Обострение классовой борьбы в стране. Крестьянская война в России под предводительством Степана Разина (1670-1671 гг.)
ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ
ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ
«КРАСНОДАРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
КУЛЬТУРЫ И ИССКУСТВ»
КОНТРОЛЬНАЯ РАБОТА
ОБОСТРЕНИЕ КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ В СТРАНЕ. КРРЕСТЬЯНСКАЯ ВОЙНА В РОССИИ ПОД ПРЕДВОДИТЕЛЬСТВОМ
СТЕПАНА РАЗИНА (1670-1671 гг.)
По дисциплине «История России»
Выполнила студентка 1 курса ОЗО
______________________________
Факультет_____ группа_________
Вариант №_____
Проверил:_____________________
Краснодар 2007
Семнадцатый век - один из самых бурных в истории России. Современники называли его «бунташным веком», так как через все это столетие проходит полоса ожесточенных классовых битв. В начале века в стране бушует первая крестьянская война, завершают его стрелецкое восстание. Между этими событиями – Соляной бунт 1648 года в Москве, народные движения в Воронеже, Курске, Чугуеве, Козлове, Сольвычегорске, Великом Устюге, Селикамске, Чердыни, а пожднее – В Новгороде и Пскове.
Третья четверть 17 века по размаху классовой борьбы не только не уступает, но даже превосходит его середину. В 1662 году местом острого социального конфликта вновь становится столица, где проявления народного недовольства дороговизной товаров и продуктов в связи с выпуском казной медных денег, ходивших в одной цене с серебряными, привело к так называемого Медному бунту, а в 1667 году в России занимается пожар второй крестьянской войны – еще более внушительной чем первая
Восстания середины 17 века и Медный бунт – грозные предвестники мощного народного движения, возглавленного С.Т. Разиным. Эти предвестники – реакция угнетенных масс на усиление эксплуатации со стороны господствующего класса и выражавшего его интересы феодального государства.
На царствование родоначальника дома Романовых Михаила Федоровича не выпало ни особых внешних, ни внутренних потрясений. 32 ода его правления – с 1613 – 1645 – протекали относительно спокойно, если не считать остаточных явлений Смутного времени и неудачей России войны с Польшей за возвращение Смоленска (1632 – 1634). Зато на долю его сына и приемника царя Алексея различных испытаний и социальных коллизий пришлось в избытке. По странной иронии судьбы этот монарх с чьей – то легкой руки получил прозвище тишайший. У него и в самом деле не было такого лютого нрава, как у печально знаменитого Ивана 4, но и особой кротостью он тоже не отличался.
После смерти Михаила Федоровича его сын Алексей оказался круглым сиротой. Исключительное влияние на юного царя приобрел его воспитатель и «царского величества от… младенческого возраста хранитель» боярин Борис Иванович Морозов, человек хитрый, изворотливый и предприимчивый. По образному выражению одного из современников – иностранцев Морозов «держал по произволу скипетр, слишком тяжелый для рук юноши» т.е. пользовался положением наставника как хотел.
Выбившись во временщики, он фактически стал главой российского правительства. Желая укрепить свое особое положение, Морозов прибег к хорошо известному и испытанному способу: женил царя на дочери дворянина И.Д. Милославского Марии, а спустя десять дней сам женился на ее сестре анне и таким образом породнился с государем.
В правление Алексея Михайловича Б.И. Морозов достиг невероятного могущества. Он лично владел территорией, равной среднему западноевропейскому государству, сотнями сел и деревень, железнодорожными, винокуренными, кирпичными заводами, в его власти были, десятки тысяч зависимых крестьян. Вокруг Морозова группировалась новая знать – люди подобно Милославскому выдвинувшиеся по его протекции и обязанные ему своей карьерой.
В 16-17 столетиях в России, как и в других феодальных государствах, сложилась иерархическая лестница на которой представители государствующего класса занимали сообразно знатности их рода и имущественному положению строго определенную ступеньку. Ближе всех к царю были несколько десятков человек думных чинов – бояр, окольничих и думных дворян. Думного чина удостаивались, как правило, «не по разуму… но по великой породе» представители старинных фамилий, причем потомки удельных князей – Черкасские, Воротынский, Трубецкие, Голицыны и прочие.
Помимо высоких чинов, существовали особые должности, которых именитые отцы домогались для своих сыновей.
Раздача чинов и должностей верным людям – излюбленный прием, которым пользуется Морозов. Царь и сам щедро оделяет свою родню.
Государственную собственность царевы родственники рассматривали как собственный сундук. Их примеру следовала масса приказных чинов. Семейственность – типичная черта тогдашнего правительственного аппарата. Люди жаловались, что «от тех дьяков и подьячих чинятся налоги многие и убытки большие, а право суда в тех приказах они на тех дьяков и на подьячих добиться не могут, потому что у них в тех приказах сидят с ними братья и племянники и их дети.
Если в столице, под носом у царя, приказные люди должны были творя произвол и беря взятки, действовать с известной оглядкой, то в провинции представители местной администрации обирали и притесняли беззащитное население без всякого удержу.
Вся политика самодержавия имела целью усиление крепостнического гнета, укрепление власти феодалов.
Крестьяне были опутаны густой и прочной сетью обязательств по отношению к землевладельцу. Так боярину Б.И, Морозову они платили за пашни, сенные покосы, рыбные ловли, лавочные места и тд. На столовый обиход крестьяне должны были давать ему баранов, свиное мясо, гусей, сыр, кур, рыбу. И все это – помимо основной работы на феодала: пахоты, косьбы, жатвы, молотьбы и тд. На крестьян также ложилась обязанность выполнять дополнительные работы или вносить особую добавочную плату по случаю многочисленных религиозных праздников.
На свой счет крестьяне вынуждены были содержать приказчика, который ревностно оберегал господские интересы и беспощадно взыскивал с нерадивых недоимки, хотя и был, как правило из своих же мужиков, правда, богатых. Крестьяне должны были беспрекословно подчиняться приказчикам, ни в чем не перечить. За ослушание Морозов разрешал приказчикам бить крестьян батогами а иные, зная о безнаказанности, «расстаравшись», пускали в ход тяжелую плеть, вышибая ею глаза, «даже не сыскав вины».
В середине 17 века в России еще были обширные земли, не захваченные феодалами. Но их количество быстро и неуклонно сокращалось под натиском бояр, дворян, церкви и самого феодального государства. Крестьяне, искони вольготно жившие и хозяйствовавшие на этих землях, теряли свою независимость, попадали в крепостную кабалу. Особенно стремительно господствующие классы и государство прибирали к рукам территорию с нерусским населением. Так народы Поволжья в течение каких – то десяти – 15 лет оказались под двойным ярмом: со стороны русских и местных феодалов, которых поддерживало и на которых опиралось в своей политике земельных захватов самодержавие.
Крупнейшим феодалом было само государство. В России были так называемые тяглые сословия или тяглецы. К ним относились черносошные (закрепленные за государством) крестьяне и посадские люди торгово – ремесленное население городов и промысловых местечек. Они должны были нести «тягло» - выполнять особые повинности в пользу феодального государства.
Тяглецы должны были вносить в пользу государства многочисленные подати, выполнять до двадцати видов обременительных повинностей. С них брали сборы деньгами и натурой за провоз товаров, за пользование баней, за лавки и харчевни, если они вздумают их открыть. За соль была предусмотрена специальная соляная пошлина. Пьющие платили кабацкие деньги за употребление спирта, курящие – за табак, причем оба эти налога были введены отнюдь не из человеколюбия, не в заботе о здоровье людей, а исключительно в целях пополнения государственной казны.
На содержание стрельцов взимались стрелецкие деньги, на првоз почты и чиновников налоги – пятая, десятая, пятнадцатая, соответствующей части доходов и прибытков.
Тягло тянули и посадские люди. Это было имущественно крайне неоднородное сословие. Низы и средние слои посадских людей терпели произвол не только со стороны представителей власти, частей, богатых купцов. Они были беззащитны и перед сильными феодалами.
Обстановка в стране накалялась. По городам и селам ходили тревожные слухи: «Делается – де на Москве нестройно и развелась – де Москва натрое, бояре – де себе, а дворяне себе, а мирские и всяких чинов люди себе же».
Крестьян особо волновал вопрос о сроках их сыска в случае побега от феодала. Розыск и возврат беглых с 5 лет в 1613 году вырос до 15 в 1647 году. Прошел слух о полной об отмене «урочных лет», что не могло не взбудоражить огромную массу крестьянского населения.
Нижегородский сын боярский Прохор Колбецкий, находясь в столице, писал своему отцу, что «на Москве смятение стало великое» и что «боярам быть побитым…». Толпы челобитчиков осаждали приказы. У каждого кто пришел в Кремль, были свои обиды, свой повод для недовольства. Из Москвы люди возвращались не найдя правды, неудовлетворенные. И снова начиналось тяжкое, с горем пополам житье – бытье.
Поистине бедственным было положение крестьянства – основного трудового класса тогдашней России. Задавленное нуждой, замученное подневольным трудом, кормившее множество ненасытных ртов оно само нередко голодало. Конец сороковых годов 17 века выдался неурожайным. Не поднялся хлеб, от засухи зачахли травы. Начался падеж скота.
Пятнадцать – двадцать закопченных, по черному отапливаемых изб, где под одной крышей с тощей коровенкой, жалобно мычащей в клети, ютится многодетная семья,- такова типичная картина бедной деревни того времени. Летом три четыре дня в неделю отнимает работа на барщине, которой обычно заняты все – от мала до велика. Зимой крестьяне в санях везут помещику в город оброк «на пропитание», хотя многим из низ, чтоб не помереть с голоду, самим впору просить милостыню у добрых людей.
Изнемогала под тяжестью феодального гнета городская беднота – мелкие ремесленники, торговцы. Трудно приходилось военному люду. Нарастающее исподволь глухое недовольство и брожение масс прорвались грозным возмущением 1 июня 1648 года в Москве. Негодование народа вылилось в разгром боярских усадеб. Ужесточались обнаруженные там крепостные документы, учинена была расправа над давними недругами – Н.Чистым, Л.Плещеевым. После июньских событий закатилась и звезда главного царского советника Б.И. Морозова. «Тишайшему» пришлось самолично предстать перед разгневанной и ненавистной ему «чернью» и со слезами на глазах умолять пощадить его дядьку.
Алексей Михайлович публично обещал, что Морозов будет выслан из столицы.
Казалось бы, продолжавшийся в течение трех – четырех дней «Соляной бунт» - всего лишь скоротечная вспышка народного гнева, не имевшая особых последствий. Но это только на первый взгляд. Вслед за Москвой вспыхнули восстания во многих городах на юге, в Поморье и Сибири. Волнения в стране еще долго не улегались. Не затихали слухи о том, что «мир весь качается», «еще-еще у нас заметнее быть и кровопролитию великому».
Грозное предупреждение народа заставило правящий класс незамедлительно на него прореагировать и спешно перегруппировать свои силы. Верхи предприняли двоякие меры: с одной стороны, пошли на некоторые уступки недовольным существованием порядком вещей дворянам и посадской элите, с другой – усилили крепостнический зажим основной массы подданных Российского государства.
На Земском соборе в июле 1948 было решено в срочном порядке приступить к составлению нового свода законов – Уложения, «чтобы впредь по той уложенной книге всякие дела делать и вершить.
В начале 1649 года Уложение было принято Земским собором, почему и получило название соборного. На этом своде законов лежит отблеск пламени прокатившихся по стране народных восстаний. В статьях Уложения, где говорится о запрете подавать царю челобитные в церкви во время службы, о недопустимости всяких бесчинств и брани на государевом дворе. Свод законов вошел в историю как кодекс крепостничества. На основании его статей беглых крестьян можно было искать «без урочных лет».Отныне независимо от того, когда бежал крестьянин надлежало отдавать с деть ми и внуками, со всем имуществом, с хлебом на корню и молоченным. Землевладелец получал права на личность крестьянина.
Соборное уложение в России завершало собой целый этап крепостнической политики самодержавия и окончательно утверждало крестьянскую несвободу.
В 17 веке Дон был южной окраиной Российского государства. Охрану дальних рубежей страны несло казачество – своеобразный пограничный корпус, на который не распространялась власть московских приказов и воевод. Сторожевая служба освобождала от крепостной зависимости и холопства. Правительство шло на это, поскольку специально держать для оберегания границ крупные воинские силы было крайне сложно и накладно. Поэтому на Дон, Яик (Урал), Терек и другие земли, через которые обычно шло вторжение неприятеля и совершались разорительные набеги крымских татар, устремлялся поток беглых из глубинных районов России. Существовало негласное, но фактически узаконенное правило: «С Дона выдачи нет», то есть те, кому удавалось, ускользнув от многочисленных царевых сыщиков, рыскавших по дорогам бежать в поисках лучшей доли на Дон, возврату феодалу не подлежали. После принятия Соборного уложения, ужесточившего эксплуатацию и лишившего крестьян права «выхода» поток беглых на Дон значительно вырос.
Прослышав, что «на Дону и без бояр живут», туда устремились холопы владельческие, государевых дворцовых сел и черносошные крестьяне, посадские тяглецы, стрельцы, а также люди, потерявшие крепкие социальные связи.
Но это вовсе не был край с молочными реками и кисельными берегами, и далеко не всякий, кто туда приходил, там оседал. Жить на Дону – значило быть казаком, нести трудную и опасную службу, участвовать в долгих военных походах, жестоких пограничных стычках с зарившимися на русскую землю врагом.
Мирно хлебопашествовать на Дону запрещалось. Хотя беглые люди из крестьян, спасавшиеся от помещичьего ярма, от гнета государственных налогов и повинностей, поначалу пытались вернуться к своим привычкам сельскохозяйственным занятиям, но казацкая верхушка – старшина да и многие рядовые донцы решительно препятствовали этому, обоснованно усматривая в проникновении земледелия угрозу своему свободному положению т.к. распаханные угодья тут же возьмут на учет царские писцы и обложат население тяжелыми натуральными поборами. Кроме того, военизированные условия жизни казаков, требовавшие частых перемещений, исключали их сколько-нибудь основательную привязку к земле и крестьянскому труду. Отсюда и строжайший (под страхом смертной казни) запрет войскового круга, решавшего все важнейшие вопросы заводить пашню
Хлеб на Дону был привозным. Свой почти не высевался. Казаки за службу ежегодно получали от государства помимо денежного жалованья, пороха, сукна, свинца и прочего, хлебные запасы.
Ключевые позиции на Дону держала казацкая старшина, выражавшая интересы богатой части населения. И хотя в войсковом кругу голутва нередко теснила зажиточных станичников, иногда даже смещала неугодных ей атаманов с есаулами, с течением времени «домовитые» все больше забирали власть в свои руки. Характерно, что сам круг собирался в Черкасске – городке на нижнем Дону, где жили состоятельные, не знавшие нужды казаки.
Только государевым жалованьем и побочными промыслами на Дону прожить было нельзя. Как естественное подспорье казаки расценивали выкуп пленных, военную добычу за которой периодически совершались походы в Персию, Константинополь, Крым, Анатолию. Эти рейды не были только разбойно – пиратскими. Во-первых они являлись ответной мерой на набеги крымцев, во-вторых служили демонстрацией силы донцов перед лицом угрожавшего российским рубежам противника, в третьих, почти всегда преследовали и чисто торговые цели: казаки возвращались с чужеземных берегов с восточными товарами, пользовавшимися на Дону большим спросом.
Особую славу донское казачество стяжало взятием в 1637 году турецкой крепости Азова. А четыре года спустя донцы выдержали длительную осаду огромного войска, подступавшего к Азову.
Невзирая на численное превосходство, туркам не удалось взять крепость. Они понесли урон в 70000 человек, пришел один из главных военоначальников и вскоре умер. Однако, несмотря на победу, положение казаков было тяжелым, силы их были истощены. Московское правительство, от которого они с надеждой ждали помощи, боясь осложнений с Турцией, в категорической форме потребовало от донцов под угрозой невыплаты жалованья и запрета торговли с Доном покинуть Азов. Отважным сидельцам не оставалось ничего иного, как оставить крепость, предварительно разрушив ее до основания.
Азовская героическая эпопея 1637-1642 годов не только подняла военный ореол донцов, но и помножила славу русского оружия.
Не все пришлые люди прижились на Дону, не все могли вынести тяготы походов, жизнь в отрыве от дома, от семьи. Были случаи, когда беглые из центральных уездов России, так и не пообвыкнув на Дону, подавались в поисках более спокойного пристанища в другие края.
К примеру, холоп князя Щербатого, «шедший на Дон из Москвы оставался там надолго: после участия в казачьем морском походе он счел за лучшее уйти во свояси.Да казаки и не терпели в своей среде слабых телом и духом – такой подведет в трудную минуту, дрогнет в критический момент кровавой схватки, оставит в беде товарища.
Иного склада был выходец с воронежского посада и выбившийся на Дону в «домовитые» казаки Тимофей Разя. В злой сече он всегда был среди первых, труса в бою не признавал. Лицо и тело его были покрыты шрамами и рубцами, как воды Дона с рябью в ветреную погоду. Крутой нрав уживался у Тимофея с широтой натуры, размахом в работе и веселье. Любил он побалагурить, умел, острое словцо сказать. А уж за столом как сидел. Шутки, прибаутки, присказки. Рубаха красная, брови черные, широкие, глаза жгучие, так огонь в них и играет. Истинный казак, хотя и не коренной донец. В отца пошли и три сына Тимофея – Иван, Степан и Фрол. Слыли они станичными молодцами и радовали удалью сердце старого казака. Мечтал Тимофей Разя, что его старший Иван станет со временем войсковым атаманом и будет всему Войску Донскому голова. Но не суждено было сбыться этим надеждам
В начале 60х годов Степан Разин – заметная фигура на Дону. О нем идет слава не только ратного умельца и лихого рубака, но и большого знатока тактики казацкого боя. Разин (Степан Тимофеевич) — известный в народе под именем Стеньки Разина, глава народного движения, за которым утвердилось название бунта Стеньки Разина. Ядром этого движения явилось донское и волжское казачество, заключавшее в своей среде много недовольных московским правительством и московскими порядками. «Весь порядок тогдашней Руси, управление, отношение сословий, права их, финансовый быт, — говорит Н. И. Костомаров («Мон.», II, 205), — все давало казачеству пищу в движении народного недовольства, и вся половина XVII века была приготовлением эпохи Стеньки Разина».
Положение крестьян ухудшилось: свобода переходов была окончательно уничтожена, и крестьянин, наравне с холопом, был предан полному произволу владельца. Жители посадских и черных волостей были не в лучшем положении; они были обременены разными повинностями, промыслы и занятия их были обложены множеством разнообразных пошлин; неисполнение повинностей грозило разорительной пеней и суровым наказанием. Злоупотребления воевод и служилых людей еще более увеличивали тяжелое положение народа. При существовании подкупов, как обычного явления, судопроизводство не представляло собой никаких гарантий для слабых и бедных. Все это побуждало русских людей оставлять прежнее место жительства и убегать в степи, к казакам в вольницу. Побеги эти сделались до того обычным явлением на Руси, что в челобитных обывателей часто говорилось, в виде угрозы, что они разбегутся врозь.
Правительство принимало меры против побегов, грозило за них самыми суровыми наказаниями, но это мало помогало делу; число беглецов все увеличивалось, недовольство росло и вылилось, наконец, в бунте Стеньки Разина.
По известиям иностранцев, не подтверждаемых, впрочем, ни правительственными актами, ни народной думой, старший брат Стеньки Разина был повешен в 1665 г. князем Юрием Долгоруким за то, что самовольно ушел из похода против поляков с отрядом донских казаков, над которыми был атаманом.
Младшим братом Степана Разина был Фрол или Фролка, его неразлучный спутник. О жизни Стеньки до того момента, когда он выступает в Черкасске во главе удальцов, состоявших преимущественно из голытьбы, всегда во множестве собиравшейся на Дону, почти ничего неизвестно.
Весной 1661 г. войско посылало его к калмыкам уговаривать их служить московскому царю и поддерживать донских казаков против крымского хана. Осенью того же года Степан Разин отправился на богомолье в Соловецкий монастырь и по дороге был в Москве.
В 1667 г. туда дошли слухи о Степане, как человеке опасном. Собрав удальцов, Разин хотел плыть с ними по Азовскому морю грабить турецкие берега; но черкасский атаман Корнило Яковлев не позволил этого и некоторое время удерживал казаков в повиновении московскому царю. Тогда Стенька поплыл вверх по Дону, грабя богатых казаков и разоряя их дома.
Добравшись до того места, где Дон сближается с Волгой, он заложил там стан (близ города Паншина, между рек Тишин и Иловли), названный Ригой. Порох и свинец казаки получали от посадских людей — воронежцев, за деньги или в обмен на всякого рода рухлядь. Когда слух о появлении казацкого стана дошел до Царицына, началась переписка между московскими начальными людьми, но серьезных мер против казаков никто не принимал. Разин между тем перешел на Волгу и здесь, вероятно недалеко от Камышина, устроил новый стан. Его отряд имел казацкое устройство, делился на сотни и десятки; над сотней начальствовал сотник, над десятком — десятник. Стенька Разин был атаманом, есаулом — Ивашка Черноярец.
В это время плыл весенний караван судов из Нижнего Новгорода в Астрахань. Тут были казенный струг, с ссыльными, ехавшими на житье в Астрахань; судно московского богача Шорина, везшее казенный хлеб; суда патриарших и других частных лиц. Барки были разграблены, агенты, сопровождавшие хлебный транспорт, подвергнуты пыткам и повешены, ссыльные выпущены на волю. Чернорабочим (ярыжным) Стенька сказал, отпуская их на волю: «я пришел бить только бояр, да богатых господ, а с бедными и с простыми готов, как брат, всем поделиться».,.
Одна из барок принадлежала патриарху Иосафу, недавно унаследовавшему сан Никона. Возможно, именно это обстоятельство привело Степана к мысли выдать себя за союзника Никона, мстящего за его низложение. Позднее легенда о пребывании Никона в шайке отважного атамана получила широкое распространение. Один из летописцев писал даже, что Стенька Разин старался поддержать этот слух, для чего возил с собой манекен, похожий на опального патриарха.
Караван сопровождал отряд стрельцов, который не оказал никакого сопротивления. Бездействие стрельцов воспламенило народное воображение. Атаман прослыл колдуном: одним окриком он останавливает корабли; одним взглядом повергает в оцепенение солдат, которым поручена охрана их; от его тела отскакивают пули.
Окрыленный легким успехом, Стенька расположился лагерем на холмах близ Камышина и готовился к новым подвигам. После этого Стенька отправился к Царицыну, но не взял его, а только напугал воеводу, который беспрекословно исполнил все его требования, выдал наковальню, меха и кузнечную снасть. У Стеньки было теперь уже 35 стругов, с 1500 человек; он проплыл мимо Черного Яра, встретил, разбил и высек московского воеводу Беклемишева, вошел в Каспийское море и оттуда рекой Яиком достиг Яицкого городка.
Все это происходило летом 1667 года. Яицкий городок был взят хитростью: стрелецкий голова Яцын впустил Стеньку только в церковь помолиться, но вошедшие с ним товарищи отворили ворота и впустили остальных казаков.
Яцын и 170 других стрельцов были казнены; остальным была предоставлена свобода идти, куда хотят. Они направились в Астрахань, но Стенька догнал их, часть перебил, а других заставил присоединиться к его отряду.
Лето Разин просидел в Яицком городке, а в сентябре отправился к устью Волги и здесь погромил татар, затем пограбил турецкие суда на Каспийском море. Опасаясь разгрома, калмыки, кочевавшие между Яиком и Волгой, вступили в дружеские сношения с Разиным.
В ноябре приехали к нему посланцы с Дона, с грамотой государя и увещанием войска отстать от воровства и воротиться на Дон. Стенька принял посланцев с честью и отпустил невредимыми, но, отпуская, сказал: «когда впредь ко мне государева грамота придет, то я великому государю вину свою принесу».
В это время астраханский воевода Хилков, действиями которого московское правительство было недовольно, был сменен и на его место был прислан князь Прозоровский. Он также послал к Разину двух посланцев, с увещаниями принести повинную; только один из них возвратился к князю Прозоровскому, а другой был брошен в воду.
Весной 1668 г. Стенька ушел в море, но астраханские воеводы не могли успокоиться. С Дону, во главе 700 новых удальцов, поднялся Сережка Кривой, разбил высланный против него отряд стрельцов и ушел к Разину в море; появляются затем Алешка Протокин, Алешка Каторжный с наименьшими отрядами. Стенька в это время грабил дагестанские берега, разорял города и превращал их, как, например, Дербент, в груду развалин. В Реште Стенька предложил свою службу персидскому шаху. Переговоры по этому поводу затянулись; между тем жители Решта тайно напали на казаков и убили у них 400 человек.
Разин отплыл из Решта в Фарабат и на жителях этого города выместил свое поражение. Пять дней казаки мирно торговали, а на шестой Степан Тимофеевич поправил на голове шапку. Это было условленным знаком: казаки бросились на беззащитных жителей, часть их перебили, часть взяли в плен и потом разменивались с персиянами, давая одного персиянина за трех, четырех христиан.
Персидский поход вошел в историю как победоносный. Разин чувсвовал себя уверенно в сражениях как на суше так и на море. Огромную славу ему принес бой Свиного острова весной 1669 года.
Разинцы узнали не только сладость побед, но и горечь поражений. Неблагоприятный для них исходом завершилась, например, кровопролитная схватка с крупными силами персов под Рештом.
Сам Разин был ранен, здесьон и перезимовал. Потери были не только в сражениях. Людей косили болезни, они страдали из-за нехватки воды, тяжелого и непривычного климата. Некоторые, чтобы утолить жажду, пили соленую воду и от этого неимоверно распухали. Ряды участников похода рядели, силы таяли.
С наступлением весны 1669 года он поплыл на восточный берег Каспийского моря и погромил трухменские улусы, потеряв при этом своего неустрашимого товарища Сережку Кривого. Казаки расположились на Свином острове. Здесь летом напал на них персидский флот, но потерпел полное поражение. Начальник флота, Менеды-хан, спасся, сын же его и красавица дочь попались в плен; последняя сделалась наложницей Разина. 25 августа Разин явился в Астрахань и принес повинную, положив бунчук и знамена в приказной избе. Казаки обещали, что сдадут всех пленных персиян, выдадут пушки, отпустят русских служилых людей без задержки. Взамен этого они получили разрешение выбрать шестерых выборных и отправить в Москву ходатайствовать пред царем о полном прощении.
Воеводы хотели было получить от казаков все награбленные у персиян товары, но это им не удалось, а товаров было так много, что фунт шелку продавался в то время по 18 копеек.
Стенька и его друзья предстали перед ними в таком великолепии — покрытые шелками, с руками, полными золота, — что воскресили в них воспоминание об Олеге и его дружине, ослепивших Киев богатствами, захваченными в греческой империи. На лодках их красовались чуть не легендарные шелковые канаты и паруса! Для стрельцов соблазн был слишком велик: у них могло появиться желание присоединиться к торжествующей казачьей вольнице. Казаки шатались по кабакам в бархатных кафтанах и расплачивались драгоценными жемчужинами.
На радостях Разин пировал, устраивал празднества и катался по Волге. Во время одного из таких катаний, разгоряченный вином, Разин стал на край струга, схватил свою любовницу персиянку и бросил ее в Волгу со словами: «возьми Волга-матушка! много ты мне дала серебра и золота и всякого добра, наделила честью и славой, а я тебя еще ничем не поблагодарил!» Эпизод этот сообщает не только немец Страус, очевидец бунта Разина, но и народное предание. Стенька, как и большинство ему подобных авантюристов, относился с пренебрежением ко всему, даже к человеческой жизни. Не исключено, что он убил и дочь Менеди-хана, — но при условиях не столь мелодраматических. Присвоив себе роль верховного судьи, он приказал, в другом случае, повесить за ноги женщину, уличенную в прелюбодеянии, и утопить ее соблазнителя.
