Научная культура в средние века

. Научная культура  в Средние века. 

Христианская  церковь в средние века была совершенно равнодушна к греческой и вообще к языческой науке и философии. Главная проблема, которую старались  решить отцы церкви, заключалась в  том, чтобы освоить знания «язычников», определив при этом границы между  разумом и верой. Христианство было вынуждено соперничать с разумом  язычников, таких, как эллинисты, римляне, с иудейской ученостью. Но в этом соперничестве оно должно было строго оставаться на библейской основе. Можно  здесь вспомнить, что многие отцы церкви имели образование в области  классической философии, по существу своему не христианское. Отцы церкви прекрасно  осознавали, что содержащееся в работах  языческих философов множество  рациональных и мистических систем сильно затруднит развитие традиционного  христианского мышления и сознания.

Частичное решение  этой проблемы было предложено в V веке Св. Августином. Однако хаос, наступивший  в Европе вследствие вторжения германских племен и упадка Западной Римской  империи, отодвинул серьезные дебаты о роли и приемлемости языческой  рациональной науки в христианском обществе на семь столетий и лишь в X—XI веках, после завоевания арабами  Испании и Сицилии, возрождается интерес к освоению античного  наследия. По той же причине христианская культура была теперь способна и к  восприятию оригинальных работ исламских  ученых. Результатом стало важное движение, включавшее в себя собирание  греческих и арабских рукописей, перевод их на латынь и комментирование. Запад получил таким путем  не только полный корпус сочинений  Аристотеля, но и работы Евклида  и Птолемея.

Появившиеся в  Европе с XII века университеты стали  центрами научных исследований, помогая  установить непререкаемый научный  авторитет Аристотеля. В середине XIII столетия Фома Аквинский осуществил синтез аристотелевской философии  и христианской доктрины. Он подчеркивал  гармонию разума и веры, укрепляя таким  способом основы естественной теологии. Но томистский синтез не остался без ответного вызова. В 1277 году, после смерти Аквината, архиепископ Парижский признал непригодными 219 из утверждений Фомы, содержащихся в его сочинениях. В результате была развита номиналистская доктрина (У. Оккам). Номинализм, который стремился отделить науку от теологии, стал краеугольным камнем в переопределении сфер науки и теологии позднее, в XVII веке.

Более полные сведения о философской культуре европейского Средневековья должны быть даны в  курсе философии.

В течение XIII и XIV веков европейские ученые всерьез  расшатывали фундаментальные устои  аристотелевой методологии и физики. Английские францисканцы Роберт Гроссетест и Роджер Бэкон ввели в сферу науки математический и экспериментальный методы, а также способствовали дискуссии о зрении и о природе света и цвета. Их оксфордские последователи ввели количественные рассуждения и физический подход через своп исследования ускоренного движения. За Ла-Маншем, в Париже, Жан Буридан и другие ученые детально разработали концепцию импульса, в то время как Николас Орезм (1330—1382) предложил ряд смелых идей в астрономии, что открыло двери для пантеизма Николая Кузанского.

Важное место  в научной культуре европейского Средневековья занимала алхимия. Алхимия  была посвящена преимущественно  поискам субстанции, которая могла  бы превращать обычные металлы в  золото или серебро и служить  средством бесконечного продления  человеческой жизни. Хотя ее цели и  применявшиеся средства были весьма сомнительны и чаще всего иллюзорны, алхимия была во многих отношениях предшественницей современной науки, особенно химии. Первые дошедшие до нас  достоверные работы европейской  алхимии принадлежат английскому  монаху Роджеру Бэкону и немецкому  философу Альберту Великому. Они оба  верили в возможность трансмутации низших металлов в золото. Эта идея поражала воображение, алчность многих людей в течение всех средних веков. Они верили, что золото — совершеннейший металл, а низшие металлы менее совершенны, чем золото. Поэтому они пытались изготовить или изобрести вещество, называемое философским камнем, которое совершеннее золота, а потому может быть использовано для совершенствования низших металлов до уровня золота. Роджер Бэкон верил, что золото, растворенное в «царской водке» (aqua regia). является эликсиром жизни. Альберт Великий был величайшим практическим химиком своего времени. Российский ученый В. Л. Рабинович проделал блестящий анализ алхимии и показал, что она представляла собой типичное порождение средневековой культуры, сочетая магическое и мифологическое видение мира с трезвым практицизмом и экспериментальным подходом.

Самым, пожалуй, парадоксальным результатом средневековой  научной культуры является возникновение  на базе схоластических методов и  иррациональной христианской догматики  новых принципов познания и обучения. Пытаясь найти гармонию веры и  разума, соединить иррациональные догмы  и экспериментальные методы, мыслители  в монастырях и духовных школах постепенно создавали принципиально новый способ организации мышления — дисциплинарный. Наиболее развитая форма теоретического мышления того времени была теология.

Именно теологи, обсуждая проблемы синтеза языческой  рациональной философии и христианских библейских принципов, нащупали те формы  деятельности и передачи знаний, которые  оказались наиболее эффективны и  необходимы для возникновения и  становления современной науки: принципы обучения, оценки, признания  истины, которые используются в науке  и сегодня. «Диссертация, защита, диспут, звание, сеть цитирования, научный аппарат, объяснение с современниками с помощью  опор-ссылок на предшественников, приоритет, запрет на повтор-плагиат — все  это появилось в процессе воспроизводства  духовных кадров, где обет безбрачия  вынуждал использовать «инородные»  для духовной профессии подрастающие поколения. Теология средневековой Европы в поисках нового объяснения мира стала впервые ориентироваться не на простое воспроизведение уже известного знания, а на созидание новых концептуальных схем, которые смогли бы объединить столь разные, практически несоединимые системы знания. Это и привело в конце концов к возникновению новой парадигмы мышления — форм, процедур, установок, представлений, оценок, с помощью которых участники обсуждений добиваются взаимопонимания. М. К. Петров назвал эту новую парадигму дисциплинарной. Он показал, что средневековая западноевропейская теология обрела все характерные черты будущих научных дисциплин. В их числе — «основной набор дисциплинарных правил, процедур, требований к завершенному продукту, способов воспроизводства дисциплинарных кадров». Вершиной этих способов воспроизводства кадров и стал университет, система, в которой все перечисленные находки расцветают и работают. Университет как принцип, как специализированную организацию можно считать величайшим изобретением Средневековья . 
 

Христианская  церковь в средние века была  совершенно  равнодушна  к

греческой и  вообще  к  языческой  науке  и  философией.  Главная  проблема,

которую старались  решить отцы  церкви,  заключалась  в  том,  чтобы  освоить знания «язычников», определив  при  этом  границы  между  разумом  и  верой.

Христианство  было вынуждено соперничать  с  разумом  язычников,  таких,  как эллинисты, римляне, с иудейской  ученостью.  Но  в  этом  соперничестве  оно должно было строго оставаться на библейской основе. Можно  здесь  вспомнить, что многие отцы церкви имели образование в области  классической  философии, по существу своему не христианское. Отцы церкви  прекрасно  осознавали,  что содержащееся  в  работах  языческих  философов  множество   рациональных   и мистических систем сильно  затруднит  развитие  традиционного  христианского мышления и сознания.

Частичное решение  этой  проблемы  было  предложено  в  V  веке  Св.

Августином.  Однако  хаос,  наступивший  в   Европе   вследствие   вторжения германских племен и упадка Западной  Римской  империи,  отодвинул  серьезные дебаты о роли и приемлемости языческой  рациональной  науки  в  христианском обществе на семь столетий и лишь  в  X-XI  веках  после  завоевания  арабами Испании и Сицилии возрождается интерес к  освоению  античного  наследия.  По той же причине христианская культура была теперь  способна  и  к  восприятию оригинальных работ исламских  ученых.  Результатом  стало  важное  движение,

включавшее в  себя собирание греческих и арабских рукописей,  перевод  их  на латынь и комментирование. Запад получил таким путем не только полный  корпус сочинений Аристотеля, но и работы Евклида и Птолемея.

Появившиеся  в  Европе  с  XII  века  университеты  стали  центрами

научных исследований, помогая  установить  непререкаемый  научный  авторитет Аристотеля. В  середине  XIII  столетия  Фома  Аквинский  осуществил  синтез аристотелевской философии и христианской доктрины. Он  подчеркивал  гармонию разума и веры, укрепляя таким  способом  основы  естественной  теологии.  Но томистский синтез не остался без ответного вызова.  В 1277  году,  после смерти  Аквината,  архиепископ Парижский признал   непригодными   219   из утверждений Фомы, содержащихся в его сочинениях. В результате  была  развита

номиналистская доктрина. Номинализм, который стремился отделить  науку от теологии, стал краеугольным камнем в переопределении сфер науки  и  теологии позднее, в XVII веке. В течение XIII и XIV веков европейские ученые  всерьез  расшатывали фундаментальные  устои  аристотелевой  методологии и   физики.   Английские францисканцы  Роберт  Гроссетест  и Роджер  Бекон ввели в   сферу   науки математический и экспериментальный методы, а также способствовали  дискуссии о зрении и о природе света  и  цвета.  Их  оксфордские  последователи  ввели

количественные  рассуждения  и  физический  подход  через  свои  исследования ускоренного движения. За Ла-Маншем, в Париже, Жан Буридан  и  другие  ученые детально разработали концепцию импульса, в то время как Николас Орезм (1330- 1382) предложил  ряд  смелых  идей  в  астрономии,  что  открыло  двери  для пантеизма Николая Кузанского.

Важное  место  в  научной  культуре   европейского   средневековья занимала   алхимия.   Алхимия   была   посвящена   преимущественно   поискам субстанции, которая могла бы превращать обычные металлы в золото  и  серебро и служить средством бесконечного продления человеческой жизни. Хотя ее  цели и применявшиеся средства были весьма сомнительны  и  чаще  всего  иллюзорны, алхимия  была  во  многих  отношениях  предшественницей  современной  науки, особенно химии.  Первые  дошедшие  до  нас  достоверные  работы  европейской алхимии принадлежат английскому монаху Роджеру Бэкону и  немецкому  философу Альберту Великому.  Они оба верили  в возможность трансмутации   низших

металлов в  золото. Эта идея поражала воображение, алчность многих  людей,  в течение всех средних веков. Они верили, что золото – совершеннейший  металл, а  низшие  металлы  менее  совершенны,  чем  золото.  Поэтому  они  пытались изготовить или изобрести вещество, называемое  философским камнем,  которое совершеннее золота, а потому может быть использовано  для  совершенствования низших  металлов  до  уровня  золота.  Роджер  Бэкон верил,   что   золото, растворенное в «царской водке» является  эликсиром  жизни.  Альберт  Великий был величайшим практическим химиком своего времени. Российский ученый В.  Л. Рабинович проделал блестящий анализ алхимии и показал, что она  представляла

собой типичное  порождение  средневековой  культуры,  сочетая  магическое  и мифологическое видение  мира  с  трезвым  практицизмом экспериментальным подходом.

         Самым, пожалуй, парадоксальным  результатом  средневековой   научной культуры  является  возникновение   на   базе   схоластических   методов   и иррациональной христианской догматики новых принципов познания  и  обучения. Пытаясь найти гармонию веры  и  разума,  соединить  иррациональные  догмы  и экспериментальные  методы,  мыслители  в  монастырях   и   духовных   школах постепенно создавали  принципиально  новый  способ  организации  мышления  – дисциплинарный.  Наиболее  развитая  форма  теоретического   мышления   того времени была теология.

         Именно теологи, обсуждая проблемы  синтеза  рациональной  языческой философии  и  христианских   библейских   принципов,   нащупали   те   формы деятельности и передачи знаний,  которые  оказались  наиболее  эффективны  и необходимы для  возникновения  и  становления  современной науки:  принципы обучения, оценки, признания истины, которые используются в науке и  сегодня. «Диссертация, защита, диспут, звание,  сеть  цитирования,  научный  аппарат, объяснение с современниками с помощью опор  –  ссылок  на  предшественников, приоритет,  запрет  на  повтор-плагиат  –  все  это  появилось  в   процессе воспроизводства духовных кадров, где обет  безбрачия  вынуждал  использовать

«инородные» для  духовной профессии подрастающие поколения».

         Теология средневековой Европы  в  поисках  нового  объяснения  мира

стала впервые  ориентироваться не на простое воспроизведение  уже известного знания,  а  на  созидание  новых  концептуальных  схем,  которые  смогли  бы объединить столь разные, практически  несоединимые  системы  знания.  Это  и привело, в конце концов, к возникновению новой  пирамиды  мышления  –  форм, процедур, установок, представлений,  оценок, с помощью которых участники обсуждений    добиваются    взаимопонимания.     Величайшим     изобретением Средневековья   можно   считать    университет    как    принцип    и    как специализированную организацию. 
 
 

. Свобода и разум  в протестантской  культуре

Лютер, и вслед  за ним Кальвин, отрицают свободу  человека применительно к вопросам спасения и нравственного самоопределения. «...Воля человеческая находится где-то посередине между Богом и сатаной, словно вьючный скот. Если завладеет  человеком Господь, он охотно пойдет туда, куда Господь пожелает...; если же владеет им сатана, он охотно пойдет туда, куда сатана пожелает. И нет  у него никакой воли бежать к одному из этих ездоков или стремиться к  ним, но сами ез-

200

доки борются  за то, чтобы удержать его и завладеть  им»; (...) ...Свободная воля без Божьей благодати... неизменно оказывается  пленницей и рабыней зла, потому что сама по себе она не может  обратиться к добру» (Там же. С. 332—333). Но это вовсе не означает, что  человек начисто лишен свободы. Он становится свободным, когда приобщается  к Божественной благодати, а симптомом  этого приобщения является вера, выражающаяся в следовании божьим заповедям на земном поприще. Протестант ощущает  себя как бы членом незримой армии  господних избранников, через которых  Бог осуществляет свой замысел. Но это  избранничество без гордыни, ибо  у верующего нет собственной  свободной воли: он свободен лишь постольку, поскольку его воля принадлежит  Богу. Кроме того, у человека нет  самостоятельной свободной воли лишь по отношению к вопросам божественным. Что касается практических земных дел, то здесь все отдано во власть человека: «...У человека, — пишет Лютер, — нет свободы воли по отношению к тому, что выше его, а есть по отношению к тому, что ниже его» (Там же. С. 336). Позднее Кальвин по этому поводу скажет: «Человек удостоен исключительной чести—такой, которую невозможно переоценить. Как представитель Бога смертный человек исполняет власть над миром, как если бы она принадлежала ему по праву...» (цит. по: История становления науки (некоторые проблемы): Реф. сб. ИНИОН АН СССР. - М., 1981. С. 265).

Протестант чувствует  себя как бы членом незримой армии  господних избранников, через которых  Бог реализует свой замысел. Но это  избранничество без гордыни, ибо  у верующего нет собственной, независимой от Бога свободной воли: он свободен лишь постольку, поскольку  его воля принадлежит Богу.

В лютеровских работах тезис о предопределении и отрицание свободы воли присутствовал как один из моментов учения, но в проповеди Кальвина этот момент выдвинулся на первое место. Кальвин стремился придать протестантизму суровый облик своего рода «монашества в миру» и взялся за руководство практическим воплощение протестантской этики в повседневную жизнь города Женевы (см.: Порозовская Б. Д. Жан Калъвин // Ян Гус. Мартин Лютер. Жан Калъвин. Торквемада. Лойола: Биогр. очерки. — М., 1995). Лютер, освободив церковь от власти папы, не избежал ее зависимости от государства. Кальвин же осуществил принцип независимости церковной общины от государства. Более того, руководители этой общины (а первым из них был сам Кальвин) обретали значительную власть над своими прихожанами (хотя проповедник и избирался общиной, она не могла легко сместить его, если только не было налицо явного преступления).

Кальвин стал фактическим  правителем Женевы, целиком подчинив себе консисторию (выборный церковный  совет старейшин). Были введены суровые  законы, направленные против малейшего  нарушения норм протестантской нравственности. Правда, консистория могла налагать лишь церковные наказания, но она  могла и передать осужденного  гражданским властям, которые уже  не были стеснены в

201

выборе средств. Женева утратила свой прежний веселый  и вольнодумный облик. «Богатые и  бедные, мужчины и женщины должны были по первому требованию предстать  перед грозным трибуналом и за малейшее нечаянно сорвавшееся вольное  слово, за улыбку некстати, во время  проповеди, за слишком нарядный костюм, за завитые волосы выслушивали гневные  выговоры, выставлялись у позорного  столба, подвергались церковному отлучению, штрафам, тюремному заключению. Всякое оскорбление божественного имени  считалось преступлением, наказуемым гражданскими властями. Под эту категорию можно было подвести все, что угодно, — и найденный при обыске какой-нибудь предмет прежнего католического культа..., и неуважительное отношение к проповеднику...» (Порозовская Б. Д. Мартин Лютер // Ян Гус. Мартин Лютер. Жан Кальвин. Торквемада. Лойола: Биогр. очерки. — М., 1995. С. 231). В 1553 году Кальвин сжег на костре вольнодумца Сервета, который бежал в Женеву, преследуемый католической инквизицией, но не угодил и фанатикам новой веры.

Однако история  полна парадоксов, и именно протестантизм (и особенно его кальвинистский вариант) стал духовной основой уважительного  отношения к свободе индивидуального  человека. Здесь сработали изначальные  смысловые основы протестантизма. Во-первых, отрицая свободу человека как  духовный феномен, протестантизм фактически обосновывал необходимость этой свободы как явления практической и гражданской жизни. Воля человека духовно несамостоятельна, несвободна, она должна быть целиком подчинена  воле Божьей. Но волю Бога можно узнать только из Священного Писания, и здесь  отдельный верующий и община в  целом могут полагаться не на некие  высшие и изначально данные церковные  авторитеты, а лишь на доводы собственного разума. Человек есть лишь орудие в  руках Божьих, но волю Бога человек  узнает лишь путем самостоятельного размышления над Писанием. Отрицание  свободы воли на богословско-философском  уровне оборачивается утверждением практической свободы человека и  в делах мира и в делах церкви.

Так, например, практика кальвинизма вовсе не обернулась тоталитаризмом, как можно было предположить, исходя из женевского опыта времен Кальвина. Дело в том, что кальвинизм при всей внутренней духовной дисциплине отстаивает свободу церковной общины в делах веры (проповедник есть только избираемое лицо) и независимость  этой общины от государства. Именно эта  независимость и самоопределяемость сплоченной церковной общины послужила основой для быстрого оформления институтов гражданского общества, ставшего основой западноевропейского пути развития. Гражданское общество не только не зависит от государства, но и контролирует его, превращая его в правовое государство, защищающее интересы своих граждан.

Аналогичным образом  обстоит ситуация и с отношением к разуму. В свое время Лютер  называл разум «потаскухой дьявола», но это было лишь осуждением гордыни разума, претендующего на

202

независимость от Божественной воли и заповедей  Писания. Но если речь идет об исполнении заветов Писания, то они реализуются  не в ходе мистического соединения с Богом (протестантизм категорически отрицает всякую мистику), а в ходе рационально организованной практической деятельности. Более того, само истолкование Писания отдано во власть человеческого разума, ибо у человека нет другого способа узнать волю Бога, кроме как через чтение Библии. А поскольку человек истолковывает Библию с помощью собственного рассуждения, то тезис об абсолютном авторитете Библии оказывается оправданием разума.

Таким образом, в протестантизме истина веры оказывается  неотделимой от работы разума, а  дело веры (честный труд как «мирская аскеза») становится практическим делом  разума. Именно человеческому разуму отдано толкование веры и полное руководство  ее практической реализацией. Тем самым  протестантизм дал мощный импульс  к рационализации всех видов деятельности и созданию науки Нового времени (см.: Merton R.K. Science, tecnology & society in sevententh century England. — Atlantic Highland; Hassocs, 1978; Косарева Л. С. Социокультурный генезис науки Нового времени. — М., 1989; Жаров С. Н. Смысловые основания научного творчества // Человеческое измерение науки. — Воронеж, 1995). Освящая рациональную предприимчивость свободного индивида, протестантизм стал духовной основой новой цивилизации, построенной на принципах индивидуальной свободы, рыночных отношений, правового государства и рационально-технического преобразования природы.