Культурный текст города Ю. М. Лотмана и И. Д. Воронина

Контрольная работа

Культурный  текст города Ю. М. Лотмана и И. Д. Воронина. 
 
 
 
 

Выполнил: студентка

Проверила:

Содержание

Введение

1 Семиотика культуры и понятие текста.

2 Культура текста города Петербурга в восприятии Ю. М. Лотмана

3 Воронин  И. Д.: культурные тексты города Саранска.

Заключение

Список  использованной литературы 

Введение

     Ю.М. Лотман, не нуждается в представлении, он действительно широко известен на всем постсоветском пространстве и  вряд ли можно найти образованного  человека, который бы никогда не слышал или не читал о нем.

     Ю.М. Лотман вырос в семье потомственных  петербургских интеллигентов. В 1939 г. он поступил на филологический факультет  Ленинградского университета, но вскоре был призван в армию и с  начала войны оказался на фронте; простым солдатом и сержантом прошел пути отступления и наступления, вплоть до Берлина. В 1946 г. он демобилизовался и успешно продолжал учебу в университете, который закончил в 1950 г. Однако, несмотря на фронтовые ордена и диплом с отличием, ему по причине еврейского происхождения не удалось поступить в аспирантуру, и он уехал работать в Эстонию, которая до конца жизни стала его второй родиной. Там, вдали от официальной советской науки и как бы в тени от нее, он быстро вырос в незаурядного ученого; в 1963 г. получил звание профессора и много лет заведовал кафедрой русской литературы (1960—1977). Рано заинтересовавшись семиотикой и структурализмом, применив эти новые науки к изучению русской культуры, Лотман, несмотря на замалчивание его трудов, сумел объединить вокруг себя многих независимо мыслящих ученых и стал общепризнанным основателем Тартусско-московской семиотической школы, получившей широкое международное признание.

     Как культурологу Россия обязана Лотману  глубокими исследованиями отечественных традиций, духовной жизни и быта, преимущественно XIII—XIX вв., в частности таких фигур, как Радищев, Карамзин, декабристы, Пушкин, Лермонтов, и многих других. Однако основным вкладом ученого в культурологию стали его труды по русской культуре во всех ее проявлениях под углом зрения семиотики, равно как и разработка собственной общей теории культуры. Лотман рассматривает ее как открытую знаковую систему и структуру, включающую помимо основного «штампующего» компонента — естественного языка — множество других знаковых систем, которыми являются, в частности, все виды искусства.

     Одновременно  культура для Лотмана — это  и «текст», всегда существующий в  определенном «контексте», и механизм, создающий бесконечное многообразие культурных «текстов», и долгосрочная коллективная память, избирательно передающая во времени и пространстве интеллектуальную и эмоциональную информацию.

    Как пишет Н.И.Воронина: «Провинция как феномен культуры, трудно обозримая в своих проявлениях. Она способна транслировать как глубинные пласты нашей ментальности, так и стихийно сложившиеся на волне времени эрзацы, оставляя в памяти истоки и корни этнического и национального, переносить через границы эпох деяния духовидцев, увековечивая их имена. Она, с одной стороны, живет вместе со столичными городами, развивается в их русле, с другой же, - вполне самостоятельна. Поэтому особой духовной аурой провинции всегда остается самобытное видение мира, своя, непосредственная связь и причастность к родной земле, к поэзии природы родных мест, к обычаям и традициям, частицей которых становится провинциал».

    Каждое  поколение, каждый человек, каждое время  вновь и вновь переживает завещанное и заветное в своей памяти и  на волне этого интереса старается  сохранить и передать будущему поколению, естественно в определенных границах, крупицы пережитого и созданного. Именно этим провинция уникальна, она менее подвержена массовизации, толппости. В ней всегда есть место единичному, неповторимому.

    Мордовский  край богат не только яркими историческими  событиями. В нем жили и творили умные, тонкие по своей натуре, с высокой энергетикой, люди. Они создавали и создают сегодня интеллектуальные  ценности,   восстанавливают  в  памяти  непосредственные впечатления о своем родном крае, городе.

    Одним из представителей этой плеяды является наш известный мордовский краевед Иван Дмитриевич Воронин, который всю свою жизнь занимался проблемой культурного текста города.

    И.Д. Воронин, родился 16 сентября 1905 года в Саранске в семье русского городского крестьянина. Окончил Мордовский педагогический институт (1938). Участник Великой Отечественной войны. В 1942 году защитил диссертацию и получил ученую степень кандидата филологических наук. С 1940 года - член Союза писателей СССР. В 1960 году присвоено почетное звание «Заслуженный работник культуры Мордовской АССР», а в 1975 - «Заслуженный работник культуры РСФСР». Почетный гражданин города Саранска. Еще до войны И. Воронин начинает увлеченно заниматься краеведением. В 1938 году с его комментариями выходит сборник произведений А.И.Полежаева, а в 1940 году - «Новые данные о Полежаеве». В 1941 году выпускает монографию «А.И. Полежаев. Жизнь и творчество» (в последующем книга в дополненном и переработанном виде была выпущена в Саранске - 1954 г., 1979 г.). Дважды была издана его книга «Литературные деятели и литературные места в Мордовии» (1951, 1976), посвященная видным русским писателям, творчество и жизнь которых во многом связаны с мордовским краем: А.С. Пушкину, Н.П. Огареву, А.И. Полежаеву, Л.Н. Толстому и др. Огромной популярностью пользуются книги «Саранск. Историко-документальные очерки» (1961), «Саранская живописная школа» (1972). С интересом встречены его «Очерки и статьи», выпущенные Мордовским книжным издательством в 1957 году. В книгу включены произведения документальной прозы и исследования, написанные им в различные годы и печатавшиеся в периодических изданиях и коллективных сборниках в Москве и Саранске. Значительное место здесь занимает раздел «Фронтовые записи», куда вошли художественные очерки, написанные в годы Великой Отечественной войны: «Подвиг сержанта» (1943), «Победившие смерть» (1943), «Шестидесятилетний боец и его семья» (1943), «Карикатуры» (1944), «Знакомая походка» (1945) и др. Высокая художественная достоверность очерков достигнута в первую очередь тем, что писатель сумел мастерски выхватить из всей совокупности военного быта самые общие детали, характеризующие обстановку в целом и поведение персонажей в отдельности.

    Все вышесказанное позволяет говорить нам о том, что данная тема весьма актуальна сегодня. 
1. Семиотика культуры и понятие текста. 

    В динамике развития семиотики за последние  пятнадцать лет можно уловить  две тенденции. Одна направлена на уточнение  исходных понятий и определение  процедур порождения. Стремление к  точному моделированию приводит к созданию метасемиотики: объектом исследования становятся не тексты как таковые, а модели текстов, модели моделей и т. д. Вторая тенденция сосредоточивает внимание на семиотическом функционировании реального текста. Если, с первой позиции, противоречие, структурная непоследовательность, совмещение разноустроенных текстов в пределах единого текстового образования, смысловая неопределенность - случайные и "неработающие" признаки, снимаемые на метауровне моделирования текста, то, со второй, они являются предметом особого внимания. Используя соссюрианскую терминологию, можно было бы сказать, что в первом случае речь интересует исследователя как материализация структурных законов языка, а во втором предметом внимания делаются именно те ее семиотические аспекты, которые расходятся с языковой структурой [6,11].

    Как первая тенденция получает реализацию в метасемиотике, так вторая закономерно  порождает семиотику культуры.

    Оформление  семиотики культуры – дисциплины, рассматривающей взаимодействие разноустроенных семиотических систем, внутреннюю неравномерность семиотического пространства, необходимость культурного и семиотического полиглотизма, – в значительной мере сдвинуло традиционные семиотические представления. Существенной трансформации подверглось понятие текста. Первоначальные определения текста, подчеркивавшие его единую сигнальную природу, или нерасчленимое единство его функций в некоем культурном контексте, или какие-либо иные качества, имплицитно или эксплицитно подразумевали, что текст есть высказывание на каком-либо одном языке [6,12].

    Ход развития научной мысли в данном случае, как и во многих других, повторял логику исторического развития самого объекта. Как можно предположить, исторически высказывание на естественном языке было первичным, затем следовало  его превращение в ритуализованную формулу, закодированную и каким-либо вторичным языком, т. е. в текст. Следующим этапом явилось соединение каких-либо формул в текст второго порядка. Особый структурный смысл получали такие случаи, когда соединялись тексты на принципиально различных языках, например, словесная формула и ритуальный жест. Получающийся в результате текст второго порядка включал в себя расположенные на одном иерархическом уровне подтексты на разных и взаимно не выводимых друг из друга языках. Возникновение текстов типа "ритуал", "обряд", "действо" приводило к совмещению принципиально различных типов семиозиса и – в результате – к возникновению сложных проблем перекодировки, эквивалентности, сдвигов в точках зрения, совмещения различных "голосов" в едином текстовом целом. Следующий в эвристическом отношении шаг – появление художественных текстов. Многоголосый материал получает дополнительное единство, пересказываясь на языке данного искусства [6,13].

    Дальнейшая  динамика художественных текстов, с  одной стороны, направлена на повышение их целостности и имманентной замкнутости, а с другой, на увеличение внутренней семиотической неоднородности, противоречивости произведения, развития в нем структурно-контрастных подтекстов, имеющих тенденцию к все большей автономии. Колебание в поле "семиотическая однородность <–> семиотическая неоднородность" составляет одну из образующих историко-литературной эволюции. Из других важных ее моментов следует подчеркнуть напряжение между тенденцией к интеграции - превращению контекста в текст (складываются такие тексты, как "лирический цикл", "творчество всей жизни как одно произведение" и т. п.) и дезинтеграции – превращению текста в контекст (роман распадается на новеллы, части становятся самостоятельными эстетическими единицами). В этом процессе позиции читателя и автора могут не совпадать: там, где автор видит целостный единый текст, читатель может усматривать собрание новелл и романов (ср. творчество Фолкнера), и наоборот (так, Надеждин в значительной мере истолковал "Графа Нулина" как ультраромантическое произведение потому, что поэма появилась в одной книжке с "Балом" Баратынского и обе поэмы были восприняты критиком как один текст). Известны в истории литературы случаи, когда читательское восприятие того или иного произведения определялось репутацией издания, в котором оно было опубликовано, и случаи, когда это обстоятельство никакого значения для читателя не имело [6,14].

    Сложные историко-культурные коллизии активизируют ту или иную тенденцию. Однако потенциально в каждом художественном тексте присутствуют обе они в их сложном взаимном напряжении.

    Создание  художественного произведения знаменует  качественно новый этап в усложнении структуры текста. Многослойный и  семиотически неоднородный текст, способный  вступать в сложные отношения, как с окружающим культурным контекстом, так и с читательской аудиторией, перестает быть элементарным сообщением, направленным от адресанта к адресату. Обнаруживая способность конденсировать информацию, он приобретает память. Одновременно он обнаруживает качество, которое Гераклит определил как "самовозрастающий логос". На такой стадии структурного усложнения текст обнаруживает свойства интеллектуального устройства: он не только передает вложенную в него извне информацию, но и трансформирует сообщения и вырабатывает новые.

    В этих условиях социально-коммуникативная  функция текста значительно усложняется. Ее можно свести к следующим процессам.

    1. Общение между адресантом и  адресатом. Текст выполняет функцию  сообщения, направленного от носителя информации к аудитории.

    2. Общение между аудиторией и  культурной традицией. Текст выполняет  функцию коллективной культурной  памяти. В качестве таковой он, с одной стороны, обнаруживает  способность к непрерывному пополнению, а с другой, к актуализации  одних аспектов вложенной в него информации и временному или полному забыванию других.

    3. Общение читателя с самим собою.  Текст - это особенно характерно  для традиционных, древних, отличающихся  высокой степенью каноничности  текстов - актуализирует определенные стороны личности самого адресата. В ходе такого общения получателя информации с самим собою текст выступает в роли медиатора, помогающего перестройке личности читателя, изменению ее структурной самоориентации и степени ее связи с метакультурными конструкциями.

    4. Общение читателя с текстом.  Проявляя интеллектуальные свойства, высокоорганизованный текст перестает  быть лишь посредником в акте  коммуникации. Он становится равноправным  собеседником, обладающим высокой  степенью автономности. И для  автора (адресанта), и для читателя (адресата) он может выступать как самостоятельное интеллектуальное образование, играющее активную и независимую роль в диалоге. В этом отношении древняя метафора "беседовать с книгой" оказывается исполненной глубокого смысла.

    5. Общение между текстом и культурным контекстом. В данном случае текст выступает в коммуникативном акте не как сообщение, а в качестве его полноправного участника, субъекта - источника или получателя информации. Отношения текста к культурному контексту могут иметь метафорический характер, когда текст воспринимается как заменитель всего контекста, которому он в определенном отношении эквивалентен, или же метонимический, когда текст представляет контекст как некоторая часть - целое [5,23]. Причем, поскольку культурный контекст - явление сложное и гетерогенное, один и тот же текст может вступать в разные отношения с его разными уровневыми структурами. Наконец, тексты, как более стабильные и отграниченные образования, имеют тенденцию переходить из одного контекста в другой, как это обычно случается с относительно долговечными произведениями искусства: перемещаясь в другой культурный контекст, они ведут себя как информант, перемещенный в новую коммуникативную ситуацию, - актуализируют прежде скрытые аспекты своей кодирующей системы. Такое "перекодирование самого себя" в соответствии с ситуацией обнажает аналогию между знаковым поведением личности и текста. Таким образом, текст, с одной стороны, уподобляясь культурному макрокосму, становится значительнее самого себя и приобретает черты модели культуры, а с другой, он имеет тенденцию осуществлять самостоятельное поведение, уподобляясь автономной личности [5,24].

    В свете сказанного текст предстает  перед нами не как реализация сообщения  на каком-либо одном языке, а как  сложное устройство, хранящее многообразные коды, способное трансформировать получаемые сообщения и порождать новые, как информационный генератор, обладающий чертами интеллектуальной личности. В связи с этим меняется представление об отношении потребителя и текста. Вместо формулы "потребитель дешифрует текст" возможна более точная – "потребитель общается с текстом". Он вступает с ним в контакты. Процесс дешифровки текста чрезвычайно усложняется, теряет свой однократный и конечный характер, приближаясь к знакомым нам актам семиотического общения человека с другой автономной личностью.

2. Культура текста  города Петербурга в восприятии Ю.М.Лотмана.

      Исходя из концепции Ю.М. Лотмана, во  многом развитие  той или иной культуры определяется  множеством факторов – географических, политических, типологических. «Географический фактор в этой связи особенно интересен, ибо таит в себе некое исходное противоречие. С одной стороны, географическое положение той или иной культуры изначально дано и до некоторой степени определяет своеобразие ее судьбы, которая неизменна на всех этапах  развития.

    С другой стороны, именно этот фактор не только делается важнейшим элементом  самосознания, но оказывается наиболее чувствительным к динамике доминирующих процессов данной культуры. Таким образом, соотношение  реальной географии и географии мифологической (политической, религиозной и т.д.) неизменно является важнейшим фактором в динамике культуры»[7,84].

    В соответствии с этой концепцией, Лотман определил модель организации культурного  пространства России до XVIII века как центристскую, в которой центром «религиозной и культурной ойкумены» являлась Москва. Данная культурная модель строится по концентрическому принципу и в целом тяготеет к замкнутости и изоляции.

    Петровская  эпоха  в нашем сознании связана с реформами, во многом изменившими уклад жизни в России. В Русской культуре этот период протекал болезненно и во многом ознаменовывал собой разрыв со средневековой традицией и создание новой культуры, полностью секуляризированной. Говоря о петровской эпохе, Ю.М. Лотман отмечает, что «создание секуляризированной культуры отмечалось самими ее создателями как новое крещение Руси» [7,85].

    На  этапе преобразований, совершаемых  Петром Великим  во всех сферах жизни  России,  которые некоторыми историками и культурологами [] определяются во многом как попытка ее европеизации, необходима была совершенно иная  организация пространства, во многом понимающаясяя как  его частичная  переорганизация, связанная с дислокацией центра страны и перенесением его  на окраину, что должно было символизировать своеобразную антиномию: открытость миру при наличии крепких оборонительных позиций. Как противоположность концентрической модели эта модель  может рассматриваться как «эксцентрическая» модель организации пространства.

    Таким образом, мифология Петербурга возникла раньше его истории и автором  мифа, по мнению Лотмана, является сам  Петр, а классики русской литературы впоследствии этот миф популяризировали.

    Во  многом в функцию города должно было входить  соединение востока и запада., как «насыщенных символов» в географическом пространстве России.  Однако, некоторые современники сразу же отметили  полемическое  противопоставление «западного» Петербурга «восточной» Москве. Из  Петербургской поэмы Пушкина «Медный всадник» Николай I, осуществлявший цензуру лично, вычеркнул следующие строки:

                И перед младшею столицей

                Померкла старая Москва,

                Как перед новою столицей

                Порфироносная вдова.

    В этих словах, по мнению Лотмана, содержалась целая культурно- историческая концепция, во многом обьясняющая развитие  петербургского мифа и связанная с петербургским пространством [7,88].

    На  примере Санкт-Петербурга можно  исследовать трансформацию и  семантическую динамику символики  европейских городов в русский контекст.

    В своих работах, посвященных семиотике  Петербурга, Ю.М. Лотман выделяет несколько  критериев, необходимых для того, чтобы рассматривать город, как  семиотическую систему. Он предлагает рассматривать город с различных  позиций:

    – Город как имя;

    – Город как пространство;

    – Город как время.

    Опираясь  на учение Блаженного Августина, который, в свою очередь, рассматривает  время  в   трех ипостасях: настоящее  прошедшего, настоящее настоящего и  настоящее будущего, Лотман предлагает несколько моделей Петербурга.

      – Петербург как город, существующий  в реальном историческом времени.  «Новая Голландия», перенесенная  в русский контекст.

    – Петербург, как «вечный город», включенный в сакральное время.

    – Петербург –  эфемерный, несуществующий город.

    Подразумевается, что эти модели не могут быть мыслимы изолированно, без определенного взаимовлияния [5,67].

    Любой построенный город можно рассматривать  как «живой организм» и наше повседневное понимание и осмысление его во многом неадекватно реальности. С  одной стороны, судьба города во многом зависит от проживающих в нем  и окружающих его людей. С другой стороны – он функционирует как независимая саморазвивающаяся система.

    Семиотических моделей Петербурга, может быть, несколько и во многом они будут зависеть от точек обзора. (Например, вид города с воздушного пространства, «Петербург Пушкина», «Петербург Достоевского» и т.д.). Любая созданная семиотическая модель города – «это остановленная временная точка» и она просто не может быть адекватной реальности и тождественной нашему представлению о ней. Однако,  любая искусственно созданная модель очень удобна для исследований.  Отсюда следует вывод, что любая семиотическая модель города ограничена либо в пространстве, либо во времени. Более того, она динамична и развивается по своим собственным законам. Но жить в модели нельзя, жить можно только в том, «что само себе не равно, что говорить о себе одновременно на разных языках»[5,68].

    Лотман  отмечает, что в городоведении  важное внимание уделяется изначальному месторасположению города. Например, города, расположенные на материковой почве тяготеют к замкнутости и концентричности. Города же расположенные на воде, напротив, имеют «эгоцентричный, агрессивный, нацеленный на поиск пространства характер». Они «борются» за право быть центром.

    Лотман  подчеркивает, что «Петербург- не Европа, но он и не Россия. Он – будущая  Россия.  Город, который должен ангажировать будущее». И вследствие этого, его  характеристикой является нормативность  с одной стороны и иррациональность с другой.  «Он был задуман как образец для всей России. Это не город, для того, чтобы в нем жить, а город для представительства.  Говорят, что Петербург- европейский город, но в Европе в то время не было таких городов. Не было городов, когда стоит дом к дому. Это северогерманская деревня, которую Петр принял за город. В Германии, особенно в северо-восточных областях, есть такие деревни: стоят каменные дома, дом к дому. И они образуют каменные улицы. В Петербурге всегда устранялось пространство каких – то мелких застроек, полукрестьянских домов- то, что должно быть вокруг города. Это город, который стоит прямо, вдруг возникает. Это как бы квинтэссенция завтрашнего дня».

    Лотман  утверждает, что при искусственном создании городов символы предшествуют самому городу. По его мнению, у Петербурга их два:

    – Это европейский город.

    –  Это Венеция.

    Изначально  Петербург был задуман как  оборонительный пункт – «как военная  столица», как каменный идол, но впоследствии он начал «оживать» как город, символизирующий одновременно морскую крепость, характерной чертой которого будет является  внешняя неподвижность, заключенная в камне при ощутимой внутренней динамике. Лотман говорит: «Он как волновой камень, он бросает в культуру, он принимает из культуры, он вторгается извне».  Петербург в некотором смысле представляет собой «антитезу воды и камня». Лотман отмечает, что «петербургский камень – артефакт, а не феномен природы», поэтому искусственная, вторая природа в Петербурге становится естественной, первой природой [7,90].

    Архитектурный ансамбль Петербурга воздвигался  при  участии европейцев, приглашенный Петром I, чтобы служить России. В задачи императора входило придать новой столице представительный вид. Это должно было быть выполнено с учетом технических возможностей того времени. Как правило, деревянные сооружения (преимущественно мосты) обрамлялись внешними  «каменными» формами. В середине XVIII века город начинает развиваться в южном направлении и распространяется по территории пригородов, вследствии чего возникает необходимость в строительстве мостов через Фонтанку. Мосты впоследствии будут одной из важных архитектурных особенностей, формирующих облик города. (Аничков мост с изображением укрощаемого коня – одной из скульптурных групп П.К.Клодта, стал одним из символов Петербурга).

    Однако, Юрий Лотман рассматривая семиотическое  пространство города, имел ввиду не только архитектурный ансамбль, но и остальные факторы, составляющие семиотический фон данного  пространства (язык, костюмы, интерьеры, предметы быта, названия улиц и т.д.). Он довольно много уделяет внимания исследованию семиотизации поведения, и приходит к выводу, что в ее основе лежит система взглядов, которая связывает воедино все параметры.

    Рассматривая, к примеру, быт и нравы петербургских дворян, основанные во многом на  правилах сословно- аристократической этики, Лотман отмечает, что аристократ типичен, процесс индивидуализации совершается в нем согласно штампам и клише, принятых в данном сословии.

    Однако, рассматривая и анализируя все это, в итоге он приходит к выводу, что  «Петербург- тайна. Все его  символы оказались нереализованы, да они и не могли реализоваться. Он не стал Европейским городом. Он не стал Венецией. Не стал вторым Римом – он стал собственной тайной» [4,43].

    Лотман  утверждает, что для того, чтобы  читать «город как текст, нужно  ощутить  семиотическую фактуру культуры, уловить возникающие знаковые смыслы и стоящие за ними денотаты. Денотат  является неприменной предпосылкой существования знака, он его во многом детерминирует, облегчает, в какой – то степени, чтение семиотических кодов культуры и истории»[4,45].

    Подводя итоги, следует отметить, что архитектурный  ансамбль Петербурга, спроектированный и построенный преимущественно западными архитекторами и скульпторами  в соответствии с лучшими образцами европейской культуры, в эпоху каждого из правящих императоров обогатился постройками, носящими  значительный отпечаток личности царствующих особ, в результате этого было создано  уникальное  архитектурное семиотическое пространство, которое впоследствии стало  символом именно русской культуры.  

    3. И. Д Воронин : культурные тексты города Саранска.  

      Неоценимый вклад в изучении своего родного города внес видный деятель культуры, известный краевед, писатель И. Д. Воронин. Как размышляет Н.И.Воронина: «Города появляются на свет, растут, живут своей неповторимой жизнью и даже умирают. Они похожи на людей, что не удивительно, поскольку город и есть плод замыслов и деяний человеческих. Каждый город, как и человек, имеет свое неповторимое обличье, свой возраст и характер, хранит свою историю, помнит свои трагедии и триумфы. Если люди, населяющие город, утрачивают, пусть даже частично, историческую память, хранимую самим городом, то это в конечном итоге ведет к его разрушению. Когда дома, улицы, дворцы, памятники и храмы перестают говорить понятным для горожан языком, превращаясь в немые камни, в загадочный след, неведомо кем оставленный, то это обрекает их на небытие, на смерть. Посему нужно помнить и хранить как можно больше всего и обо всем, ибо без прошлого нет будущего [2, 155].

    Именно  поэтому И. Д. Воронин занимался всю свою жизнь изучением своего родного города. Уделял он большое внимание и вопросу культурного текста города.

    Город - это особый феномен культуры, в  «жизпесмыслах» которого суммарный итог непрерывной творческой деятельности каждого из живущих в нем. Это материализованный творческий порыв, проявляющийся в его наиболее полном, присущем каждому человеку содержании. Город является в то же время, неисчерпаемым резервуаром творческой энергии, оказывая незаметное, но определяющее воздействие, через которое происходит формирование личности. Человеку свойственна потребность в своем Городе, возможно, и влечение к нему - во всяком случае, допущение о диалоге подразумевает движение навстречу. Выросший в Городе несет на себе печать его неповторимого своеобразия. Мне бы хотелось поразмышлять о Саранске, выявить какие-то его особые черты в диалогах «Саранск и время»[2, 155].