Обладают ли некоторые животные сознанием
МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ МОСКОВСКОЙ ОБЛАСТИ
МОСКОВСКИЙ
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ОБЛАСТНОЙ
Кафедра общей психологии
Специальность: Психология, 3,5 лет обучения
Контрольная работа
По предмету «Зоопсихология»
Тема: «Обладают ли некоторые животные сознанием».
Выполнил:
Проверила: профессор, дпн Моисеева Л.А.
Москва 2010 г.
Введение.
Самым значительным и существенным различием между человеком и животным многие ученые считают то, что животные - в противоположность человеку - не обладают сознанием.
Другие же авторы придерживаются одного из известных положений о том, что вообще бессмысленно вести дискуссии о сознании у животных, ибо об этом еще никто ничего не знает и считают, что сознание животных исследовать невозможно. Так, например, Альвердес (1932, с. 17) утверждает: «Мы ничего не можем выяснить о процессах сознания у животного ... Вопрос о сознании животных должен быть, следовательно, исключен из предмета психологии животных, но не потому, что это не представляет никакого интереса, а потому, что этот вопрос неразрешим». Иными слова, по мнению Альвердес изучение процессов сознания у животных исследовать невозможно в силу объективных причин.
В том же пессимистическом духе высказывается Биренс де Хаан (1929, с. 30): « ... Мы знаем, что мы никогда не сможем получить какие-либо сведения о сознании других живых существ». Фраухигер (1945, с. 96) подчеркивает, что понятие сознания неприменимо к животному, и он присоединяется, как и по другим точкам зрения, к позиции Клагеса (стр. 38): «Мы не сомневаемся, что животное ощущает, чувствует, воспринимает, узнает; мы сомневаемся, мы должны сомневаться лишь в том, что оно способно и осознавать себя».
Георгес Бон (1912, с. 175) высказывается за то, что вопрос о сознании животного следует отставить в сторону, так как ответ на этот вопрос находится вне возможности научного исследования.
К. Лоренц, между, так же разделяет выше приведенные мнения (1963, с. 316) о том, что с научной точки зрения не имеет смысла заниматься субъективными переживаниями животных и в первую очередь таким субъективным феноменом, как сознание.
Противоположной точки зрения придерживаются некоторые представители ветеринарной медицины: для них существование сознания животного не представляет проблемы. Говоря о своих пациентах под наркозом, они подразумевают потерю сознания и затем его постепенное возвращение, когда пройдет действие наркотика и пациент снова начинает реагировать на внешние раздражения 2.
Как видим, вопрос о сознании представляет собой одну из самых спорных проблем психологии животных
Ввиду важности этого вопроса стоит, видимо, подумать о том, правильно ли мы вообще его ставим. Часто выявляется, что трудности изучения психологии животного существенно усугубляются неудачной постановкой вопроса. Так, в течение многих десятилетий приносили неудачи исследования, когда снова и снова хотели ответить на вопрос, обладает ли животное памятью, фантазией, обучаемостью, способностью к абстракции и т. д., потому что в качестве предпосылки к этому исходили из соответствующих способностей человека.
И никогда никому не пришло в голову, например, учитывать морфологические
различия, т. е. разницу в строении тела у человека и животных. При всех различиях между человеком и животным есть и огромное сходство. И разве нельзя исходя из этого предположить, что, сравнивая строение тела, точно так же можно сравнивать между собой разум, память, эмоции и т. д. И даже само сознание? «Возможно, у них есть сознание, но совсем иное, настолько иное, насколько различны наши тела» (Уэллс и Гексли, 1937, с. 2).
В сущности можно предположить, что животное может иметь как бы примитивную форму сознания. Само слово «сознание» имеет уйму значений, и здесь оно, вероятно, употребляется в смысле определенного знания о самом себе. Это знание может, естественно, быть более или менее обширным и в самом простом случае может распространяться только на собственное тело. Знание пропорций своего тела явно представляет собой психическую способность, которой мы без особых сомнений наделяем многих высших животных, и об этом говорил и Эзер (1929, с. 16), когда писал, что «сознание величины, в первую очередь собственной величины, представляет собой самую примитивную и самую важную форму самосознания ... Животное знает; каковы его размеры. Но оно не знает, что оно это знает».
Тут мы подошли к такой точке, которая уже доступна точному наблюдению и даже эксперименту. Отсюда, нам представляется возможность подойти вплотную к вопросу о сознании животного.
Вопрос о том, знает ли животное свои размеры, сознает ли оно величину своего тела, временами имеет огромное практическое значение для администрации зоопарка, например, при выборе размера ячеек сетки, при определении расстояния между прутьями решетки, размера дверей, проходов, затворов и т. п. Это же имеет значение при устройстве и делении загонов для оленей.
Загон делят таким образом, чтобы самки и молодые самцы могли свободно передвигаться в пространстве, в то время как крупные самцы с их тяжелыми ветвистыми рогами в период гона находились бы в отдельной части загона. Рога мешали бы им пройти через отверстия на другую часть загона. Самкам же всегда оставляется возможность для отступления. При этом бывает очень трудно правильно выбрать размеры проходов, т. е. сделать их такими, чтобы не проходили олени с ветвистыми рогами, ибо те проявляют в свою очередь прямо-таки чудеса изворотливости и находчивости, чтобы достичь цели и пройти сквозь узкий проход. Бывает, что путем невероятных усилий оленям все-таки удается проскользнуть через немыслимо маленькие отверстия, причем отдельные приемы их ясно свидетельствуют о том, что при этом удивительно точно берутся в расчет размеры рогов.
Тем не менее, вопреки сильно укоренившемуся мнению Эзера, не все животные знают, каковы их размеры. у некоторых из них отсутствует сознание собственного тела. Случается, что, например, змеи в погоне за жертвой принимают за нее собственное тело, кусают его и даже умудряются, несмотря на сопротивление, проглотить его (Штеммер, 1937, с. 230).
В Марокко я несколько раз встречал змей, застрявших и погибших в ячейках проволочной изгороди. Та же судьба может постичь и домовых мышей, для которых ячейки сетки в 10 мм часто представляют большую опасность. В течение ряда лет я обнаруживал в зоопарке домовых мышей, которые хотя и протиснули голову и грудь через ячейку, но безнадежно застряли там более широкими животом и бедрами. Даже в отношении млекопитающих не следует думать, что все представители осознают размеры собственного тела.
Психологи говорят нам о том, что в определенном возрасте мы открываем для себя наше тело, узнаем, например, назначение наших детских ножек. Психолог животных должен задать себе вопрос, обладает ли животное знанием размеров своего тела, назначения конечностей, и если да, то, начиная с какого уровня организации у животного появляется подобное сознание? Особенно интересны наблюдения за такими ЖИВОТНЫМII, у которых контуры их тела: 1) вытянуты; 2) сильно и быстро меняются.
Такие животные, если у них есть подобного рода сознание, должны в зависимости от длины своего тела по-разному вести себя. И это действительно так. Например, у оленя огромные и разветвленные рога могут буквально в течение секунды отпасть, отвалиться, чтобы спустя относительно короткий срок, порядка 100 дней, достичь прежних размеров или даже превзойти их. Каждодневный опыт в зоопарке показывает, что олень постоянно ориентируется, есть ли у него рога или нет, и учитывает весьма точно их размеры, как уже упоминалось, в своих действиях, например, при пролезании через узкие проходы.
В других ситуациях олень должен помнить о наличии или отсутствии рогов, как защиты своего лба, что важно в поединках. Если рога готовы к ним, то они используются как оружие. Но если они не готовы, а только еще панты или недавно были сброшены, тогда в ход пускаются передние конечности, которыми при необходимости пользуются и самки. Для наглядности можно сравнить оленя с солдатом, размышляющим использовать ли как оружие кинжал или револьвер. Понятно, что для каждого вида оружия необходимы свои позы и различная тактика. Вооруженный рогами, олень дерется с низко опущенной головой так, что его лоб почти параллелен земле, а олень без рогов, напротив, должен подняться на задних ногах и наносить сверху вниз удары передними.
Не только животные, несущие большие рога, но и те, у кого маленькие рожки, имеют представление о размерах своего оружия. Козы и антилопы в зоопарке протискивают свои рога сквозь ячеи в решетках, выпрашивая подачки или лакомясь травой, растущей за оградой, и
26
затем вдруг, когда посетители уже считают, что пора прийти им на помощь, они с ошеломляющей элегантностью просовывают свою голову с весьма длинными и угловатыми выростами назад через узкое отверстие. Одна длиннорогая антилопа бейза в Цюрихском зоопарке была просто виртуозом в этом отношении.
Яркий пример осознания собственного тела я наблюдал у коровы ватусси, которая 30 марта 1957 г. родила в Цюрихском зоопарке явно ослабленного теленка и как опытная мать пыталась после рождения поставить его на ноги. Сначала она массировала его обычным образом своим шершавым языком, после чего он предпринимал попытки подняться, но не смог этого сделать. Затем она энергично толкала его сзади и пыталась таким образом поставить его на ноги, но все было напрасно, наконец мамаша попыталась помочь слабому теленку дозированным массажем спины путем постукивания. Для этого она должна была несколько удалиться от теленка и повернуть голову так, чтобы острый конец ее очень длинного левого рога точно лег на середину спины теленка. Этот слабый теленок в итоге остался жив, но в течение нескольких дней нам пришлось основательно повозиться с ним. Точность, с которой антилопа манипулировала длиннющим и тяжелым рогом, сильно поразила меня, потому что ее поведение говорило о необыкновенно верном знании размеров придатка своего туловища.
Животные имеют четкие представления не только о таких солидных придатках, как рога, но даже и о таких нетелесных и мимолетных, как их тень.
Другая принципиальная проблема сознания животных - отношение животного к своей тени. Этому предмету до сих пор не уделялось, как ни странно, в психологии животных должного внимания. Животные с ветвистыми рогами очень удобны для изучения этого вопроса, поскольку они имеют меняющиеся и даже в известной степени гротескные контуры тела. Их тень можно считать в какой-то степени еще одним необычным придатком тела. Иногда тень может как бы отделиться от тела и все-таки принадлежать ему, например, когда птица сидит на суку и тень ее падает на землю, или когда рыба плавает в мелкой прозрачной воде.
То, что чужая тень может подействовать так же, как чужеродный предмет на животное и, например, вызвать
сильную реакцию страха, установлено именно в зоопарках, причем часто это происходит весьма печальным образом. Так, одна очень ценная антилопа в зоопарке Шёнбрунн так испугалась, когда увидела тень лестницы, проносимой мимо, что наскочила на решетку и проломила череп (Ессель, 1930, с. 112). Что же касается соб· ственной тени, то вовсе не всегда она считается принадлежностью собственного тела. Тинберген и его сотрудники (1943, с. 199) установили, что бабочка эуменис в период спаривания иногда гоняется за насекомыми других видов и даже за собственной тенью.
Собственная тень может отсутствовать при рассеянном свете, она может появиться при солнечном или лунном свете, а также при различном искусственном освещении. Обычно тень непосредственно примыкает к телу, но, как говорилось, тень может и отделяться от тела. Она зависит от источника света и от того, куда она попадает (почва, скалы, поверхность воды, и т. д.) И поэтому может принимать причудливые очертания. Несмотря на постоянное изменение формы тени, животное должно знать, что тень относится к нему так же, как и другие конечности и придатки тела. Это знание можно назвать, вероятно, видом сознания, осознанием собственного тела, осознанием тени, и здесь, по-моему, виден путь более глубокого изучения проблемы сознания у животных. Экспериментальные исследования от· ношения животного к своей тени позволяют изменять условия, в первую очередь источник света, давать разную интенсивность и варьировать цвет, менять проекционную поверхность, заставлять тень двигаться, присоединять к ней изображения чужих теней, искусственных фигур и т. п.
То, что зебра Чампана не только хорошо знает о су· ществовании своей тени, но н проделывает с нею неко-
28
торые манипуляции, вытекает из следующих наблюдений А. Ржаницки (1933, с. 9) в Варшавском зоопарке. Он пишет: «Кобыла оказалась превосходной матерью. Я заметил, что летом в сильную жару она обычно занимала такое положение, чтобы ее тень падала на отдыхающего на земле жеребенка».
Подобное явление наблюдалось и у многих животных саванн, которые подвергаются действию палящего солнца. По наблюдениям Бессармана (1911, с. 27) речь идет «при насиживании у страусов изо дня в день не столько о согревании яиц, сколько о защите их от солнечных лучей». Подобное происходит и у многих других птиц. В зоопарке Антверпена птенцы страусов погибали оттого, что у них не было защиты от прямого солнца (Гессе, 1924, с. 400). В Базельском зоопарке часто можно было наблюдать, как в жаркие дни самка аиста стояла в гнезде таким образом, чтобы ее тень падала на вылупившихся птенцов.
А вот еще один пример. В своей книге «Цапли» Д. А. Дженни (1969, с. 254) сообщает, что египетская цапля более, чем сородичи, затеняет свое гнездо и даже только что вылупившихся птенцов. Птица занимает такое положение, что ее тело находится под прямым углом к солнечным лучам, и, кроме того, часто не- сколько раскрывает крыло, чтобы тень покрыла гнездо. Еще одно доказательство осознания животным своей тени.
Отношение животных к своему изображению в зеркале изучено намного лучше, чем отношение к своей тени. В опытах с зеркалом были использованы представители всех групп позвоночных, обладающие развитым зрением, начиная от рыбы и до обезьяны 3. По моему мнению, ни в одном из случаев зеркальное изображение
3 Действительно, подход, предложенный впервые в работе Гэллапа (1970) к изучению самоузнавания, оказался исключительно перспективным как раз для исследования проблемы зачатков сознания у животных (в психологическом смысле слова). В большом цикле работ этого ученого и его последователей было обнаружено, что только шимпанзе и орангутаны способны к подлинному самоузнаванию, т. е. к поведению, определяемому собственным изображением в зеркале. У других высших обезьян - гориллы или гиббоны - таких высших психологических феноменов не выявлено. В наших собственных опытах мы наблюдали, как при предъявлении большого зеркала молодым орангутанам, они начинали пристально изучать нe только свои статические изображения, но очень медленно, самым не воспринималось животным как собственное и отражающегося субъекта. Наоборот, оно воспринималось как нечто чуждое и враждебное, чаще всего как сородича, в большинстве случаев как соперника того же пола или же как партнера. Например, в 1936 г. это было с выращенным мною в изоляции домашним петухом, а также с волнистыми попугайчиками и др. Однако с научной точки зрения, осознание своего тела животными, по-видимому, более важно; к сожалению, оно меньше привлекало внимание, чем частые эксперименты с зеркальным изображением животного.
При исследовании более высоких форм сознания у животного, например простых ступеней осознания самого себя, знание собственных душевных процессов или, скажем, осознанное общение с другими живыми существами, мы сталкиваемся с большими трудностями, чем при изучении осознания животными своего тела 4. Это важно помнить также и в связи с изучением языка животных. Может ли так быть, чтобы язык животных складывался из различных производимых ими звуков, возможно неосознанных и обозначающих его разное состояние, но при этом не учитыва-
лась способность других существ вообще их воспринять, следовательно, без информации, заключенной в этих звуках? Согласно К. Лоренцу (1953, с. 10), все звуковые выражения животных следует воспринимать именно так: «Точно так же восклицает человек «вот беда!» и «черт возьми!», когда он бывает абсолютно один и, например, порезал себе палец».
А. Портманн (1951, с. 74) разделяет эту точку зрения о звуках животного как о неосознанных действиях, на-
поминающих человеческие междометия, и оценивает речь человека и даже его язык жестов, как принципиально иное явление, чем звуки животного. Поэтому он считает, что любое выведение речи человека из звуков и криков животного привело бы в лучшем случае к неосознанным восклицаниям, но никогда к сознательной речи.
Тот, кто много общается с разными животными, скажем, в зоопарке, имеет скорее всего опыт, который трудно согласуется с приведенными мнениями. Иногда невозможно отделаться от мысли, а порой даже_приходишь к твердому убеждению, что некоторые животные в определенных обстоятельствах способны сообщить настоящую, сознательную информацию в смысле «субъективного целенаправленного действия», как пишет Лоренц.
Каждый опытный специалист, работающий с животными и общающийся в разных ситуациях со своими подопечными, был свидетелем того, как одно животное явно передавало информацию другому. Мы не говорим здесь о том, что сигнал опасности, поданный сойкой, бывает правильно воспринят зайцем, косулей и лисицей или такой же сигнал дикого павлина - многими обитателями джунглей. Для этого не нужно, чтобы это было целенаправленное сообщение птицы; достаточно знать, что такой сигнал она издает непроизвольно при виде врага, не думая при этом, что сообщает информацию другим животным. И последние могут вскоре научиться связывать сигнал птицы с. опасностью и вести себя соответственно этому.
По поводу этих известных положений между психологами животных нет серьезных разногласий, но до тех пор, пока считают, что сообщение не целенаправленное, без намерения предупредить кого-либо об опасности. Другие же животные могут на основании собственного опыта правильно понять этот предупреждающий сигнал, как, например, они способны установить связь между залпом ружья, лаем охотничьей собаки и опасностью.
Здесь
нет возможности посвятить
с близнецами-тигрятами в игры, которые так любят н маленькие дети, а именно, появлялся непосредственно перед клеткой, а затем неожиданно прятался, согнувшись перед метровым настилом клетки. Это заставляло тигрят ползти вперед и напряженно искать исчезнувшее существо. Если спустя некоторое время выпрямиться снова, так что голова неожиданно появлялась у решетки на высоте головы тигрят, то неожиданность явно доставляла им большое удовольствие.
Во всяком случае хотя бы один из близнецов различных пар животных, с которыми я так развлекался, обычно реагировал таким образом. Как правило, только один из близнецов был доверчив, легко общался и любил играть, в то время как другой обычно вел себя замкнуто, не проявлял интерес и неохотно играл. Игра с появлением и исчезновением моей головы доставляла, если точнее, удовольствие лишь одному тигренку из близнецов. Казалось, это приводит активного, расположенного к играм тигренка в состояние возбуждения. Во всяком случае при продолжительной игре регулярно наблюдалось, что этот тигренок нападал на прятавшегося от него, расценивая это, как явный вызов принять участие в игре, как сознательное и целенаправленное поведение с намерением передать информацию.
Я знаю, что критически настроенные читатели могут упрекнуть меня в субъективном истолковании поведения тигренка. Этот упрек тем более понятен, что, к сожалению, эта сцена не была зафиксирована на кинопленке. Именно тогда, когда человек и животное встречаются, так сказать, на основе партнерства, меньше всего думают о применении объективных регистрирующих аппаратов. Поэтому я хотел бы отказаться от этого, чтобы из множества событий сообщить о таких, в отношении которых я был убежден, что у животного проявляются симптомы сознания, случаи прямого понимания, намеренной информации и т. д. Вместо этого я хотел бы процитировать некоторые наблюдения таких авторов, которые, по-видимому, меньше всего подвержены опасности очеловечивать животных, как это чаще случается с людьми, работающими в зоопарке.
Интересно, что подобный пример, и не один, можно найти у К. Лоренца в его работе «О взаимопонимании между животными» (1953, с, 13), где мы с удивлением видим такую мысль, что по отношению к человеку «бо-
32
лее высокоорганизованные животные, прежде всего собаки, совершенно определенным, сознательным образом выражают свои чувства и желания. Там сообщается об одной собаке, которая тыкается носом в хозяина, бежит к водопроводному крану, ставит лапы на раковину, оглядывается на хозяина и скулит. О ней Лоренц с полным основанием говорит, что она сознательно желает быть понятой.
Друг Лоренца наблюдал, как его терьер пытался выразить свои пожелания овчарке тем, что он ложился, распластавшись, на землю перед нею и делал как бы мину «пожалуйста, пожалуйста», как это она обычно делала, выпрашивая лакомства. Этого терьера столь же мало понимал его сородич, как и пуделя, который пытался усмирить значительно превосходящего его боксера, подав ему лапку.
В этих двух случаях, как говорит Лоренц, собака, к которой было обращено поведение, наверняка не поняла, чего же хотела от нее другая. Меня взволновало в этом факте то, что при известных обстоятельствах собаку скорее поймет человек, чем ее сородичи! Я знаю много примеров по зоопарку, которые подтверждают это удивительное положение.
Человек служит как бы сильным катализатором для проявления психических особенностей животного. Он способен поднять животное в отдельных случаях значительно выше отведенного ему природой уровня, развить в нем такие качества, которые обычно не проявляются, а находятся в скрытом состоянии. Человек может приручить животное, выдрессировать его, одомашнить, может побудить их проявить определенные чувства, обучить некоторым навыкам, которые в естественных условиях у животного никогда не проявлялись.
Может быть, у человека есть дар развивать в животном понимание, различные степени сознания, которые без его вмешательства никогда бы не проявились? После близкого ежедневного общения в течение нескольких десятилетий с животными со всех частей света и из самых разных систематических групп, а также общения во всех частях Cвета, я абсолютно убежден в этом, причем это касается более высокоорганизованных животных, приводить же здесь отдельные доказательства я считаю не совсем уместным.
Во всяком случае следует сказать, что и животные
могут общаться друг с другом в некоторых ситуациях в том же смысле, как человек общается с помощью языка. Близко общаясь в течение нескольких десятилетий с человекообразными обезьянами, особенно с шимпанзе, Роберт Я. Йеркес (1948, с. 189) разделяет эту точку зрения. Он считает, что у них определенно существует язык, традиции и культура, конечно, в самых примитивных формах 5.
Что касается языкового общения, то он ссылается на опыт своего коллеги Кроуфорда (1937): двум молодым шимпанзе предлагали ящик с разными лакомствами, который ставили перед решеткой клетки. Лакомства эти можно было достать не непосредственно, а с помощью веревок, концы которых находились рядом с обезьянами. Ящик был так тяжел, что лишь объединенными усилиями оба шимпанзе могли подтащить его к решетке клетки. Одна из обезьян тотчас захватила инициативу - это точно воспроизведено на пленке – и выразительно смотрела на партнера, жестами призывая его к действию, поворачивая его лицо к ящику и желая самым убедительным образом направить его внимание на pешение задачи 6. Тот, наконец, хватался за веpёвку, и они вдвоем подтаскивали ящик с ожидающей наградой близко к себе. Йеркес добавляет, что такое поведение не представляет собой чего-либо неожиданного для людей, которые в большей или меньшей степени знакомы с шимпанзе. Я могу лишь это подтвердить. «Это походит на языковое общение. Случай с животными, получивший известность»,- сообщает Лоренц (1953, с. 14)
Среди животных, как следует из этого, происходит сознательное общение, которое далеко превосходит по своему характеру просто издаваемые животными крики или звуки, соответствующие определенному состоянию.
Меня еще больше поразил другой пример из богатого опыта Йеркеса (1948, с. 192), основателя известной во всем мире станции человекообразных обезьян в Оранж Парке (Флорида), которую я посетил в 1951 г. Там был шимпанзе по имени Моос. Он перенес довольно серьезное заболевание и все еще отказывался принимать твердую пищу. Один из сотрудников Йеркеса подозревал, что у обезьяны болит зуб и обследовал челюсти выздоравливающего при полном согласии самого животного. Но доктор не обнаружил ничего подозрительного и уже собирался уйти из клетки. Тогда обезьяна потянула его за конец белого халата, подняла одной рукой верхнюю губу и показала пальцем другой руки на определенное место верхней челюсти. И там действительно оказалась небольшая опухоль десны - оставшийся клык был надломлен и это, вероятно, мешало кусать. Врач удалился посрамленным, поскольку шимпанзе вынужден был помочь ему в установлении диагноза.
