению подвергается не он, а сама эта реальность, вплоть до объявления ее несуществующей"¹³.

"Нравы  служащих нам чиновников мы  узнаем по их лицу и голосу. Если выражение лица спокойное,  если дело излагается голосом  сдержанным и ровным, то тогда мы полагаем, что сообщаемые факты заслуживают доверия, ибо все сказанное в состоянии смятения не может приниматься в расчет, так как, по нашему мнению, никогда не бывает правдивым..."14  .

Киприан и Опилий, по-видимому, овладели этим искусством придворного общения в совершенстве. Киприан, во всяком случае, должен был бы в нем отличиться, так как известно, что он был направлен Теодо-рихом в Византию с дипломатической миссией¹⁵.

Столь обычное для "Variae" внимание к внешней стороне дела, к ри-туализованным формам проявления чувств является одной из основных примет времени, характерной чертой данного исторического периода. Во многом это объясняется полной оторванностью образования, основанного на изучении классических образцов, от какой бы то ни было социальной реальности. Отмеченная нами любовь автора к стереотипам, привычка пользоваться готовыми штампами приводили к тому, что любой человек, независимо от его моральных качеств, представал перед нами образцом совершенства.

Таким образом, единственный язык, который слышали вокруг себя высшие представители государственной власти и знатнейшие аристократы, был язык непрерывного славословия, постоянных восхвалений, на которые не скупилась позднеримская риторика, имеющая в своем распоряжении

целый набор соответствующих слов, таких, как: lux, splendor, jubar, decus, serenitas, claritas, radius, coruscare, rutilare,fulmen, aura, fax, lampas, lumen, gloria, laus, praeconia, tituli, insignia, micare, ornamentum. Их постоянное употребление является одной из характернейших черт как "Variae", так и всей поздней римской литературы.

В "Variae" мы находим следующее замечание: "Это великое свидетельство жизни человека не может быть названо просто "славным" (clarum), но только "славнейшим" (clarissimum), поскольку считается, что практически все прекрасно в том, к кому обращаются столь блестящим именем в превосходной степени (tanti fulgoris superlativo nomine vocitatur)"16 . Этот позднеантичный институционализированный мир, который предстает перед нами в "Variae", мы видим как преломленное под определенным углом зрения отражение в зеркале кассиодоровской риторики, где степень искажения напрямую зависит от положения героя в государст-

17

венной иерархии17   .

В латинском  языке поздней античности пристрастие  к гипотаксису (т.е. подчинительной конструкции), являвшемуся характерной чертой стиля литературной прозы классического периода, постепенно ослабевало, уступая место конструкциям с более простым синтаксисом, где связи между простыми предложениями и между частями сложного поддерживались чередой частиц, из которых наиболее распространенными были "enim" и "nam" ("ибо", "ведь")¹⁸. Вместе с отходом от сложной, периодической структуры предложения главное внимание при передаче смысла начинает уделяться не глаголам, на которых, в сущности, и держался классический риторический период, а все в большей мере различным сочетаниям существительных.

Можно выделить несколько взаимосвязанных факторов, обусловивших резкий количественный рост числа абстрактных существительных в поздней латыни. Прежде всего, четкости и лаконичности латинского языка

классического периода, который стремился к  ясному формулированию рациональных доводов, апеллируя к разуму в большей степени, чем к эмоциям, пришли на смену иные эстетические установки¹⁹. С определенной долей условности сложившуюся эстетическую концепцию можно было бы назвать "новой чувственностью". Несмотря на то что многие новые слова и выражения находят смысловые аналоги в словарном составе языка "золотого века", они, тем не менее, создают вокруг себя некое барочное изобилие. Отказ от принципа словесной экономии в поздней латыни реализуется как выполнение центральной эстетической задачи — вновь осознанной необходимости отгородиться от реального мира. Отсюда появление и частое употребление таких слов, как: districtio ("суровость"), interminatio ("угроза"), nimietas ("чрезмерность"), oblocutio, depraedatiо, hostilitas, incivilitas, indisciplinatio etc., большинство из которых появляется в источниках не раньше III в. н.э., и все они наличествуют в "Variae".

Стоит упомянуть  и о постоянно нарастающей  в поздней латыни тенденции заменять личные местоимения абстрактными наименованиями, в частности титулами и многочисленными почетными званиями. Подобные абстрактные понятия встречаются иногда и в сочинениях писателей классического периода, даже в переписке Цицерона, но их повсеместное распространение в поздней латыне (неважно в бюрократических ли документах, в формулах, в описаниях различных протокольных церемоний, в эпи-столографии или даже у сугубо религиозных писателей) во многом объясняется вновь ощущаемой необходимостью в "спасительном изобилии слов"20 . Автор бесконечно нагнетает синонимы, однако не для того, чтобы внести смысловые нюансы, не для того, чтобы создать наглядность, а скорее, чтобы разрушить ее.

В Поздней  Римской империи существовала четко  разработанная иерархическая система титулов и официальных обращений к членам императорского дома, сенаторам и  чиновникам различного ранга в зависимости

от их нахождения на той или иной ступени служебной лестницы: начиная с nostra/vestra serenitas или mansuetudo (при обращении к императору), через celsitudo, sudlimitas или magnitudo (в титулатуре чиновников высшего и среднего звена), до devotio tua (для рядовых служащих различных канцелярий и служб)21 . Зародившаяся еще во времена принципата, систематизированная и унифицированная в Notitia Dignitatum, в "Variae" Кассиодора эта система достигла наивысшей степени четкости и проработанности22   .

Постоянному использованию абстрактных существительных  в поздней латыни во многом способствовали изысканные литературные пристрастия представителей высших образованных слоев общества, которые, предпочитая дистанцироваться от реального мира, драпировали его узорной тканью из абстрактных понятий, обтекаемых и утонченных выраже-ний23 . Многие из встречающихся у поздних авторов абстрактных существительных появились уже в "золотой" латыни, но только начиная с конца III в., мы находим их в таком изобилии. Большинство из них образуются от прилагательных (например, carus/caritas), и писатели часто нанизывали их одно на другое, создавая длинные цепочки слов. Их громоздкость, неудобопроизносимость часто представляли реальную сложность для чтения, письма, а тем более для произнесения вслух. Такой строй речи вряд ли был совместим с четкой, высоко подвижной, может быть иногда чрезмерно систематизированной, структурой классической латыни в период ее расцвета как синтетического языка.

Все основные ценностные характеристики поздней  античности и наметившиеся тенденции к их изменению, отразившиеся в развитии латинского языка, могут быть рассмотрены методом "ключевой лексики", выделяющим те слова, которые хотя и имелись в языке, но до определенного момента оставались относительно редкими²⁴. Тем не менее, исходя из потребностей языка, практически постоянно образовывались и совсем новые абстрактные существительные, чаще всего по принципу аналогии — Trini-

tas, puritas, profunditas, moralitas, resurrectio, sanctificatio, pollutio, dilectio, manifestatio, afflictio, illuminatio, adunatio... ²⁵.

Неуклонно следуя требованиям эвфонии, авторы этого  периода очень часто используют различные слова со значением "сладостность" и "приятность". Для такого рассудительного традиционалиста, как Квинт Аврелий Симмах, слово mel ("мед") было не более чем метафорой для обо-

о/г

значения  стилистического великолепия26 . У  христианских писателей, особенно у авторов посланий, это слово становится одной из наиболее часто встречающихся метафор для обозначения духовного начала, особенно когда оно заключается в письменном слове. К слову mel, в эпистолярном или ином контексте, можно добавить dulcedo ("сладость"), suavitas ("приятность"), favus ("соты") и nectar²⁷ или же слова, связанные с освежающим отдыхом: fons, irrigare, refrigerare, с пищей: ubertas, cibus, pastus, lac, с удовольствиями²⁸.

Подобный  язык не создавался в расчете на потребности управленческого делопроизводства, его повсеместное распространение в самых разнообразных контекстах было связано с активным проникновением деятелей христианской церкви в социальную сферу или, даже скорее, с их все более усиливающимся влиянием на духовную атмосферу эпохи (идет ли речь о Павлине Ноланском или о посвященном в сан Сидонии, о Рурикии или Эннодии, когда последний говорит в меньшей степени как аристократ, а больше как представитель церкви, о позднем Кассиодоре, когда от стал "обращенным" и удалился от мирских дел). Частота употребления этих слов сохраняется на века, и их популярность самым непосредственным образом связана с важнейшими культурными процессами эпохи.

Рассматриваемый нами "новый" латинский язык отражает скорее некий культурный сдвиг, нежели упадок культуры или образованности как таковой. Произведения позднеримских авторов, таких, как Сидоний Аполлинарий и даже, в большей мере, Авит Вьеннский, свидетельствуют о ред-

костной образованности, изысканности, утонченности интеллектуального  сообщества тогдашней Европы. Это  был мир, в котором культурный человек уже не чувствовал себя удовлетворенным, имея простое, житейское имя, как, например, Naevius или Balbus, часто получаемое из-за физических недостатков, но стремился носить имя, либо связанное с внешним блеском, как Asterius, Celestinus, Orientius, Fulgentius, либо с добродетелями, как Constantius, либо с библейскими персонажами, такими, как Petrus или Johannes.

Одним из исследователей было замечено, что идущий очень  активно в позднем греческом  языке процесс замещения простого глагола парафразой из отглагольного существительного (по типу образования на -esis) и вспомогательного глагола мог происходить и происходил только "за счет" наиболее динамичного элемента языка — глагола²⁹. Сходный феномен мы можем наблюдать и в латинском языке. Эннодий, как и некоторые другие "последние римляне", мог выразиться следующим образом: "Me ad amicitiae custodiam... compellis" ("Ты побуждаешь... меня к защите дружбы"). Автор классического периода, скорее всего предпочел бы в этом случае конструкцию с глаголом custodire³⁰. Тем не менее одна из характерных черт "Variae" — наличие большого числа отглагольных существительных: "Manifestatio est conscientiae bonae praesentiam justi principis expetisse" ("Настаивать на присутствии справедливого повелителя есть проявление чистой совести"), тогда как, например, "Manifestat conscientiam bonam qui..." было бы более вероятным в классическую эпоху. Во всяком случае manifestatio, как и многие другие слова на -atio, появилось уже в постклас-

'Х1

сическую  эпоху31 . В другом месте "Variae" встречается фраза "consiliorum participatione". Слово participatio в первый раз встречается в тексте III в., а в классический период было бы, скорее всего, сказано "consilia participando"32  .

Особо заметим, что возникновение из глагола  отглагольного существительного, например "imitari Deum" — "imitatio Dei", предполагает "ин-ституционализацию, основательность, значительность". "Шаг к образованию отглагольного существительного означает, что появилась тенденция к абстрагированию, систематизации, возможно, классификации; отглагольное существительное становится новой институцией, обладающей более высокой степенью рефлексии и формализации, чем соответствующий гла-

гол"³³.

Но не только отглагольные существительные фиксируют  внимание на упорядоченном, институционализированном, в основе своей статичном мире. Абстрактные существительные на -tas, образованные от прилагательных, также могут оказаться элементами этого мира, как, например, ca-ritas и puritas в сфере морали, Trinitas — в религиозной сфере и — в со-циополитической.

Позднеримское общество было высоко институционализированным не только в политической и правовой сферах с множеством абстрактных существительных для обозначения и описания различных ритуалов, церемоний, судебных процессов, политических и административных функций, но и в сфере общественной морали и религии. Император и высшие чиновники обладали теми же самыми добродетелями, описывались в тех же

34        _Т

самых категориях, что  и деятели церкви34 . Только в том  случае действия человека имели значение, если они находились в соответствии с санкционированной моделью, связанной с исполнением определенной социальной роли35 , в которой сами действующие лица могли добиться успеха только в той степени, в какой они воплощали в себе необходимые моральные идеалы³⁶. При этом образ действующего лица выглядит отчужденным от конкретной эмпирической личности. Правда, эта отчужденность осуществлялась в мире, который во многом был театрализованным, при том для описываемой эпохи это не метафора или "красивый" образ, но вполне адек-

ватное выражение своего самоощущения. Сама сущность этого мира принуждает человека играть определенную роль. Личность становится сценой, на которой "действуют" пороки и добродетели. Лишь надев некую маску, человек может быть самим собой, роль и маска оказываются сильнее его. Можно ждать лишь новой роли, нового поворота колеса фортуны, но не освобождения от роли.

При доминировании  такого способа восприятия мира неудивительно, что в текстах все реже встречаются описания конкретных людей с только им присущими индивидуальными качествами. Личность человека скрывается за набором идеальных атрибутов, состав и число которых зависит от места, занимаемого данным человеком в обществе. Господствующей тенденцией стала замена имени императора, должностного лица, аристократа, церковного иерарха абстрактными фразами типа tua serenitas, tua pietas и т.п. Эти примеры наглядно показывают, как конкретные личности становятся воплощением исполняемых ими функций. Существует целое исследование, посвященное рассмотрению тех абстрактным терминов, которые встречаются в "Variae", их количественному составу, взаимозаменяемости, иерархии³⁷.

Это пристрастие  к изображению идеальных качеств, представленных в отрыве от конкретных действующих лиц, в форме абстрактных существительных тесно связано с чрезвычайно высокой частотой употребления в произведениях поздней античности слова semper ("всегда"). Если люди и их идеальные образы суть одно и то же, то тогда можно сказать, что все их поведение, существование определяются неким постоянством, некой неиз-бежностью, неизменностью38   .

Мир идеальных  образцов является и миром банальностей, общих мест³⁹, обычно морализаторского толка, которыми часто злоупотребляли писатели рассматриваемого периода: при этом, правда, представлялось много возможностей для употребления слова semper⁴⁰.

В тесной связи с описываемыми процессами, когда определенный набор качеств должен был заменить конкретную индивидуальность, может быть рассмотрена еще одна характерная черта словесного искусства этой эпохи — особенно V и VI вв. — частое употребление слов insignia и tituli по отношению к нравственным качествам, по аналогии с титулами и зна-

41

ками отличия  чиновников41   .

Но часто  слова tituli и insignia встречаются сразу и в прямом и в переносном смысле, являясь как непременной характеристикой провозглашенного в поздней античности обязательного нравственного идеала чиновника, так и собственно исполнением определенной роли, что также является характерной чертой эпохи: "В силу нашего священнического ранга (per titulum ecclesiasticum) мы отрекаемся от наших грехов", — пишет Эн-нодий42  .

Такое усиление внимания к внешней атрибутике можно  проследить и в развитии изобразительных искусств, особенно искусства позднего Рима. Начиная с IV в. статуи римских императоров и государственных деятелей все меньше передают индивидуальные особенности конкретной личности, концентрируя все внимание на внешних признаках их высокого положения⁴³. Средневековое искусство, как известно, также придавало большое значение точному воспроизведению символов власти, деталей одежды, позе сильных мира сего светского и духовного звания, нимало не заботясь о передаче портретного сходства, поэтому по этим произведениям нельзя судить о том, как выглядели те или иные выдающиеся личности

44

прошлого  “на самом деле”44    .

При чтении позднеримских  и раннесредневековых авторов бросается в глаза необычайно частое упоминание различных драгоценных камней. Это обстоятельство в сочетании с указанной выше любовью к внешним знакам отличия оказывается чрезвычайно показательным при рассмотрении всей совокупности представлений о человеке в ту эпоху. Наглядней-

шей иллюстрацией данного положения является приведенный  в следующем разделе фрагмент панегирика Кассиодора Витигису и Матасунте.

Не менее  важным аспектом, следующим в русле  общей намеченной тенденции, оказывается  и процесс перенесения метафор  непосредственно на людей. В своей эпитафии Сенарий, преданный слуга Теодориха, называет себя "голосом королей, спасительной речью, защитником согласия, путем к миру, границей гнева, семенем дружбы, полетом войны, врагом разлада..." и т.п. В подобных выражениях написаны и многие письма в "Variae", особенно письма, содержащие распоряжения о назначении на ту или иную должность: "... Итак, ты будешь защитой спящего, укреплением родного дома, защитой границ...". Связь вышеприведенных выражений с надписями на императорских монетах (например, "Общественная безопасность" и т.п.) кажется совершенно очевидной, тогда как язык (т.е. сказуемые) каждого отрывка недвусмысленно показывает, что человек оказывается уже не служащим интересам pax или securitas, а их непосредственным воплощением, символом, эмблемой⁴⁶. Эмблематика — одна из форм выражения, которую создает для себя риторическая культура. Риторическое слово заключает в себе некоторую вещность, а потому и зрительность, наглядность. Эмблема — это всегда сопряжение слова и образа, образ-схема, образ-смысл, за ней стоит целый мир, и она есть репрезентация этого мира. Суть эмблемы состоит в непосредственном сопряжении графического и словесного, зримого образа и моралистического содержания, мысли. Эмблематика творит апофеоз аллегорического: эмблематическое мышление находит в аллегорических образах своеобразную аксиоматику, набор вечно-истинных аргументов, оно оживляет традиционную топику и метафорику, видя за ней моральный, абстрактный смысл. Эмблематический образ не подвергается рефлексии, а потому заключает в себе истину⁴⁷.

Нельзя не заметить, что  тяготение к эмблематике стимулировалось политическим режимом Поздней Римской империи. Общеизвестно, что

придворная жизнь и  придворная эстетика римских императоров IV—V вв. (явившие собой норму и образец для всего, что в средние века будет считать себя "имперским") требовали небывало прочувственного отношения к инсигниям, регалиям, а также униформам48 . Эстетика униформы принципиально схематизирует образ человека. Монета с отчеканенным ликом монарха и его именем или какой-нибудь другой надписью — важная сфера политической символики тех времен. Сама "персона" монарха мыслится как знак — знак имперсонального. Как и другие личности, и даже еще в большей степени, личность государя должна быть "схематизирована", безлична. При этом все бытие монарха становится церемониалом⁴⁹. Аммиан Марцеллин описывает ритуализированное поведение императора Констанция то в образах трагической сцены, так что Констанций оказывается актером, представляющим самого себя⁵⁰, то в образах искусства скульптуры, так что Констанций оказывается собственным скульптурным портретом51 . Как и подобает знаку, символу, изваянию Констанций тщательно освобождает и очищает свое явление людям от всех случайностей телесно-естественного. "Словно изваяние человека, он не вздрагивал, когда от колеса исходил толчок, не сплевывал слюну, не почесывал нос, не сморкался, и никто не видел, чтобы он пошевелил хотя бы рукой"52  .

Венанций Фортунат, современник  папы Григория I, был одним из наиболее ярких представителей этого идеализированного мира53 . Получив образование в Равенне, он отправился в Галлию. Путешествуя от одного варварского короля к другому, он писал им и их сановникам льстивые стихи и панегирики. Его поэзия наставляла на путь истинный тех, кто вознамерился забыть этот бренный мир. Тот мир, который Григорий Турский описывал во всех его мерзостях. В своей поэзии Венанций Фортунат никогда не отступал от возвышенных идеалов святости, безмятежности и платонической любви. Его стихи однообразны, монотонны, в них постоянно варьируется один и тот же ограниченный круг идей, образов, понятий,

чувств, мнений. Даже при беглом просмотре произведений Венанция взгляд сразу натыкается на регулярно повторяющееся слово "semper". Каждый элемент его поэтического мира соотносится с образом вечности. Франкская монархия, какой бы неприглядной она ни была, получает под его пером вид идеального, упорядоченного и процветающего государст-ва⁵⁴.

Венанций  писал панегирики варварским королям. При этом их индивидуальные качества полностью игнорируются. Каждый из них характеризуется исходя из стандартного набора королевских добродетелей. Обращаясь к ним, поэт старается использовать символический язык, используя такие слова, как speculum, lux, dulcedo, honos, caput, decus, salus, apex, bonitas, ornatus, ornamentum, spes,flos,fons, regimen и т.п.⁵⁵