Формы правового нигилизма в современном российском обществе

Содержание. 

1. Введение
2. Исторические корни правового нигилизма (Право и интеллигенция)
3. Исторические корни правового нигилизма (Советский юридический нигилизм)
4. Формы правового нигилизма в современном российском обществе
5. Заключение
6. Список использованной литературы

1. Введение 

Скептическое и негативное отношение к праву, несомненно, существует в современном российском обществе и в немалых масштабах. Такое отношение вплоть до полного неверия в его потенциальные возможности решать социальные проблемы так, как того требует социальная справедливость называетсяправовым или юридическим нигилизмом. Он заключается не просто в юридической неосведомленности, хотя, несомненно, и в ней. Речь идет о большем — о неверии в право и неуважении к нему. По словам Ф. Искандера, "есть нечто сильнее нас и это закон. Сейчас же миллионы людей не верят ни в какой закон, они верят в ближайшего начальника" . Сущность его - в общем, негативно-отрицательном, неуважительном отношении к праву, законам, нормативному порядку, а причины его кроются - в юридическом невежестве, косности, отсталости, правовой невоспитанности основной массы населения. Подобные антиправовые установки и стереотипы есть "элемент, черта, свойство общественного сознания и национальной психологии - отличительная особенность культуры, традиций, образа жизни" . Речь идет о невостребованности права обществом. То, что общество высокомерно-пренебрежительно, снисходительно-скептически воспринимает право, относит его не к базовой, основополагающей идеи, а видит как второстепенное явление, отводит его на второй план, показывает меру цивилизованности общества, отражается на состоянии его духа, умонастроениях, социальных чувствах, привычках. Стойкое неверие в высокое предназначение, потенциал, возможности и даже необходимость права – таков основной признак данного феномена. Наконец, отношение к праву может быть просто индифферентным (безразличным), что тоже свидетельствует о неразвитом правовом сознании людей.

Проблема эта очень актуальна на сегодняшний день. Средства массовой информации, писатели, ученые, видные юристы постоянно обращают внимание на правовой нигилизм, юридический беспредел, правовое бескультурье, процветающие в обществе. Юридический нигилизм действительно принял широкомасштабные размеры: от сферы повседневных отношений людей до деятельности высших законодательных органов государства, от центрального управленческого аппарата до самодеятельности местных властей. Это — опасное социальное явление, могущее стать серьезным препятствием на пути реформ.

Правовой нигилизм в России – явление не только сегодняшнего дня. Он всегда существовал в нашей стране, разрастаясь или уменьшаясь в зависимости от множества различных причин. Правовой нигилизм имеет в нашей стране благодатнейшую почву, которая всегда давала и продолжает давать обильные всходы. Причем почва эта постоянно удобряется, поэтому "неурожайных лет" практически не было. Как и раньше, живем в море беззакония, которое подчас принимает характер национального бедствия и наносит обществу огромный и невосполнимый ущерб. Истоки же этого недуга уходят в далекое прошлое. Идея закона в России обычно ассоциировалась скорее с главой государства, монархом, чем с юридическими нормами. В общественном сознании прочно утвердилось понимание права исключительно как приказа государственной власти. Представления о праве как указаниях "начальства" настойчиво культивировались в народе - то, что исходит сверху, от властей, то и право. Но еще Фейербах заметил: "В государстве, где все зависит от милости самодержца, каждое правило становится шатким" . Давно было сказано: на Руси всегда правили люди, а не законы. Отсюда - наплевательское отношение к закону как свойство натуры русского обывателя. Расхожими стали горькие слова Герцена о том, что жить в России и не нарушать законов нельзя. "Русский, какого бы звания он ни был, обходит или нарушает закон всюду, где это можно сделать безнаказанно; совершенно так же поступает и правительство" . С этим созвучна и мысль Салтыкова-Щедрина о том, что суровость российских законов смягчается необязательностью их исполнения. Известны крайне отрицательные суждения Л.Н. Толстого о праве. Все это, как пишет В.А. Кистяковский, дало повод одному из тогдашних поэтов-юмористов Б.Н. Алмазову сочинить следующие стихи, вложенные в уста К.С. Аксакова:

Россиянам присущ правовой нигилизм. Классики отечественной литературы основывали свои высказывания на наблюдениях за окружающей их действительностью. И если бы она была другой, то народ не сложил бы пословицы, вроде "Закон, что дышло - куда повернул, туда и вышло", "Закон - что столб, можно и обойти".

Где же корни правового нигилизма, столь распространенного и живучего в нашем российском обществе? Какие масштабы он принял сегодня и как избавится от этой "болезни общества"? В этом и заключается главная задача данной работы.

2. Исторические  корни правового нигилизма (Право  и интеллигенция) 

Исторически сложившееся в России отношение к праву было по крайней мере двойственным. Со времен Петра I самодержцы учреждали такую систему правления, которая служила их интересам. Как уже отмечалось, идея закона ассоциировалась скорее с главой государства, нежели с юридическими нормами. И хотя время от времени предпринимались попытки кодификации права, монархи воздерживались от признания его общих принципов, на которых основывается власть и которые в иерархии ценностей выше, чем сама власть.

Екатерина Великая, несмотря на личные контакты с такими знаменитыми философами, как Дидро и Вольтер, тем не менее напуганная французской революцией. сочла идеи просвещения, в частности неотъемлемые права человека и гражданина, угрозой ее личной власти. Подобным же образом Николай I был напуган восстанием декабристов в 1825 г. и воздействием на них абстрактных представлений о праве и справедливости. С начала XIX в. возобладала (не без помощи Н.М. Карамзина) историческая школа права, отвергавшая концепцию обязательного соответствия национального права универсальным естественным нормам. Отсюда — отрицание каких бы то ни было ограничений для царских указов и установлении. В этот период было запрещено преподавание естественного права, а предпочтение отдавалось так называемому законоведению.

Один из западных исследователей отмечал: "Российская Империя XIX в. – это не полицейское (Polizeistaat) и тем более не как правовое государство (Rechtstaat) в прямом значении этих терминов, а скорее регламентарное (Reglamentstaat), действовавшее на основании множества актов и предписаний" .

Двойственное отношение Александра II к праву в конечном итоге ослабило значение великих правовых реформ 60-х годов. В соответствии с этими реформами. которые проводились после ликвидации крепостничества, была создана система независимых судов — института присяжных и адвокатуры. К началу XX в. судьи стали назначаться пожизненно; они осуществляли правосудие публично, с участием присяжных, уважительно относясь к процессуальным правам подсудимых.

Если бы аналогичные судебные институты были распространены на территории всей Российской Империи, могла бы сформироваться и правовая культура, соответствующая состоянию общества, чего. однако, не случилось: когда независимость судей и присяжных начала представлять для правительства угрозу, оно стало вмешиваться в их деятельность.

Правовой статус личности в Российской Империи определялся социальным положением, что нашло отражение в сословной системе. Первым сословием было дворянство, затем духовенство, далее сословия мещан, крестьян и всех прочих. Каждое из сословий обладало юридически оформленными правами и обязанностями. И хотя соотношение классовых сил в обществе менялось, государство реагировало на рост социальных и политических волнений попытками укрепить status quo. Для новых же социальных групп — рабочих, ремесленников, интеллигенции — в устаревшей сословной системе места не находилось.

К началу XX в. классификация правового положения личности была настолько неопределенной, что некоторые ученые отмечают наличие в России того времени двух различных "миров". Один представлял собой традиционную систему сословий во главе со всемогущим самодержавием, другой — "неразвитое, но растущее гражданское классовое общество; его защищала реформистская бюрократия, призванная отвечать на запросы современного мира, который традиционная Россия предпочитала игнорировать" .

После революции 1905 г. во время дебатов в первой и второй Государственных думах (в 1906 и 1907 гг.) выделилась явная оппозиция сословной системе. За день до столыпинского переворота 3 июня 1907 г. было внесено в Думу законодательное предложение о ликвидации сословий.

Но для царского режима сама идея создания новой правовой системы была неприемлемой. Самодержавие обращалось с населением, как с подданными, которым были дарованы определенные права и привилегии в соответствии с их социальным положением. Изменение правовой и политической системы потребовало бы изменения отношений между личностью и государством. Однако традиции французского Просвещения не имели в Российской Империи такого распространения, как в Западной Европе, где они вызвали к жизни доктрину естественных прав — не зависящих от государства, изначально присущих личности. Не случайно в общественном сознании довольно прочно укрепилось нигилистическое отношение к праву, понимание его исключительно как приказа (зачастую несправедливого) государственной власти.

Вообще, формирование национального сознания в России в течение длительного времени шло в таких условиях, которые не могли не породить широкомасштабного юридического нигилизма. Он — естественное следствие способов правления, которыми пользовалось русское самодержавие, многовекового крепостничества, лишавшего массу людей правосубъектности, репрессивного законодательства, несовершенства правосудия. Имело значение и отсутствие должного внимания к праву со стороны православной церкви (в отличие, например, от католической, роль которой в рецепции римского права весьма существенна). У Герцена было достаточно оснований, чтобы сказать: "Правовая необеспеченность, искони тяготевшая над народом, была для него своего рода школою. Вопиющая несправедливость одной половины его законов научила его ненавидеть и другую; он подчиняется им как силе. Полное неравенство перед судом убило в нем всякое уважение к законности" .

После реформ 60-х годов XIX в. в России шел активный процесс развития юридических профессий, правовой науки, юридического образования. Важнейшие юридические проблемы, в том числе конституционные, оказались в фокусе общественно-политической жизни, что предполагает достаточно высокий уровень правовой культуры. Однако все это в столь исторически короткий промежуток времени не привело к сколько-нибудь радикальному преодолению юридического нигилизма в массовом сознании. Да и более высокий уровень общественного сознания был далеко не свободен от него. Достаточно вспомнить взгляды Л. Н. Толстого, который требовал заменить право нравственными заповедями, а юридическую науку называл "болтовней" о праве. В "Письме к студенту по поводу права" (1909 г.), Л.Н. Толстой писал: "Право государственное есть право отбирать у людей произведения их труда, посылать их на убийства, называемые войнами, а для тех, которые отбирают произведения их труда и которых посылают на войны, право пользоваться теми произведениями своего труда, которые еще не отобраны от них, и не идти на войны до тех пор, пока их не посылают. Право гражданское есть право одних людей на собственность земли, на тысячи, десятки тысяч десятин и на владение орудиями труда, и право тех, у кого нет земли и нет орудий труда, продавать свои труды и свои жизни, умирая от нужды и голода, тем, которые владеют землею и капиталами. Уголовное право есть право одних людей ссылать, заточать, вешать, для людей же ссылаемых, заточаемых и вешаемых есть право не быть изгнанными, заключенными, повешенными до тех пор, пока это тем, кто имеет возможность это делать, не покажется нужным" .

Таким образом, Л.И. Толстой четко выразил взгляд, широко распространенный не только среди правовых нигилистов, но и среди марксистов: право есть орудие власти того или иного класса, инструмент для формирования такого общества, которое выгодно для находящихся у власти.

В преобладавшей философской мысли того периода право занимало весьма скромное место, будучи сильно потеснено абсолютным приматом нравственных и религиозных начал. Американский исследователь общественной мысли этого времени в России А.Валицкий пришел к выводу, что праву в ней не повезло. Он отмечал: "В России право отвергалось по самым разным причинам: во имя самодержавия или анархии, во имя Христа или Маркса, во имя высших духовных ценностей или материального равенства" . Ни в одной развитой стране мира не было столько идеологических течений, отмеченных печатью антиюридизма, а в лучшем случае — безразличия к праву, как в России. Рассмотрим самые основные из них и определим отношение к праву их представителей.

Консерваторы и демократы. Отмечая принципиальное несходство исторических судеб России и Запада, представители консервативного крыла общественной мысли, так называемые славянофилы, считали, что России свойственно строить свою жизнь на началах нравственных, религиозных и (говоря современным языком) патерналистских. Запад же предпочитает "поклонение государству", "механическое юридическое устройство". В то время как в Европе активно формировались выдержавшие затем испытание временем публичное и частное право, представители славянофильской ориентации настаивали на том, что русский народ "есть народ негосударственный" (К.С. Аксаков), право и конституция ему не нужны. "Посмотрите на Запад. Народы увлеклись тщеславными побуждениями, поверили в возможность правительственного совершенства, наделали республик, настроили конституции и обеднели душою, готовы рухнуть каждую минуту" (И.С. Аксаков-младший).

Было бы большой ошибкой видеть в славянофильстве причуды группы консерваторов, пытавшихся заменить слово "галоши" на "мокроступы". Раздвоенность русской общественной мысли на западников и антизападников — ее константа. И в последующем вплоть до наших дней на идеологической арене постоянно присутствовали разнообразные варианты, предлагавшие стране особые, "самобытные" пути развития и при этом право всегда оказывалось на задворках, в лучшем случае чем-то второстепенным.

Обратимся к левому крылу общественной мысли — к ярким, представителям которого принадлежат А.И. Герцен и др. и "политико-правовые учения" которых в нашей литературе аттестуют как демократические и передовые. Таковыми они, очевидно, были, но вот были ли они правовыми?

Понятие "политико-правовое учение" неточно тем, что оно возводит в ранг правовых и такие учения, в которых право или отсутствует, или предстает в качестве придатка, подчас достаточно жалкого, к взглядам на государство, политику, власть. Рассматривать юридическую мысль как придаток политической — примерно то же самое, что видеть в праве лишь инструмент государства и политики.

Отдавая должное борьбе А.И. Герцена с самодержавно-крепостническими устоями, его критике российской государственности, административного произвола и т.п., нельзя не видеть, что осуждение существующего порядка отнюдь не сопровождалось у него должной оценкой созидательной роли и потенциала права. Взгляды Герцена отнюдь не отмечены юридико-мировоззренческими установками о роли правa и закона. Скорее наоборот.

Мы далеки от того, чтобы обвинять революционных демократов в юридическом нигилизме. Вместе с тем развитию правосознания общества в плане повышения престижа права их "политико-правовые учения" не очень-то способствовали, особенно с учетом революционных призывов "к топору". Напрасно это обстоятельство замалчивается в нашей литературе.

Хотя в программных документах народнических организаций (как и позднее в программных документах социал-революционеров и социал-демократов) содержался ряд демократических требований, тем не менее можно утверждать, что в целом идеология и практика народничества (так же как идеология и практика социал-революционеров и социал-демократов) невысоко оценивали право. Все, что было связано с правом, интересовало их преимущественно в той мере, в какой это способствовало или, наоборот, мешало революционным установкам.

Один из читателей трудов видного теоретика народничества, представителя его умеренного крыла П.Л. Лаврова обратился к нему с таким поистине провидческим вопросом: "Вы, вероятно, согласитесь, что поднять народ для резни, внушить измученному, умирающему с полуголода крестьянину и рабочему необходимость кровавой расплаты еще не значит сделать из него гражданина будущего свободного, идеального общества". В ответ П.Л. Лавров предостерег вопрошавшего от приверженности к конституционности, призывая его "бороться с конституционалистами, чтобы те, которые только сочувствуют нам, а не прониклись еще социалистическим сознанием, не могли пристать к фальшивому, ненадежному знамени конституционализма" . В работе о государстве П.Л. Лавров развивал мысль о том, что "юридическая функция" государства ничего хорошего обществу не принесла. А еще раньше в "Исторических письмах", выдвинув странную альтернативу, утверждал, что "замена честности законностью есть явление антипрогрессивное" . Это достаточно близко к известной формуле "жить надо не по закону, а по совести".

Разумеется, антиправовой была позиция экстремистского крыла народничества, а тем более анархистских и близких к ним течений. Если согласиться с Н.А. Бердяевым в характеристике русского сознания как сознания крайностей, одной из которых является дух анархизма, то не следует недооценивать влияние этих течений. В отношении права, как и государства, они бескомпромиссны. В "Программе международного социалистического альянса" М.А. Бакунин требовал немедленной отмены "всего того, что на юридическом языке называлось правом, и применения этого права". Он же утверждал, что для торжества свободы надо отбросить "политическое законодательство". В отрицании конституции теоретик анархизма как бы солидаризировался со славянофилами и их последователями. И совсем по-аксаковски звучит бакунинское изречение в его книге "Государственность и анархия": "Немцы ищут жизни и свободы своей в государстве; для славян же государство есть гроб".

Автор исследования о Бакунине посчитал в бакунинской критике права положительным то, что она "способствовала изживанию в среде рабочих и революционной молодежи иллюзий, связанных с надеждой достичь социалистического благоденствия исключительно с помощью всеобщих выборов в парламент и принятия надлежащих законов" .

"Способствование изживанию" и без того не столь великих  правовых и конституционных иллюзий, чем усиленно занимались и правые и левые, ничего хорошего России не принесло.

Толстовство. В 1910 г. в Москве с небольшим интервалом хоронили двух известных всей России людей, и оба раза похороны вылились в массовую политическую демонстрацию. Один из них — лидер кадетской партии, председатель I Государственной думы проф. С.А. Муромцев, другой — великий русский писатель Л.Н. Толстой. Очевидно, эта близость во времени и породила сопоставление, сделанное другим деятелем партии кадетов Н. Гредескулом в статье, посвященной памяти Муромцева. Оно звучало так: "И как общественный деятель, и как ученый Муромцев видел в праве величайшую общественную ценность.., он любил право как священник любит свою службу или как художник любит свое искусство... В этом отношении он был полной противоположностью, например, Л.Н. Толстому, который ненавидел и презирал право" .

Как ни резко звучат последние слова, они справедливы. Если систематизировать все высказывания писателя о праве, правосудии, юридических профессиях и науке, то получится неплохое обвинительное заключение. А на склоне лет Л.Н. Толстой в уже упомянутом выше "Письме к студенту о праве" высказался предельно кратко, назвав право "гадким обманом" . Закон и совесть для писателя — понятия альтернативные и даже полярные; жить нужно не по закону, а по совести.

Многие последователи справедливо отмечали, что антиюридизм Толстого сложился на благородной почве осуждения российских порядков, особенно беззащитности простого человека перед лицом закона и юстиции . Однако писатель не щадил и более развитые в демократическом плане правовые системы. В 1904 г., отвечая американской газете, Л.Н. Толстой утверждал, что усилия западных стран, результатом которых стали конституции и декларации прав, были напрасными и ненужными; это был неправильный и ложный путь. Досталось и юридической науке, которую писатель квалифицировал (в том же "Письме к студенту") как еще более лживую, чем политическая экономия.

По мнению известного юриста и политического деятеля В.А. Маклакова, известного своими трудами по истории русской общественной мысли, "ни на какую другую деятельность, кроме разве военной. Толстой не нападал так настойчиво и постоянно, как на судебную" . Впрочем, в этом он не был одинок. В русской литературе подобное отношение к суду (а во многом и к праву, и к закону) получило достаточно широкое распространение. Известный писатель М. Алданов так писал об этом: "В русской литературе есть немало симпатичных убийц, но нет ни одного симпатичного адвоката... Она не любила суд вообще и в его изображении обычно шла "по линии наименьшего сопротивления". В двух знаменитейших романах о нем в "Братьях Карамазовых" и в "Воскресенье" происходит судебная ошибка" .

"Вехи". Несомненно, что представители русской религиозной философии Н.Н. Бердяев, С.Н. Булгаков и др., объединившиеся в авторский коллектив получившего широкую известность сборника "Вехи", обладали высокой правовой культурой. И тем не менее общая мировоззренческая позиция авторов "Вех" отмечена печатью антиюридизма.

В Предисловии к сборнику эта позиция сформулирована так: "Признание теоретического и практического первенства духовной жизни над внешними формами общежития в том смысле, что внутренняя жизнь личности есть единственная творческая сила человеческого бытия и что она, а не самодовлеющие начала политического порядка, является единственно прочным базисом для всякого общественного строительства" .

Поскольку право есть "внешняя форма общежития", "начало политического порядка", то сколько-нибудь существенного интереса для представителей религиозной философии оно не имеет и вольно или невольно изгнано из числа ценностей духовной жизни, призванных обеспечить успех общественного строительства. Оно не удостоено быть в одном ряду с христианскими идеалами, православной соборностью, нравственным началом и т.п.

Характерно, что даже Б.А. Кистяковский, единственный защитник права в сборнике, делал существенные уступки своим философским коллегам. Право, писал он, "не может быть поставлено рядом с такими духовными ценностями, как научная истина, нравственное совершенство, религиозная святыня. Значение его более относительно, его содержание создается отчасти изменчивыми экономическими и социальными условиями" , т.е. право для Кистяковского — лишь внешняя свобода, обусловленная общественной средой и потому относительная. Она куда ниже рангом безотносительной внутренней духовной свободы. Но Кистяковский хотя бы признает, что эта внутренняя свобода зависима и от права, он понимает опасность "кризиса правосознания" и недооценки социальной роли права. Он сетует, что в России политические интересы всегда брали верх над нормальным функционированием судебной системы. Он оценивает как иллюзорное мнение о том, что русскому народу свойственно стремление к такому типу социальной организации, который превосходил бы тип, основанный на ценностях права. Но в сборнике он одинок.

B.C. Соловьев, яркий мыслитель и  если не основатель, то предтеча  школы религиозных философов, в  своем поиске универсального  мировоззрения помнил о праве, но отводил ему не очень  значимую роль "некоторого минимума нравственности". Этого барьера правопонимания представители школы преодолеть не могли. По мнению Н.А. Бердяева, право имеет значение в человеческом общении лишь как средство помешать проявлению низменных свойств и пороков людей и гарантировать тем самым "минимум человеческой свободы". Правовой строй, по его мнению, — это лишь "узаконенное недоверие человека к человеку" . Право не обладает потенциалом для серьезных преобразований и совершенствования общества. "Можно признавать неизбежность и относительную иногда полезность конституционализма и парламентаризма, но верить, что этими путями можно создать совершенное общество, можно излечить от зла и страданий, уже невозможно... Вера в конституцию — жалкая вера... Вера должна быть направлена на предметы более достойные. Делать себе кумира из правового государства недостойно."

Итак, праву отведено небольшое место в системе социальных ценностей, в ряду средств общественного прогресса. Видный русский юрист И.А. Покровский писал о позиции авторов "Вех", что за призывом к нравственному совершенству, в поисках абсолютного добра был оставлен без внимания тот практический путь, по которому приходится идти. "По этой же причине мы свысока и с презрением относимся к праву. Мы целиком в высших областях этики, в мире абсолютного, и нам нет никакого дела до того в высокой степени относительного и несовершенного порядка человеческого общения, которым является право. Даже более того. Многим кажется, что, оставаясь последовательными, они должны прямоотрицать право. Всякий правовой порядок,–говорят,– покоится на власти и принуждении; он по самой идее своей исключает свободу произволения и поэтому противоречит основным требованиям нравственности. И вот, как известно, мы, русские, весьма склонны канархизму: ни для одного идейного течения мира мы не дали столько видных теоретиков, как именно для анархизма" .

На страницах не менее известной книги "Из глубины. Сборник статей о русской революции", где примерно тот же круг авторов, но и в "Вехах" попытался осмыслить "то ни с чем не сравнимое морально-политическое крушение, которое постигло наш народ и наше государство". На страницах того же сборника Н.А., Бердяев резко обрушился на "толстовский анархизм". Он писал: "Толстой оказался выразителем антигосударственных, анархических инстинктов русского народа. Он дал этим инстинктам морально-религиозную санкцию". Однако в том, что касается права, различия между Толстым и Бердяевым не столь существенны. Ведь и Бердяев ставил нравственные и христианские заповеди куда выше права.

Однако, стоит отметить, что сторонники права, понимающие его ценность как для отдельного индивида, так и для всего общества в целом, конечно же существовали. В России в конце XIX — начале XX вв. существовало сильное либеральное течение, которое вело активную деятельность в защиту права, конституционализма, правовой государственности. Юридическая наука находилась на уровне самых высоких мировых стандартов, возросла роль юридических профессий. Но в стране с огромным, исторически образовавшимся дефицитом правосознания, низкой правовой культурой, активным антиюридизмом в духовной жизни этого оказалось мало.

Итак, юридический негативизм и "дефицит правосознания", к сожалению, имеют в нашей стране давние, в том числе и духовные истоки. Русская интеллигенция не понимала ценность права для нормального развития общества. Главной ошибкой их было то, что власть они ставили выше закона, права. В идеальном же демократическом государстве, создать которое стремится всякое общество, право не может и не должно полностью подчиняться властным структурам, а наоборот– законом устанавливаются полномочия государственных органов, порядок и принцип смены у власти различных общественно-политических движений, члены которых придерживаются различных взглядов на управление государством (нередко и противоположных). Нравственную и духовную составляющие жизни общества русские философы XIX века считают главенствующей. То, что соответствует нравственным устоям общества, для них является единственным правильным выходом, они не видят в системе правосудия инструмент разрешения конфликтов. Но ведь представление о нравственности чего-либо у каждого человека, несомненно, свое, и поступок, который один человек воспримет как норму, у другого может вызвать возмущение. Что же таким образом получается, что человек должен поступать, подчиняясь только нравственным догмам, не оглядываясь на закон (а он нередко и не соответствует нормам морали) ? Немного людей в то время понимали первостепенность права для развития общества, и, несмотря на судебную реформу 1860 х годов, на уделение преподаванию юридических наук большого внимания в университетах, в основной своей массе "русская интеллигенция никогда не уважала права, никогда не видела в нем ценности; из всех культурных ценностей право находилось у нее в наибольшем загоне. При таких условиях у нее не могло создаться и прочного правосознания, напротив, последнее стоит на крайне низком уровне развития" .

3. Исторические  корни правового нигилизма (Советский  юридический нигилизм) 

Октябрьская революция создала предпосылки для существенной переориентации отношения общественного сознания к праву. В их числе первые в истории государства демократические конституции, декларации о правах трудящихся, законы, провозгласившие передовые общественно-политические и правовые принципы. В начале 20-х годов, с переходом к нэпу, была создана (также впервые в истории страны) развернутая кодифицированная система права. Принципиально изменилось его содержание, очищенное от многого, что раньше стимулировало нигилистические установки. Ленин в работах последних лет жизни неоднократно подчеркивал необходимость воспитания правовой культуры, уважения к законности. Однако заложенный потенциал не получил должной реализации.