Философия истории и социальная философия
Содержание.
1. Философия и мировоззрение. __________________________ 2 – 6 стр.
2. Проблема человека в философии.____________________
3. Бытие, природа и познание. ____________________________
4. Философия истории и социальная философия. ____________ 11 –14стр.
5. Русская философия. ______________________________
Список используемой литературы. _______________________ 17стр.
Тема 1.Философия и мировоззрение.
1.Наука как мир знания. Как производится знание?
Согласно Осипову наука — это знание, но знание особое, как и поиск этого особого знания, его добывание. Его интересует наука как мир человеческого знания.
Что это за знание, как оно производится, какова его ценность?
Научное знание — это знание, обретаемое человеком в ходе и посредством созерцания, опыта и размышления, освобожденное или почти освобожденное от догмата трансцендентности, а потому признающее истинным только знание, логически доказываемое или практически подтверждаемое. Остальное знание является для науки либо неистинным и ненужным, либо — в лучшем случае преднаучным . [1]
2.В чем различие научного, трансцендентного и мифологического знания?
Научное знание — это знание, обретаемое человеком в ходе и посредством созерцания, опыта и размышления, освобожденное или почти освобожденное от догмата трансцендентности, а потому признающее истинным только знание, логически доказываемое или практически подтверждаемое. Остальное знание является для науки либо неистинным и ненужным, либо — в лучшем случае преднаучным (не до конца проверенные факты и умозаключения, возможные, но еще не состоявшиеся в полной мере, решения и трактовки и т. п., т. е. то, что обычно считается знанием гипотетическим).
Конечно, наука не может вообще проигнорировать феномен трансцендентности, а потому вынужденно соглашается на признание неопределенности некоторых своих заключений, но с надеждой на новые открытия и умозаключения, способные в будущем погасить остающуюся неопределенность.
Наука в принципе чужда мифотворчеству. Во всяком случае, она упорно от него открещивается. И действительно, если следовать исходной гносеологической и творческой установке, исповедуемой наукой, то ни о каком мифотворчестве в науке не может быть и речи. Однако в реальности все не так просто.
Да, действительно, есть факты и умозаключения, которые можно признать бесспорными, хотя и, разумеется, не вечно бесспорными, — даже самое очевидное вдруг оборачивается чем-то новым, даже принципиально иным, не тем, чем привычно казалось. Поэтому мы не собираемся оспаривать истинное в науке, как и вообще в человеческой практике, хоть и делаем оговорку, что истинное сегодня может оказаться уже и не совсем истинным завтра.
Да, есть в научном знании то, что можно принять за истину, что с полным правом носит звание именно научного знания. Однако, что скрывать, за таким истинным знанием скрывается и такое знание, которое истинным просто так не назовешь, — чем ближе к объяснению природы истинного, тем знание выглядит все более неопределенным. Не то что бы совсем уж не истинным, но истинным иначе — с учетом какой-то неопределенности, если не трансцендентности, о которой люди науки не любят говорить (наука ведь по замыслу — гаситель трансцендентности). Но это еще не все. В науке можно найти и знания, которые хорошо, что называется, сделаны, логично обоснованны, внутренне — системно, комплексно, целостно — пригнаны, но которые... как бы не слишком реалистичны, точнее, они, выдавая себя за реалистическое знание, не слишком этой реальности соответствуют: они либо оказываются слишком узкими по подходу, либо односторонними по видению предмета, либо опираются не на слишком верную аксиоматику, либо отражают поверхность, но не заглядывают в глубину, либо не могут овладеть неопределенностью (тобишь трансцендентностью), либо хватаются, что называется, за соломинку, либо уклоняются в сторону фантазии, либо вынуждены подменить реальность воображением и т. д. Особенно велика вероятность появления такого, мягко говоря, неточного знания в тех исследовательских и размыслительных слоях, где опытных данных недостаточно или быть не может, где велика неопределенность, где бессильна схематизация, где не может быть механико-материалистических толкований, где сам предмет изучения трудно уловим, где господствуют случайность, произвол, невыявленность, где мысль прибегает к образу, интуиции, озарению и т. д. И вот тут начинается то, что мы называем мифотворчеством — уже мифотворчеством в науке или научным мифотворчеством.
3.Почему возможно мифотворчество в научном знании?
По мнению Осипова наука не может пройти мимо мифотворчества, более того, она в него погружена, хотя и не полностью, она в нем реализуется. Причем бывает, так сказать, вынужденное мифотворчество, а бывает и вполне добровольное. Где наука, там и пара-наука (т. е. около-наука), как и квази-наука (почти-наука) и, естественно, псевдо-наука. Мифотворчество начинается с аксиоматики, продолжается в рассуждениях, а заканчивается выводами. В каждом конкретном случае надо разбираться с природой и механизмом научного мифа, его значением для бытия науки и человека. Мифы очень разнообразны.
Оговоримся особо, что миф — вовсе не обязательно ложь (сознательная или бессознательная). В мифе бывает немало правды, даже истины, но особой правды, точнее, по-особому выраженной. Смысловым кирпичиком мифа является образ, а образ на то и образ, чтобы быть не истиной как таковой, а ее отражением, причем отражением, допускающим не только неполноту истины, но и ее искажение. Образ часто есть лишь намек на истину, какое-то указание на нее, — и истину эту нужно тогда не видеть и знать, а чувствовать и осознавать. В научное знание входит и мифообразное знание, а уж хорош или плох миф — это дело конкретное. Наличие научного мифотворчества и научных мифов дело нормальное, ничего страшного в этом нет. Просто, во-первых, этот феномен надо спокойно признавать, во-вторых, надо спокойно же разбираться с нажитыми наукой мифами, вовсе не изгоняя их, а пытаясь понять... а потом уже при необходимости и отрицать.
4.Какова природа и механизмы формирования мифов в научном знании?
Повторим высказывания Осипова «Мифотворчество начинается с аксиоматики, продолжается в рассуждениях, а заканчивается выводами. В каждом конкретном случае надо разбираться с природой и механизмом научного мифа, его значением для бытия науки и человека. Мифы очень разнообразны.
Оговоримся особо, что миф — вовсе не обязательно ложь (сознательная или бессознательная). В мифе бывает немало правды, даже истины, но особой правды, точнее, по-особому выраженной. Смысловым кирпичиком мифа является образ, а образ на то и образ, чтобы быть не истиной как таковой, а ее отражением, причем отражением, допускающим не только неполноту истины, но и ее искажение. Образ часто есть лишь намек на истину, какое-то указание на нее, — и истину эту нужно тогда не видеть и знать, а чувствовать и осознавать. Говоря о научном мифотворчестве, мы вовсе не хотим как-то обвинить и опорочить науку, нет, мы хотим лишь подчеркнуть, что в научное знание входит и мифообразное знание, а уж хорош или плох миф — это дело конкретное. Наличие научного мифотворчества и научных мифов дело нормальное, ничего страшного в этом нет. Просто, во-первых, этот феномен надо спокойно признавать, во-вторых, надо спокойно же разбираться с нажитыми наукой мифами, вовсе не изгоняя их, а пытаясь понять... а потом уже при необходимости и отрицать.
Обратимся к нашей хозяйственной или, как принято более, экономической, науке. Посмотрим на ее мифотворчество, на ее мифичность.
Наука о хозяйстве — сложный знаниевый феномен. В ней много верного, особенно, в более или менее феноменологической, практической части, хотя далеко не все в ней назовешь точным. Экономическая статистика, к примеру, обладает известной достоверностью, если речь идет о том же учете учитываемых фактов, но сразу же теряет в достоверности как только переходит к рассмотрению, что называется, расплывчатой действительности, равным образом и к своим специфическим расчетам, вроде бы и нередко строго логическим. Оказывается, что статистика во многом вовсе не достоверна, если не сказать порою, что просто ложна. И такая наука, как финансы, довольно-таки реалистична, правда, до тех пор, пока не касается некоторых трудно уловимых вещей, как оценка того же состояния финансов, по которому, оказывается, могут иметь место прямо противоположные суждения. И так обо всем в мире экономической науки, даже в таких ее отраслях, как экономика фирмы или бухгалтерский учет. Разумеется, трудно толковать о мифичности так называемых конкретных или прикладных экономических наук, ибо они достаточно реалистичны, если стараться недогматично относиться к их посылам и добросовестно анализировать реальность, иногда, быть может, и признаваясь в ее неопределенности и неуловимости. Как бы то ни было, но нет большой необходимости говорить о мифотворчестве в сфере прикладных наук, хотя и полезно иметь в виду, что те или иные выкладки в их рамках могут страдать неопределенностью, если не недостоверностью.
Наука не впрямую, конечно, творит мифы, хотя пара-наука, т. е. околонаука, на это куда как способна. Обычно мифы возникают посредством некоторого соскальзывания с дороги фактов и истинных положений на дорогу мифа. Происходит это по-разному, но иногда вследствие соприкосновения разных смысловых линий. Так, к примеру, вполне приемлемая зависимость между капиталом и Прибавочной стоимостью (прибылью), как и между капиталом и наемным трудом, вдруг оборачивается зависимостью прибавочной стоимости исключительно от наемного труда, который объявляется и единственным источником прибавочной стоимости, а капитал при этом оказывается в положении некоего функционального посредника эксплуататора наемного труда. Почему так получается? А по причине, во-первых, привязанности к Трудовой концепции стоимости, во-вторых, стремления изобличить капитал и оправдать труд (т. е. взяв сторону труда, опорочить капитал, хотя у капитала и без этого хватает пороков; надо еще показать ненужность капитала, его чистый паразитизм, что, правда, не мешает в иных местах признавать за капиталом и нечто позитивное). В итоге рождается миф о трудовой (наемно-трудовой) прибавочной стоимости (прибыли)».[1]
5. В чем и почему может проявляться мифологичность материалистического понимания истории?
В настоящее время весьма распространен (прямо-таки господствует) миф об истинности исключительно математизированной науки, а хозяйствоведенне или теоретическая экономия оказывается просто и вполне математизацией поглощенными, настолько, что вместо хозяйства и экономики... получается в лучшем случае некая математическая их версия, а в худшем (или в лучшем) — самая обыкновенная математика по поводу экономики и без оной. И это понятно. Математика на то и математика, чтобы не обращать внимания на вещественность, на материал, на природу того, что математически обрабатывается. А природа хозяйства, экономики, во-первых, далеко не сводится к одним количественным соотношениям; во-вторых, она очень ограниченно механична (в механистическом понимании механизма); в-третьих, всякий счет в экономике несмотря на наличие денег, статистики и разных учетов весьма условен; в-четвертых, в хозяйстве-экономике слишком много такого, что вообще не подлежит математизации и т. д. Короче, как предмет здесь не очень математичен, так и математика оказывается тут не слишком предметной. Возникает математический миф об экономике.
Но этого мало: данный миф подменяет реальность, ибо математической конструкции ничего не остается, как замещать собою реальность. И вместо того, чтобы иметь математическую экономию как одну из отраслей экономической теории, как вспомогательное функциональное знание, как собрание некоторых методов анализа, моделирования, размышлений и действий, мы получаем, вследствие некой тотализации математического подхода, мифологическую версию экономики как реальности. Мало того, реальность потихонечку уступает место математическому образу реальности, причем настолько, что на место реальной реальности приходит выдуманная или, как стало принято говорить, виртуальная (возможная, воображенческая, помыслительная) реальность. Мифотворчество как сотворение мифов по поводу реальности уступает место творчеству самой реальности, что уже мифотворчеством не назовешь, ибо любое конструирование реального это уже не миф, а скорее эманационная (выделенная, слитая, измышленная) реализация реальности.
6.Цели и их роль в
По мнению Осипова человек выводит мифы и утопии из реальности, пусть и неадекватно понимаемой. Он строит мифы и утопии, исходя и из своих желаний. Человек свободен как в понимании реальности, так и в созидании реальности, ее проектировании. Разумеется, он обязан быть достаточно реалистичным, чтобы жить, выживать и куда-нибудь стремиться. Но полностью реалистичным человек быть не может, да и не должен он быть слишком уж реалистичным. Человек - романтичен. И от романтизма ему не уйти. Человек сам захотел пройти по неизвестному для него пути, сам нащупать цель своего бытия, сам достигнуть цели. Но, слава Богу, этой цели, т. е. собственной его цели, он до конца не знает, а цель все время от него ускользает. Достижение человеческой, т. е. относительной, цели либо невозможно, либо смертельно. А абсолютная цель задается уже не человеком, а Господом.
Человек ставит перед собой разные цели, но главная цель для него, все же, не физическое благополучие, это было бы слишком примитивно, а что-то более дальнее, скажем, власть над миром или хотя бы познание мира, в котором он очутился. Человек весь в поиске, в достижении, в пути, в трансцендентном поиске. И ничего удивительного в мифотворчестве и в утопиях нет. Мифы и утопии — орудия поиска, движения вперед, они есть движущие представления и силы, хотя одновременно служат и определенной устойчивости. Как вообще держаться человеку в своем идеальном, да во многом и в материальном, бытии без мифов и утопий? В особенности, если человек не хочет по тем или иным причинам придерживаться божественных откровений, которые, правда, тоже не инструкция, не точное руководство, не устав.
7. Как происходит «
Человеку ничего не стоит, даже опираясь как будто бы на реальность и исходя из реальных фактов, создать любую интеллектуальную картинку, за которой может оказаться весьма реалистичный и очень убедительный миф; как человеку ничего не стоит от такого мифа и решительно отказаться, заменив его другим мифом — более убедительным, а иной раз и менее убедительным. Знание, которое добывает и созидает человек, весьма текучее, если не сказать, плавающее (по аналогии с курсом валюты), знание. Оно допускает любые вариации, любые заходы, любые завихрения.
8.Существуют ли критерии
С одной стороны, все, что создается, все нужно, а с другой — хорошо бы человеку найти способ отбора мифов и утопий (нужно то, что разумно). Долго казалось, что таким критерием является полноценное научное знание, но, как видим, это знание не только не препятствует появлению мифов и «ужасных» утопий, но, наоборот, даже этому способствует. В распоряжении человека еще есть то, что называется интуицией, шестым чувством. Мощное средство, но трудно выразимое, а иногда и вовсе не выразимое словами. Это ведь некая дословность, что слов и не требует — для собственного выражения. На этой дословности или, лучше сказать, засловности, откровенно говоря, мир человеческий держится. Нет, не на научных истинах, не на словах, не на реальных представлениях, не на мифах с утопиями держится мир, а именно на интуиции, переживании, чувствовании, на том, что имеет мудрость не выявляться просто так, не высовываться, по поверхности бытия. Человека спасает, безусловно, его внутренний голос, трансцендентное чувство меры, хотя речь идет, конечно, об относительном спасении и чувстве меры. На человека работает и бытовой опыт, что называется, житейская мудрость. Человеку служит и традиция, это великое основание мудрости, против которой как раз и выступают обычно творцы научных мифов и утопий, ибо творцам этим очень тесно в «обыденном». Но всего более мудрость человеческая питается откровенческим знанием, которое хоть и не является точным расписанием, но сообщает человеку необходимый ориентировочный критерий не просто в его бытии, но и в его движении вперед, в его романтизме.
9.Мифы, утопия и научные прогнозы.
Всякий научный прогноз — неопределенен, вариативен, условен. Он более виртуален, чем реален. Расчет пяти сценариев-вариантов, из которых ни один в конечном счете не оказывается реальным, ибо реальность все равно идет по своему сценарию-варианту, отличному от всех пяти предусмотренных, говорит о многом, о том, что предвидеть будущее совсем не просто, а точнее, в чем-то принципиально невозможно. Экстраполируемые тенденции еще можно представить, как можно даже учесть, тоже экстраполярно, циклические процессы, но уловить действительные сроки и реальный характер качественно-критических сдвигов практически нельзя. Отсюда ограниченность, фрагментарность, неполнота прогнозирования, правда, в разной степени в зависимости от задачи, среды и сроков прогноза. Характерной является и быстрая устареваемость многих прогнозов. Большинство из них долго не живет.
Научный прогноз — не фикция вовсе, но и не истина, хотя мы и не отрицаем момента истины в любом добросовестном прогнозе. В прогнозе может быть именно момент истины, возможно даже, намек на истину, ее некое миражное отражение. Прогнозами можно и нужно пользоваться, но не в аспекте руководства ими, а в аспекте учета их сентенций в ходе обобщающих размышлений и подготовки решений. Нельзя сказать, что прогноз это миф, хотя мифического в нем хватает. Прогноз ведь имеет и свою реалистичность. Скорее это некая мифореальность или реаломифичность. Но не видеть в научном прогнозе мифического начала нельзя, иначе принимающий решение попадает, что называется, впросак.
Прогнозирование — более или менее точное занятие, во всяком случае, стремящееся к точности, к фактам, к реальным показателям. Наука понимает ограниченные возможности прогнозирования, ибо между текущим и будущим фактом — большое различие. Учитывать текущие факты нужно, нужно и предусматривать, по возможности, будущие факты, но ограничиваться этим нельзя: нужно еще и думать о будущем, его ментально предполагать, включая не один расчет, но и интуицию, как бы паря над фактами, перескакивая через фактические связи, отрываясь от настоящего, а не продолжая его. Так возникает научное размышление о будущем, так появляется наука о будущем — футурология.
Разумеется, футурология не может быть уже чистой наукой, ибо она не основана на пролонгировании фактических тенденций. Она не может ограничиваться фактологией, она по необходимости выходит за ее пределы, погружаясь в сферу изменения качеств, а по сути и в сферу сущностных процессов. Футурология, хочет она того или нет, сближается с философией, хотя ничего не мешает ей сходиться и с эзотерическим; даже оккультным, знанием. Футурология питается и тем, что обычно называется жреческим знанием. Конечно, футурология не астрология, не магия, не гадание, это как будто бы наука, но это уже не та наука, которую обычно принято узревать повсюду. Предмет-то ведь совсем уж идеален, невыявлен, необъективирован — будущее. И как тут удержаться от мифотворчества, от создания умозрительных картинок, от фантазии. Человеку-то ведь не дано знать свое будущее, хотя не думать о будущем человек не может. И сама претензия знать будущее — горделивая, надо сказать, претензия. И если что-то и удается предвидеть, то, конечно же, ограниченно и условно, а главное в судьбе человека все равно остается за кадром. Так что наука, прогнозируя и предвидя будущее, занимается не только невольным, но и вполне осознанным мифотворчеством.
Не обходится наука и без утопий.
Разве не утопией является, к примеру, проект физического воскрешения всех умерших людей, всех предков, на основе научно-технического воспроизведения всех живущих на Земле особей (своеобразного клонирования в ретроспективе). И дело здесь не в том, что это технологически невозможно, а в том, зачем это делать? Если человеку суждено как особому виду не то что бы живого, но существующего, существа перейти в иной образ, стать другим существом (типа ангельского), то это не означает вовсе физического воспроизведения всего человечества руками самого человека. И что, собственно, даст такое воспроизведение? Зачем оно? Человек проходит свой путь как человек, т. е. как смертное существо, и пусть он его совершает. Зачем человечеству именно такое возрождение, как зачем человеку вообще физическое, т. е. человеческое, бессмертие? А о таком бессмертии человек очень даже мечтает, и наука, надо заметить, его в этом успешно поддерживает.
Наука — великий мифотворец и созидатель утопии. И сциентизированное хозяйство, на наш взгляд, куда более мифично, чем, скажем, сакрализованное первобытное хозяйство, ибо то хозяйство оставалось натуральным и обрамленным откровенческими мифами, помогавшими и вести это натуральное хозяйство, а это хозяйство, будучи искусственным и десакрализованным, ведется непосредственно из мифов, причем не откровенческих, а измышленных самим человеком. А это, согласимся, далеко не одно и то же.
Тема 2. Проблема человека в философии.
1.В чем различие западной
и восточной концепций
Восточная концепции человека состоит в том что: человек является духовным существом, которое представляет собой результат эманации бога. А западная концепция, исходит из того, что человек - поступательно развивающееся животное, которое рассматривает жизнь в обществе как конкурентную борьбу за выживание и верит в неограниченный материальный прогресс на основе экономического и технологического роста. Западная концепция человека в ее различных вариантах господствующая на протяжении последних веков, исходит из того, что человек - поступательно развивающееся животное, которое рассматривает жизнь в обществе как конкурентную борьбу за выживание и верит в неограниченный материальный прогресс на основе экономического и технологического роста.
2.В чем различие линейной и цикличной моделей времени?
Согласно циклической модели времени, Вселенная проходит бесчисленное число циклов, существовала вера в вечное возвращение всего существующего (например, в Древнем Египте, Древняя Индия). Время воспринимается как цикличное во всех «доосевых» культурах и во многих «постосевых». Идея линейности времени пришла в Европу с Ближнего Востока. Именно ближневосточным цивилизациям свойственно представление о времени как о едином необратимом потоке, устремленном из прошлого в будущее и расчлененном на «этажи» - эпохи.
3.Для чего человеку
Вопрос о смысле жизни на всех этапах развития философии был в центре внимания и был тесно переплетен с системой другими этическими вопросами – о жизни и смерти, добре и зле, совести и вере, свободе воли и предопределенности. Постижение же смысла жизни необходимо, человеку для руководства своей жизнедеятельностью, для ориентации в сложном мире человеческих взаимоотношений; выяснение же смысла жизни предполагает определенное решение проблем жизни и смерти.
4.От чего могут зависеть представления человека о смысле жизни?
На протяжении тысячелетий мыслящие люди стремились разрешить эту кардинальную проблему, однако следует учитывать тот немаловажный момент, что представление о смысле жизни складывались стихийно и зависели не только от эпохи, но и от культуры. Проблема смысла жизни, смерти и бессмертия, одна из «вечных» гуманистических проблем, к которым мы неизбежно обращаемся, независимо от того, рассматривается ли она на уровне обыденного сознания, на уровне научного видения мира, на уровне религиозного, истолкования действительности или на уровне философской интерпретации мира, во всяком случае, это мировоззренческая проблема.
5. Какую роль играет
Самосознание есть определенная форма реального явления-сознания. Самосознание предполагает выделение и отличение человеком самого себя, своего Я от всего, что его окружает. Самосознание - это осознание человеком своих действий, чувств, мыслей, мотивов поведения, интересов, своего положения в обществе. В формировании самосознания существенную роль играют ощущения человеком своего собственного тела, движений, действий. Самую главную и весомую роль самосознание играет в постановке проблемы смысла жизни человека
Ведь в отличие от животных, обладающих сознанием, человек имеет еще и самосознание. Благодаря ему человек может совершать выбор и примерять в мыслях вечность, несоизмеримую с длительностью его жизни, размышлять о соотношении времени и вeчнocти, дyмaть о преодолении «течения» времени.
6.Какие решения проблемы
Все стороны жизни древнего египтянина— социальная, политическая, экономическая — были пронизаны религией, которая выступала в качестве психологического средства преодоления угрозы смерти. Древние египтяне искали спасение от неумолимого хода времени в ритуале отождествления себя с Озирисом, включая тем самым собственное бытие в само время, в три его модуса Прошлое, Настоящее и Будущее.
В религиозном мировоззрении древних египтян будущее рассматривалось как продолжение настоящего, которое ничем не отличалось от прошлого. Время здесь статуарно, что вполне соответствует специфике этой цивилизации и объясняет обожествление фараона, захоронение кошек и собак, бальзамирование умерших и строительство пирамид. Государственный строй Древнего Египта - образец строгой централизованной бюрократический машины, видное место в ней занимали жрецы, стремившиеся сохранить свой социальный статус. Это находило выражение и в мировоззрении, согласно которому загробная жизнь (будущее) является репликой земной жизни (настоящее), существовала вера в вечное возвращение всего существующего. Вся сфера духовной жизни древнеегипетской цивилизации была ориентирована на идею бессмертия, и поэтому гуманистическая литература с ее высоконравственными принципами и гедонистической направленностью была неразрывно связана с необычайной религиозностью.
Иное понимание смысла человеческого существования и времен господствовало в другой великой цивилизации Древнего Востока, а именно в цивилизации Двуречья (Тигра и Ефрата). Время здесь было конкретным, оно рассматривалось в неразрывной связи с участниками событий. И вечность для сознания представителей месопотамской культуры (шумеров, аккадцев, вавилонян и др.) носила конкретный, «домашний» характер, поэтому проблема соотношения вечного и временного не занимала так вавилонян, как греков и иранцев. В отличие от древнеегипетской концепции циклического времени вавилонское представление о времени характеризуется линейностью, причем важнейшей категорией сознания была судьба», а не время. Это связано и с тем, что дух месопотамской культуры отражает сокрушающую силу Природы, когда человек чувствует свое бессилие и осознает трагические последствия игры чудовищных природных стихий, и с мифологемой человека — из глубины сотворен, на крови бога замешан.
Для нас существенно то, что в условиях цивилизации Двуречья или месопотамской цивилизации реалистический подход к природе человека исключал какую-либо надежду на счастливую загробную жизнь.
Античным символом времени является такая форма погребения, как сожжение мертвых, что свидетельствовало о привязанности античного рока к здешнему, земному существованию. Древние греки были лишены чувства динамичного времени, чувства бесконечного, поэтомy у них было мало развито чувство заднего плана, потустороннего, им был присущ стихийный материализм. Были созданы материалистические концепции, отрицающие веру в загробный мир.
Многообразие концепций и представлений о смысле человеческого бытия, выработанных античным мышлением, рельефно подчеркивает тот момент, что цель и смысл человеческой жизни являются, прежде всего (наряду с общечеловеческим содержанием) социальными категориями, историческая природа которых проявляется как в их содержании, вкладываемом представителями различных классов и слоев, так и в условиях, предлагаемых общественным строем для реального осмысления жизни и реализации поставленных людьми целей.
Однако существует
и индо-буддистско-
Концепция пульсирующего бытия лежит и в основе буддизма, согласно которому человеческое существование есть цепь циклов индивидуального рождения, смерти и возрождения, обрывающаюся при достижении состояния Нирваны (это состояние безмременья).
В отличие от индийской цивилизации с ее религиозностью для китайской цивилизации характерно внимание к проблемам социальной этики и административной практики, индивидуалистические поиски спасения ее мало волновали. В китайской культурной традиции понимание человека как конечной части вечного круговорота космической материи представляет собой попытки нравственного преодоления страха перед смертью. Не удивительно, что именно в рамках китайской культуры знаменитым мыслителем Лао-цзы четко был сформулирован принцип недеяния, согласно которому для сохранения жизни в течение долгого времени не следует делать что-то, что ограничивает или непотребно развивает природу человека. С этим принципом органически связана даосская концепция так называемого синусоидального времени — время имеет волновую, синусоидальную форму. Даосы считали, что любые запреты и ограничения, обусловленные контактами индивида с другими людьми, навязывание в связи с этим господствующих в обществе обычаев и привычек, а также отношения властителя к подданному подавляют естественные склонности и желания человека и в некоем смысле сокращают время его жизни. Вот почему принцип недеяния, нацеленный на то, чтобы человек прожил отпущенный ему отрезок времени, имеет нравственный смысл в сохранении жизни. Смерть ради нравственного долга определяет смысл жизни и в традиционной японской цивилизации с ее дзэн-буддийским отношением к миру.
