Философия Ф. Ницше

                              Философия Ф. Ницше.

                                        План.

Введение.

1.«Диониссийское  и апполоновское начало».

2. Генеалогия  морали.

3. Идеи сверхчеловека.

Заключение.

Литература.

Введение.

        Фридрих Ницше (1844-1900) – великий  немецкий философ, поэт и музыкант, представитель течений иррационализма  и волюнтаризма. Свои истоки эти  движения нашли в учении Шопенгауэра.  Свое первое сочинение, «Рождение  духа трагедии из духа музыки» (1872), Ницше посвящает античной трагедии и развивает идеи типологии культуры, намеченной такими философами как Шиллер, Шеллинг и немецким романтизмом. Ницше видит идеал в единстве двух противоположных начал – дионисийского и апполоновского. Уже здесь содержатся зачатки учения Ницше о бытии как стихийном становлении, развитом впоследствии в учении о воле к власти, что присуща всему живому. Позже, в своей автобиографии Ницше говорит об ошибочности многих идей, высказанных в этой книге, но одновременно с этим, и о том что именно здесь он осознал смысл истории и понял еще очень многое.

        Его утопическая философия истории  искала идеал в досократовской  Греции. Такие консервативно-романтические  взгляды и волюнтаризм Ницше  (нашедший воплощение в его  «Несвоевременных размышлениях» 1873 года), предопределили развитие философа в направлении иррационализма. Ницше утверждал что эти размышления (а их было четыре) являлись исключительно воинственными, это были настоящие нападения на немецкую культуру. Показательно обращение философа к форме эссе в своих ранних работах: «Человеческое, слишком человеческое» (1878). Его автор называл «работой для свободных умов». «Утренняя заря» (1881). Этой книгой Ницше начал свой великий поход против морали, продолжившийся в его последующих работах. И пускай автор сам утверждает, что в ней нет еще прямых нападений на мораль, но, вместе с тем, что как не заря должно предшествовать великому полдню и сумеркам богов? В «Веселой науке», написанной в 1882 году Ницше воспевает свободный дух, тем самым предваряя одно из величайших своих произведений «Так говорил Заратустра». В этой книге философия Ницше обретает свое легендарное и мифологическое воплощение, сам автор называет ее одним из важнейших своих трудов, высшим образцом стиля. Это история о сильной личности, новом человеке, сверхчеловеке, который должен заменить собой человека обыкновенного.      

       Учение Ницше имело много последователей, и оказало огромное влияние  на умы философов и людей  искусства последующего столетия. В свое время, эти труды стали громадным шагом в философии и своеобразной чертой, подведенной под всем, что было раньше. Сейчас его произведения и все, что в них содержится, по-прежнему не утеряло своей значимости. И, в качестве доказательства этого, хочется привести один маленький пример, попытаться понять смысл любого из многочисленных высказываний философа. Вот, к примеру – если вдуматься, то сколько мудрости и справедливости можно найти в одной фразе Фридриха Ницше, фразе, которая всегда была и всегда будет верной: «Все, что не убивает, делает сильнее».  

1. «Диониссийское и апполоновское начало».

«Поступательное движение искусства связано с  двойственностью аполлонического  и дионисического начал, подобным же образом, как рождение стоит в  зависимости от двойственности полов, при непрестанной борьбе и лишь периодически наступающем перемирии»¹. Эти названия Ницше заимствовал из греческой мифологии, разъясняя свои глубокие экзотерические воззрения не с помощью понятий, а с помощью образов двух древнегреческих богов. Эти два начала не связаны ни с типологией культуры, ни с ее периодизацией, так как они проявляются в одно и то же историческое время, дополняя друг друга, но являясь совершенно противоположными состояниями человека. Искусство Аполлона – искусство пластических образов, а искусство Диониса – непластическое искусство музыки. Когда метафизическим актом человеческой воли эти противоположности связываются в некоторую двойственность, на свет рождаются лирические стихотворения, народные песни и, наконец, шедевр эллинского творчества, аттическая трагедия, которой в равной степени присущи и аполлонические и дионисические элементы. «Чтобы уяснить себе оба этих стремления, представим их  сначала как разъединенные художественные миры сновидения и опьянения, между каковыми физиологическими явлениями подмечается противоположность, соответствующая противоположности аполлонического и дионисического начал»². Для наглядности Ницше сопоставил известные и понятные почти каждому из нас состояния с метафизическими, не поддающимися научному описанию началами искусства. На самом деле творческая деятельность требует исступленного напряжения всех мыслей и чувств, будь она аполлонической, либо дионисической. Но для ясного понимания необходимо подробнее разобрать каждое течение в отдельности.

Сны, иллюзии, индивидуальность

 «В сновидениях  впервые предстали, по мнению  Лукреция, душам людей чудные  образы богов; во сне великий  ваятель увидел чарующую соразмерность  членов сверхчеловеческих существ;  и эллинский поэт, спрошенный  о тайне поэтических зачатий, также вспомнил бы о сне…»³. Основываясь на обширной литературе и греческих анекдотах о снах при невероятной пластической точности и верности взгляда греков и искренней любви к светлым и смелым краскам, Ницше предполагал в их снах логическую причинность линий и очертаний, красок и групп, сходную с их произведениями. Прекрасная иллюзия видений – есть предпосылка всех пластических искусств, а также одна из важных сторон поэзии. На основании своего опыта Ницше пишет, что в непосредственном уразумении воображаемого образа люди находят наслаждение. Все формы в наших грезах говорят нам, что нет ничего безразличного и ненужного, но при всей жизненности этой действительности снов у нас все же остается еще мерцающее ощущение ее иллюзорности, распространенность и даже нормальность которого автор «Рождения трагедии из духа музыки» готов подтвердить рядом свидетельств и показаний поэтов. По утверждению Ницше наша внутренняя сущность испытывает сон с глубоким наслаждением и радостной необходимостью. «Эта радостная необходимость сонных видений также выражена греками в их Аполлоне; Аполлон, как бог всех сил, творящих образами, есть в то же время и бог, вещающий истину, возвещающий грядущее. Он, по корню своему «блещущий», божество света, царит и над иллюзорным блеском красоты во внутреннем мире фантазии»⁴.

Но иллюзия  хрупка и нежна, сновидение не должно переступать определенной черты, чтобы  ее не разрушить. Следить за этим призван  бог солнца, искусства и красоты  Аполлон. Образ Аполлона – это  полное чувство меры, самоограничение, свобода от диких порывов, мудрый покой бога – творца образов. Даже когда Аполлон недоволен, на всем его существе почиет благость прекрасного видения, его око всегда остается «солнечным».

В Аполлоне непоколебимое  доверие к принципу индивидуации. Понятие принципа индивидуации Ницше заимствовал у Шопенгауэра. По определению это свойство представленности объекта, явления, феномена и заключается в том, что мир как представление дается (и соответственно подчиняется) в пространстве, времени, множественности, причинности.  Это обоготворение индивидуации, если вообще представлять его себе императивным и дающим предписания, знает лишь один закон – сохранение границ индивида, меру в эллинском смысле. Аполлон, как этическое божество, требует от людей меры и, чтобы иметь возможность ее соблюдать, самопознания. Его требования: «Познай самого себя» и «Сторонись чрезмерного». Самопревозношение и чрезмерность – враждебные демоны века титанов и мира варваров. За все чрезмерное и титаническое индивид в мире Аполлона подлежал страшному наказанию, о чем свидетельствует целый ряд сюжетов из древнегреческой мифологии.

Дионис –  один из любимых образов Ницше. В  древнегреческой мифологии это  бог виноделия и земного плодородия, а также музыки. Правда, у Аполлона тоже есть своя музыка, но аполлоническая музыка – это дорическая архитектоника в тонах, едва означенных, как они свойственны кифаре. Тщательно устранялся как неаполлонический тот элемент, который главным образом характерен для дионисической музыки вообще – потрясающее могущество тона: единообразный поток мелоса и ни с чем не сравнимый мир гармонии. Что же Ницше вкладывал в понятие дионисического начала в культуре. Наверное, здесь никто кроме самого него не сможет рассказать так, чтобы донести до читающего и не извратить тонкий и невозможный для понимания на уровне разума смысл этого понятия. Шопенгауэр описывает «чудовищный ужас», который охватывает человека, когда основы мироздания пошатнутся для него. Прибавляя к этому ужасу блаженный восторг от нарушения принципа индивидуации, получаем дионисическое чувство. «Либо под влиянием наркотического напитка, о котором говорят в своих гимнах все первобытные люди и народы, либо при могучем, радостно проникающем всю природу приближении весны просыпаются те дионисические чувствования, в подъеме коих субъективное исчезает до полного самозабвения»⁵. Отголоски оргий и диких празднеств с пением и плясками на заре человечества слышны в вакхических хорах греков и даже еще в средневековье. Тех, кто считает такие проявления «народными болезнями», у Ницше вызывают жалость, и он называет их недостаточно опытными. Считая себя нравственно здоровыми, они не замечают, как бедна и призрачна их жизнь по сравнению с пламенной жизнью дионисических безумцев. «Под чарами Диониса не только вновь смыкается союз природы с человеком: сама отчужденная, враждебная или порабощенная природа снова празднует праздник примирения со своим блудным сыном – человеком. Добровольно предлагает земля свои дары, и мирно приближаются хищные звери скал и пустыни. Цветами и венками усыпана колесница Диониса; под ярмом его шествуют пантера и тигр». Ощущение опьянения стремится уничтожить индивид и освободить из своей духовной оболочки мистическим ощущением единства. Под влиянием дионисических сил миллионы склоняются перед их богом, все люди становятся равны, исчезают границы, установленные обществом, и каждый чувствует себя единым со своим ближним. Все так, как будто раньше человек не видел мира таким, какой он есть на самом деле, а теперь это иллюзорное покрывало разорвано, и перед человеком стоит тайна, вот-вот готовая ему открыться. «В пении и пляске являет себя человек сочленом более высокой общины: он разучился ходить и говорить и готов в пляске взлететь в воздушные выси. Его телодвижениями говорит колдовство. Как звери получили теперь дар слова и земля истекает молоком и медом, так и в человеке звучит нечто сверхприродное: он чувствует себя богом, он сам шествует теперь восторженный и возвышенный; такими он видел во сне шествовавших богов»⁶. Если под влиянием сновидений человек становился художником, то под влиянием дионисических чар, он сам становится художественным произведением – произведением природы.

Но от варвара  дионисического грека отделяет пропасть. Ницше сравнивает дионисические  празднования других народов древнего мира и греческие праздники с козлоподобным сатиром и самим богом Дионисом. Смешение жестокости и сладострастия вызывало у Ницше отвращение, он называл его «напитком ведьмы». Но, не смотря на то, что сведения об этих буйствах проникали в Грецию отовсюду, греки были защищены от них образом Аполлона. Под давлением борьбы с аполлоническим началом дионисические оргии греков были празднествами искупления мира и духовного просветления, в них был восторг от разрушения принципа индивидуации. Это разрушение становится художественным феноменом у греков. Страдания вызывают радость, восторг – мучительные стоны, эта двойственность аффектов только слегка напоминает смешение в варварских оргиях. Сама природа становится сентиментальной и вздыхает о своей раздробленности на индивиды.

Музыка

Пение и язык жестов  дионисических людей –  нечто неслыханное для тех, кого не коснулись чары Диониса. Дионисическая  музыка возбуждала страх и ужас у  гомеровско-греческого мира. Она вызывала высший подъем символических сил  человека, стремление уничтожить иллюзорность этого мира. Для этого требуется новый мир символов, особая телесная символика, но не только мимика, речь и жесты, но и особый плясовой жест, ритмизирующий все элементы действа. Природа ищет свое выражение в символических силах музыки.

Под действием действительно подходящей к нему музыки явление приобретает для его зрителя большую значительность. Музыка способна порождать миф, придавая жизнь пластическому миру. Миф становится между музыкой и дионисическим зрителем. Слушателю кажется, что через музыку путем гибели и отрицания он подбирается к высшей радости, и что с ним говорит сокровеннейшая сущность вещей. Человек, воспринимающий дионисическую музыку (здесь Ницше приводит в пример третий акт оперы «Тристан и Изольда») подобен приложившему ухо к самому сердцу мировой воли и слышит, как из него исходит бешеное желание существования. Но хрупкая оболочка индивида все же способна вынести этот мощный напор криков муки и радости и не раствориться в нем. Когда человек уже изнемогает в судорожном напряжении чувств, готовый отречься от своего существования, ему на помощь приходит аполлоническое начало. Волны звуков вызывают перед глазами слушателей их собственные видения, например, образы героев произведения и их переживания. Разряжение музыки в образы спасает нас от нее самой.

«Таким образом, аполлоническое начало вырывает нас  из всеобщности дионисического и  внушает нам восторженные чувства  к индивидам; к ним приковывает  оно наше чувство сострадания, ими  удовлетворяет оно жаждущее великих и возвышенных форм чувство красоты; оно проводит мимо нас картины жизни и возбуждает нас к вдумчивому восприятию скрытого в них жизненного зерна. Необычайной мощностью образа, понятия, эстетического учения, симпатического порыва – аполлоническое начало вырывает человека из его оргиастического самоуничтожения и обманывает его относительно всеобщности дионисического процесса мечтой, что он видит отдельную картину мира, например, Тристана и Изольду, и что музыка служит для того, чтобы он мог возможно лучше и сокровеннее ее видеть»⁷.

Это означает, что  Дионис в какой-то момент начинает говорить языком Аполлона. Высшая же цель искусства  по Ницше – это заставить Аполлона говорить языком Диониса, чтобы в  аполлонических видениях появилась  дионисическая мудрость, чтобы наше сознание смогло достигнуть действия по ту сторону художественного аполлонического воздействия. Произведение должно заканчиваться дионисическими звуками. Таким высшим явлением искусства он представлял греческую трагедию.

Взаимодействие  противоположностей

«Противопоставленный  этим непосредственным художественным состояниям природы, каждый художник является только «подражателем», притом либо аполлоническим художником сна, либо дионисическим  художником опьянения, либо, наконец, – чему пример мы можем видеть в греческой трагедии – одновременно художником и опьянения и сна; этого последнего мы должны себе представить так: в дионисическом опьянении и мистическом самоотчуждении, одинокий, где-нибудь в стороне от безумствующих и носящихся хоров, падает он, и вот аполлоническим воздействием сна ему открывается его собственное состояние, т. е. его единство с внутренней первоосновой мира в символическом подобии сновидения»⁸.

Ницше находит  истоки трагедии и драматического дифирамба  в творчестве Гомера и Архилоха. «Гомер, погруженный в себя престарелый сновидец, тип аполлонического, наивного художника, с изумлением взирает на страстное чело дико носящегося в вихре жизни, воинственного служителя муз – Архилоха»⁹. Архилох – древнегреческий поэт-лирик.  «Он вначале, как дионисический художник, вполне сливается с Первоединым, его скорбью и противоречием, и воспроизводит образ этого Первоединого как музыку, если толь последняя была по праву названа повторением мира и вторичным слепком с него; но затем эта музыка становится для него как бы зримой в символическом сновидении под аполлоническим воздействием сна… Свою субъективность художник сложил уже с себя в дионисическом процессе: картина, которая являет ему теперь его единство с сердцем мира, есть сонная греза, воплощающая как изначальное противоречие и изначальную скорбь, так и изначальную радость иллюзии»¹⁰.  По мнению Ницше, человек-лирик, сжигаемый страстью, любящий и ненавидящий, субъективен и не может быть поэтом, но он всего лишь видение того же самого человека, но уже аполлонического гения. Этот последний наблюдает своего одержимого двойника с высоты бесстрастного Аполлона. При этом мир видений лирика может далеко отойти от действительности. О лирике можно говорить, как о подражательном излучении музыки в образах и понятиях.

Соединение  аполлонического и дионисического рождает народную песню. При этом Ницше отмечает, что эпохи, богатые  в этом отношении были волнуемы и  мощными дионисическими течениями. «Но ближайшим образом народная песня имеет для нас значение музыкального зеркала мира, первоначальной мелодии, ищущей себе теперь параллельного явления в грезе и выражающей эту последнюю в поэзии»¹¹. В этом заключается двойственность народной песни. Для Ницше наибольшее значение имеет мелодия. «Мелодия рождает поэтическое произведение из себя»¹². Дионисическая музыка требует разряжения в образы, из этих образов рождаются тексты песен. При этом образы – это только уподобления, из музыки появляются образы, но музыка, уподобленная образам (например, шуму волн, топоту копыт и т. п.) – не дионисическая.

Проанализировав причины появления аполлонического  начала, Ницше заключил, что оно  при всех различиях родственно также  «варварскому» и «титаническому», и само лежит на скрытой почве  страдания. Поэтому он восклицает: «Аполлон не мог жить без Диониса!»¹³. Музыка Диониса может существовать сама по себе, пластические образы требуют для своего появления дионисического воздействия. Только под воздействием обеих этих сил появляются на свет произведения, потрясающие всех своей глубиной.

Таким образом, «аполлоническое и дионисическое начало», подобным же образом, как рождение стоит в зависимости от двойственности полов, при непрестанной борьбе и лишь периодически наступающем перемирии. Эти названия Ницше заимствовал из греческой мифологии, разъясняя свои глубокие экзотерические воззрения не с помощью понятий, а с помощью образов двух древнегреческих богов. Эти два начала не связаны ни с типологией культуры, ни с ее периодизацией, так как они проявляются в одно и то же историческое время, дополняя друг друга, но являясь совершенно противоположными состояниями человека. Мы должны иметь в виду, что в учении Ницше перед нами скорее легенда о Востоке, с помощью которой он надеялся излечить болезни Запада. В принципе его труд – не просто догма или учение, это глубокое философское исследование, опирающееся не на доказательства, а на непосредственный эмпирический опыт человечества. Чтение «Рождения трагедии из духа музыки» – это как путешествие в глубину собственного подсознания, открытие того, что всегда было, но только теперь стало очевидным.

2. Генеалогия  морали.

Генеалогия  морали была задумана Фридрихом Ницше, как приложение к своему сочинению «По ту сторону добра и зла», увидевшему свет в 1886 году. Уже в предисловии к памфлету Ницше, уверенный в том, что мысли эти возникли в нем не разрозненно, не произвольно и не случайно, что произошли они от общего корня, глубокой потребности, основной воли познания жизни, четко определяет направление и цель философского исследования. Вопрос ставится следующим образом: откуда собственно ведут свое начало добро и зло.

Фридрих Ницше  открывает первый трактат памфлета критикой взглядов, присущих английскому  психологу Полу Ри и его коллегам, задаваясь вопросом, что именно обуславливает  суждения последних о происхождении сил, имеющих решающее значение для развития личности.  Философ отмечает, что его незримым оппонентам совершенно чужд исторический дух, что и подталкивает искать корни понятий добра и зла там, где менее всего это желала бы видеть интеллектуальная гордость человека («…в косной привычке, в забывчивости или в слепом и случайном сцеплении мыслей и их машинальности, или в чем-либо чисто пассивном, автоматичном, рефлексивном, молекулярном и в основе тупом…»): «Первоначально неэгоистические поступки хвалили и называли "добром" те, кому они оказывались, следовательно, кому они были полезны; впоследствии забыли источник этой похвалы и стали считать добрым неэгоистические поступки вообще, как будто они были чем-то хорошим, так как они обычно превозносились, как нечто хорошее»¹⁴.

Ницше утверждает, что, во-первых, теория эта ищет и  помещает очаг возникновения понятия «добро» на неверном месте, что суждение «добро» ведет свое начало не от тех, кому оказывается добро. Напротив,  сами «добрые», то есть знатные, могучие, высокопоставленные и благородно мыслящие считали и выставляли себя самих и свои поступки, как доброе, как нечто высшего сорта, в противоположность низкому, низменно мыслящему, пошлому и плебейскому. Из этого чувства расстояния они впервые извлекли себе право создавать ценности, чеканить названия ценностей, и никакого дела до полезности им не было. Таким образом, источником контраста  «хорошего» и «дурного» является чувство знатности и расстояния, продолжительное и преобладающее общее и основное чувство высшего господствующего рода по отношению к низшему роду, к чему-то низшему. Такого рода происхождение доказывает, что слово «добро» первоначально не было связано с «неэгоистическим» поступком. И напротив, именно при падении аристократических оценок человеческой совести постепенно навязывался весь тот контраст «эгоистического» и «неэгоистического» этот, по терминологии Ницше стадный инстинкт, получивший тогда распространение.

Ницше пишет, что, во-вторых, помимо исторической неприемлемости рассматриваемой гипотезы происхождения оценки «добра», она страдает психологическим внутренним противоречием. Предполагается, что источником похвалы неэгоистического поступка была его полезность, и что это было забыто. Но как возможно подобное забвение? Может быть, в определенное время прекратилась полезность подобных поступков? Напротив, мы можем наблюдать совершенно противоположное, поскольку полезность эта была всегда обыденным явлением, таким, которое подчеркивалось и подчеркивается непрерывно снова; следовательно, оно не только не могло исчезнуть из сознания, не только не могло быть позабыто, но должно было все резче запечатлеваться в сознании. Ницше считает, что на правильный путь его вывел вопрос, что собственно обозначают в этимологическом отношении выражения «добро» на разных языках, и так как философ был также незаурядным филологом, ему не составило большого труда провести лингвистический анализ данного выражения: «Я нашел, что все они указывают на одинаковое превращение понятия, что всюду основным понятием является "знатный", "благородный" в сословном смысле, из которого развивается с необходимостью понятие "добро" в смысле "душевно-знатного", "благородного", "душевно-высокопоставленного"…; развитие это идет всегда параллельно с другим, которое "пошлое", "плебейское", "низкое", в конце концов, превращается в понятие "дурное"»¹⁵.  Такое позднее открытие явления превращения понятий Ницше объясняет задерживающим влиянием, которое оказывал демократический предрассудок на все вопросы происхождения.  Тот случай, когда высшая каста является в то же время и жреческой, не представляет исключения из  правила, что понятие о политическом превосходстве всегда переходит в понятие о духовном преимуществе. Здесь, например, впервые в качестве классового различия появляются понятия «чистый» и «нечистый» и из этих понятий также впоследствии развивается понятие «хороший» и «дурной», уже не в классовом смысле.  Ницше считает, что противоречия оценок в случае жреческой аристократии приняли опасный внутренний и острый характер, что благодаря им в конце концов между людьми была создана огромная пропасть:  «У духовенства все становится опаснее; не только целебные средства и искусства, но и высокомерие, месть, остроумие, распутство, любовь, властолюбие, добродетель, болезнь. …Можно сказать, что на почве этой в самой сущности опасной формы существования человека, формы священнической, человек вообще стал более интересным животным, что только здесь человеческая душа в высшем смысле достигла глубины и стала злою –  а это ведь две основные формы превосходства человека над остальными животными!..»¹⁶. Далее Ницше отмечает, что бессильные внесли в человеческую историю тот дух, который явился причиной переоценки изначальных понятий. Аристократическое уравнение ценностей (хороший, знатный, могучий, счастливый, любимый Богом) было вывернуто наизнанку, по мнению философа, с принятием христианских понятий, а корни этих понятий Ницше усматривает в монотеистической концепции иудаизмаю Автор считает, что с иудеев начинается восстание рабов в морали.  Ницше ставит вопрос: не был ли Иисус из Назарета –  воплощенное евангелие любви, Спаситель, несущий бедным, больным, грешникам блаженство и победу – не был ли  именно Он искушением, в самой жуткой и непреодолимой форме, искушением и окольным путем к тем иудейским ценностям и новшествам идеала. Ницше вопрошает: «Не было ли черным, тайным искусством истинно великой политики мести, дальнозоркой, подпольной, медленной и предусмотрительной мести то обстоятельство, что сам Израиль вынужден был объявить перед всем миром смертным врагом и распять на кресте орудие своей мести, чтобы … все противники Израиля могли бы безбоязненно идти на эту приманку? Да и можно ли было … при всех ухищрениях ума вообще выдумать более опасную приманку? Можно ли изобрести что-либо равное, столь же увлекательное, чарующее, оглушающее подобно губительной силе этого символа "святого креста", этого ужасного парадокса "бога на кресте", этой мистерии невообразимой, последней, крайней жестокости и самораспятия бога для спасения человека?.. Несомненно одно, что до сих пор Израиль своей местью и переоценкой всех ценностей … торжествовал постоянно над всеми другими идеалами, над всеми идеалами более возвышенными»¹⁷. Раскрывая суть введенного понятия восстания рабов в морали, Ницше пишет, что оно начинается с того, что жажда мести становится творческой и порождает ценности. В то время как благородная мораль возникает из торжествующего утверждения себя самого, рабская мораль с самого начала говорит нет «внешнему», «иному», «не себе», это нет и является ее творческим деянием. Это превращение наизнанку определяющего ценности взгляда – это неизбежное обращение к внешнему и равнение на него, вместо обращения к самому себе и равнение на самого себя – именно и характерно для жажды мести. Мораль рабов для своего возникновения всегда нуждается первоначально во враждебном и внешнем мире, она нуждается во внешнем раздражении, чтобы вообще действовать – деятельность ее в основе своей является реакцией. При оценке благородных имеет место обратное явление: она действует и вырастает независимо, она ищет свое противоположение только для того, чтобы еще благодарнее, еще радостнее сказать себе самой – да. Если способ оценки благородных ошибочен и не соответствует действительности, то это относится к той области, которая им недостаточно известна, узнать которую они упорно противятся: иногда они ошибаются в оценке презираемой ими среды, человека, толпы народа. С другой стороны можно видеть, что эффект презрения, взгляда свысока, взгляда превосходства, даже если он извращает образ презираемого, далеко уступает тому извращению, какое позволяют себе по отношению к своим противникам скрытая ненависть, месть бессильного.

Далее Ницше  пишет, что порода таких людей, людей  жажды мести, неизбежно становится в конце концов умнее, чем какая либо благородная раса и будет совершенно в другой мере ценить ум; она ценит ум, как первое условие существования, между тем как ум благородных рас имеет тонкий оттенок роскоши, утонченности. Даже сама жажда мести благородных людей, когда она ими овладевает, происходит и исчерпывается в немедленной реакции и поэтому не отравляет. С другой стороны она вовсе не имеет места в тех бесчисленных случаях, когда это имеет место у всех слабых и бессильных. Неумение долгое время серьезно относиться к своим врагам, своим неудачам, даже к своим дурным поступкам –  это признак сильных, совершенных натур, в которых имеется избыток пластической, образовательной, исцеляющей и позволяющей забыть силы. Именно такой человек одним движением сбрасывает с себя много бесов, которые внедряются в другого; только в данном случае и возможна настоящая любовь к своим врагам. Здесь Ницше подразумевает известную христианскую заповедь: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас». Благородный человек требует себе врага как отличия, он не выносит иного врага, кроме такого, в котором нет ничего достойного презрения и очень многое достойно уважения; равного себе по благородству. Зато представьте себе врага в том виде, как его представляет себе человек жажды мести - именно здесь это его дело, его творчество: он создает злого врага, злого именно в качестве основного понятия, исходя из которого, как его отражение и противоположность он выдумывает и хорошего – себя самого. И происходит это совершенно обратно тому, как у благородного, который создает основное понятие добрый первоначально и независимо, исходя именно из себя самого, и только затем создает представление о дурном.  Ницше сопоставляет: «Это "дурное" благородного происхождения и то "злое" из бродильного котла ненасытной ненависти – первое, созданное впоследствии, побочное, дополнительный цвет; второе, напротив, оригинал, начало, настоящее деяние в концепции нравственности рабов – как противоположны эти оба понятия "дурной" и "злой", которые, по-видимому, противополагаются одному и тому же понятию "хороший"! Но это не одно и то же понятие "хороший". Напротив, нужно спросить себя, кто собственно является злым согласно морали ressentiment (людей жажды мести). Строго говоря, это и есть именно "хороший" с точки зрения другой морали, именно благородный, могущественный, господствующий, только получивший иную окраску, иное значение, обратное изображение в ядовитом глазу»¹⁸. Философ считает, однако, что те самые благородные люди, которые так строго удерживаются в границах обычаями,  почтением, привычками, благодарностью, которые проявляют себя по отношению друг к другу столь снисходительными, сдержанными, нежными, гордыми и дружелюбными, по отношению к внешнему миру, там, где начинается чужое, чужие, проявляют себя немногим лучше необузданных диких зверей. Здесь, на чужой территории они освобождаются от всякого социального воздействия, они на диком просторе вознаграждают себя за напряжение, созданное долгим умиротворением, которое обусловлено мирным сожительством. Они возвращаются к невинной совести хищного зверя, как торжествующие чудовища, которые идут с ужасной смены убийств, поджога, насилия, погрома с гордостью и душевным равновесием, уверенные, что поэты будут надолго иметь теперь тему для творчества и прославления. А именно таковыми по сути были все завоевательные походы, обусловленные пассионарными подъемами целых народов, поворачивавшие историю человечества в иное русло. В свете вышеизложенного, считает философ, становится ясно, что смыслом всякой культуры является воспитание из хищного зверя – «человека» ручное, цивилизованное животное, животное домашнее. А все те инстинкты реакции и злопамятства, с помощью которых посрамлены и побеждены благородные поколения вместе с их идеалами, придется рассматривать как орудия культуры.  Но это еще не значит, что носители их являются в то же время представителями культуры. Напротив, эти носители подавленных и жаждущих возмездия инстинктов, эти люди жажды мести, потомки всего европейского и неевропейского рабства представляют собой регресс человечества.  И Ницше пишет в связи с этим, что ему тяжело ощущать вокруг себя нечто неудавшееся, измельчавшее, одомашненное. Он хотел бы видеть среди людей такого, который оправдывал бы название человека, дополнительный искупающий счастливый образец человека, чтобы благодаря нему можно было бы сохранить веру в человека.

Ницше называет ошибочным предположение о том, что всякое действие обусловлено  действующим субъектом. «Как народ обособляет молнию от ее блеска,» – пишет философ – «и считает ее последней деятельностью, действием субъекта, называемого молнией, так же точно народная мораль обособляет силу от проявления силы, как-будто за сильным имеется безразличный субстрат, от доброй воли которого зависит, проявлять силу или нет. Такого субстрата нет; позади делания, действия, становления – нет "бытия"; "делатель" только присочинен к действию, – в действии заключается все»¹⁹. Поэтому, по мнению Ницше, угнетенные, подавленные, подвергшиеся насилию в бессилии говорят: «Будем иными, чем злые, то есть добрыми. А добр всякий, кто не производит насилия, никого не оскорбляет, не нападает, не воздает злом за зло, кто месть предоставляет богу, кто подобно нам скрывается, уступает дорогу всему злому и вообще немного требует от жизни, подобен нам, терпеливым, скромным, справедливым»²⁰. Философ не приемлет, последовательно осуждает  такую позицию и поясняет, что это по существу означает только: «Мы слабые-слабые: хорошо, если мы не будем ничего такого делать, на что у нас не хватит сил». Он говорит, что «это резкое признание факта, этот ум низшего порядка, свойственный даже насекомым (которые притворяются мертвыми, чтобы не делать "слишком многого" в случае большой опасности)… вырядилось в роскошное одеяние самоотверженной, тихой, выжидающей добродетели, как будто-бы сама слабость слабого - то есть его сущность, его деятельность, вся его неизбежная неустранимая действительность – представляет собой добровольное действие, нечто намеренное, произвольное деяние, заслугу»²¹. Такая порода людей нуждается в вере в безразличный, одаренный свободным выбором «субъект» вследствие инстинкта самосохранения, самоутверждения. Субъект (или говоря популярнее, душа – именно так определяет Ницше), может быть, был до сих пор на земле лучшим пунктом веры оттого, что давал большинству смертных, слабым и угнетенным всех видов возможность возвышающего самообмана, давал возможность слабость объяснять свободой, а свое поведение – заслугой.

Переоценка, искажение первоначальных понятий, привело к тому, что слабость превратилась в заслугу, бессилие, которое не воздает – в доброту, боязливая жажда мести – в смирение, подчинение тем, кого ненавидят, стало послушанием. Безобидность слабого, даже трусость получило название «терпение», и зовется также добродетелью. Невозможность отомстить называется нежеланием мстить, может быть даже прощением. Фридрих Ницше называет это искусством черной магии, которая из черного делает белое, делает молоко и невинность, он называет это мастерской, где фабрикуют идеалы. Слабые, как утверждает Ницше, когда-нибудь, где-нибудь также хотят быть сильными, когда-нибудь должно наступить и их «царство». Чтобы дожить до этого, необходимо жить долго, пережить смерть, – необходима вечная жизнь, чтобы вечно вознаграждать себя в царстве божьем за эту земную жизнь «в вере, в любви, в надежде» – так объясняет автор популярность идеи бессмертия души.

В заключение автор  подводит итоги вышесказанному: обе  эти противоположные ценности, «хорошо и худо», «добро и зло» в течение тысячелетий вели долгую страшную борьбу на земле; и хотя нет сомнения, что вторая оценка давно уже получила преобладание, но и теперь еще нет недостатка в местах, где борьба продолжается еще с неопределенным исходом. Наоборот, можно было бы даже сказать, что борьба эта поднимается все выше и выше и тем самым становится все глубже, все духовнее. Так что и во времена, современные философу, и в настоящее время может быть не было и нет более решительного признака «высшей натуры», более духовной натуры, чем быть в разладе в этом отношении и представлять арену борьбы этих противоположностей.

Таким образом, для Ницше важен был вопрос о ценности морали, особенно о ценности «неэгоистического», об инстинктах сострадания, самоотречения, самопожертвования. В силу того, что задача о ценности сострадания и морали, построенной на сострадании, кажется чем-то случайным, сомнительным, философ выдвигает новое требование: человеку необходима критика моральных ценностей, надо, наконец, усомниться в самой ценности этих ценностей. Ницше считает, что слишком долго люди принимали ценность моральных ценностей за данную, за факт, считали ее несомненной и неоспоримой. Но никто не задавался вопросом: а если бы было справедливо обратное? Если бы доброе было бы симптомом регресса, а следовательно представляло бы опасность, соблазн, яд, посредством которого современность живет на счет будущего? Может быть живет удобнее, более безопасно, но и в более мелком стиле, пошлее?  Не мораль ли виновна в том, что никогда не будет достигнута возможная сама по себе мощность и  красота типа человек? Не является ли мораль опасностью самою опасною из всех опасностей?

3. Идеи  сверхчеловека.

Смысл философствования Ницше, как он сам его понимал, был сформулирован этим мыслителем через посредство созданного им литературного героя – Заратустры: «Я учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что должно превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его? Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к состоянию зверя, чем превзойти человека? Что такое обезьяна в отношении человека? Посмешище или мучительный позор. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором. ... Сверхчеловек – смысл земли. Пусть же ваша воля говорит: да будет сверхчеловек смыслом земли! ... Человек – это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, – канат над пропастью. Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращенный назад, опасны страх и остановка.