Основные парадигмы политической науки

2.Основные  парадигмы политической науки

Для того чтобы подчеркнуть  специфику такого рода теоретических  построений в общественной науке  в целом, в 20-х гг. XX столетия американский историк науки Т. Кун ввел в научный оборот понятие «парадигма». В целом он дал более двадцати определений этого понятия, связывая их с этапами развития научного знания и определения статуса науки. Однако в наиболее общем смысле он трактовал парадигму как своеобразную логическую модель постановки и решения познавательной проблемы. Правда, при таком подходе парадигмальным характером могли обладать любые целенаправленные исследования, в том числе и посвященные изучению отдельных сторон и компонентов политической жизни (например, поведения элит, деятельности партийных и государственных институтов и т.д.).

Вместе с тем фундаментальное  значение для политической науки  в целом имеют те парадигмы, которые  истолковывают ее природу и сущность, источники формирования и развития, масштабы распространения, наиболее важные черты и свойства этой области действительности.

Фундаментальный характер политологических парадигм проявляется и в том, что соответствующие подходы  к пониманию политики служат концептуальным основанием не только для сугубо теоретических, но и для прикладных исследований. Иначе говоря, раскрывая ее внутренние и внешние связи политики с  другими сферами общественной жизни, указанные парадигмы используются и для разрешения конкретных политических проблем.

Теологическая парадигма

Теологическая парадигма сформировалась на начальном этапе развития политических учений, когда власть и государство рассматривались как носители божественной воли. Существовала с древних времен до позднего Средневековья.

Как известно, на ранних этапах существования общества источники  социальных связей и поведения людей  объяснялись по преимуществу в рамках учения о божественном происхождении  человеческой жизни: Бог (демиург, абсолют) полностью определяет земные порядки, источая власть и повелевая человеком. В рамках заданных им отношений «царь» и «народ» полностью зависели от божественного промысла, ни в  малейшей степени не претендуя на какую-либо самостоятельность в  сфере власти. Их роль заключалась  лишь в передаче, воплощении небесной воли. Такое сверхъестественное объяснение природы власти, полностью исключавшее человека из числа творцов политики (государства), свидетельствовало о неспособности политической мысли того времени дать рациональное истолкование этого вида реальности, выявить его внешние и внутренние связи.

Это положение сохранялось  вплоть до появления трудов Фомы Аквинского, утвердивших иную интерпретацию  теологического подхода. Средневековый  мыслитель исходил из наличия  трех основных элементов власти: принципа, способа и существования. Первый исходит от Бога, второй и третий являются производными от человеческого права. Таким образом, и власть, и субъекты власти определялись не только сверхъестественным проявлением божественной воли, но и волей Человека. Власть выступала как некая комбинация невидимого, провиденциального управления и человеческих усилий. Божественный промысел формировал самые общие установления власти, а ее реальное, земное пространство и формы наполнялись действиями услышавших глас Божий людей, обладавших собственной волей и имевших собственные интересы.

Конечно, удельный вес или  авторитет человеческого права  не играл решающей роли в объяснении перепитий политической жизни. Могущество власти исходило от Бога, а роль и назначение человека состояли в необходимости точного и полного отражения в своем поведении предначертаний Всевышнего. Признание властных полномочий Божества означало также внутреннюю ограниченность, несвободу властных притязаний людей, которые вынуждены были ограничивать свои интересы соображениями высшей и непререкаемой воли.

По существу история политики продемонстрировала определенную неподвластность человеку многих политических связей и отношений, которую теологи связывали с невидимым влиянием Божества. Даже мыслители, совершенно иначе трактовавшие природу политики и власти, также отмечали наличие какой-то необъяснимой загадки, тайны человеческого существования в этой сфере, вечной недосказанности, недоговоренности в действиях реализующего здесь свои интересы человека.

Как можно заметить, в основе такого подхода лежат не присущие научному знанию логические и рациональные подходы, а принципы веры, необъяснимой с точки зрения разума убежденности в потусторонних источниках творения мира. В современных условиях в основном лишь богословские философы исповедуют подобные постулаты, однако надо признать, что данная парадигма зафиксировала некоторые важные характеристики феномена политики. Ряд ученых полагают, что, не получив сегодня широкого распространения в интеллектуальной среде в силу своей чувственной и потусторонней заостренности, этот подход сможет проявить себя на следующих ступенях развития научного знания, накопления новых данных о строении мира.

2. Натуралистическая  парадигма

Натуралистическая парадигма объясняет особенности политики преимущественно внесоциальными факторами - географической средой, климатическими условиями, биологическими и расовыми особенностями. Данный подход сформировался в древности. Например, Аристотель считал частную собственность явлением природным. В XVII-XVIII веках натурализм превратился в один из ведущих принципов европейской просветительской мысли. Сторонники этой концепции стремились распространить на общественную жизнь законы, установленные в физических науках. Так возникает идея тождества макро - микрокосма (древние греки), рассмотрение общества как биологического организма (аль-Фараби). В XIX веке эти идеи получили дальнейшее распространение. Так, П.Ф. Лилиенфельд, немецкий мыслитель конца XIX века, исходил из постулата единства естественного и социального миров, утверждая, например, что экономическая жизнь – это физиология общества, система правовых институтов – морфология, правительство – нервная система и т.д. В политологии натурализм получил воплощение в геополитике, биополитике и психологизаторских концепциях.

В отличие от принципов  теологического подхода в основе этой группы идей лежат воззрения  рационального толка. В своей  совокупности они открывают возможности  для попыток обоснования приоритетности природных источников политической жизни, выступающих либо в виде физико-географической среды, либо различных свойств живой  природы, включая биологические  характеристики самого человека. Учитывая разнообразие подобного рода факторов и предпосылок, действующих в  рамках этого широкого круга явлений, можно говорить и о различных  ответвлениях внутри натуралистической  парадигмы.

Так, если в качестве основных детерминант, определяющих формирование и развитие политической жизни, рассматриваются территориальные, экономико-географические, физико-климатические и другие аналогичные явления, то можно признать наличие географического подхода. Концепции, авторы которых объясняют природу политического поведения как одну из форм эволюции и адаптации организма к условиям его существования, сложившуюся под влиянием естественного отбора, как результат действия его физиологических механизмов, образуют так называемый биополитический подход. Те же концепции, где в качестве исходного начала, объясняющего природу политики, рассматриваются врожденные психические свойства человека, его эмоциогенные, инстинктивно-рефлекторные черты и механизмы поведения, составляют психологизаторский подход. Рассмотрим эти подходы и соответствующие им идеи более подробно.

Географическая  парадигма

В целом идеи о влиянии  географической среды на политику высказывали  еще Гиппократ, Платон, Аристотель и  другие античные мыслители. Но, видимо, основателем доктрины, объясняющей природу политики воздействием географических факторов, можно считать французских мыслителей Ж. Бодена (XVI в.), сформулировавшего теорию влияния климата на политическое поведение людей, и Ш. Монтескье (XVII в.), первым связавшего форму государственного устройства с размером занимаемой им территории.

Так, Ж. Боден в одном из своих трудов писал, что народы умеренных областей более сильны и менее хитры, чем народы Юга. Они умнее и сильнее, чем народы Севера, и более подходят для управления государством. Поэтому великие армии пришли с севера, тогда как оккультизм, философия, математика и прочие созерцательные науки были порождением южных народов. Политические науки, законы, юриспруденция, искусство красноречия и спора ведут свое начало от срединных народов, и у них же возникли все великие империи: империи ассирийцев, мидийцев, персов, парфян, греков, римлян, кельтов. Сформулированные Боденом представления о фатальной связи общества со средой были развиты впоследствии Ш. Монтескье, который писал: «Если небольшие государства по своей природе должны быть республиками, государства средней величины — подчиняться монарху, а обширные империи — состоять под властью деспота, то отсюда следует, что для сохранения принципов правления государство должно сохранять свои размеры и что дух этого государства будет изменяться в зависимости от расширения и сужений пределов его территории».

Впоследствии, особенно на рубеже XIX-XX вв., эти идеи и представления получили интеллектуальную поддержку ученых, которые выдвинули идею сопоставления истории человечества с историей природы (К. Риттер), сформулировали антропогеографические принципы политических исследований (Ф. Ратцель, Г. Маккиндер) и электоральной географии (А. Зигфрид), обосновали самые разные сценарии международной стратегии государств (К. Хаусхофер, А. Мэхэн и др.). оформив таким образом относительно самостоятельные научные направления — геополитику и политическую географию.

За долгие годы эволюции географической парадигмы как формы  политической мысли решающее значение в объяснении природы политики придавалось  разным факторам, к примеру, «хартленду» — срединному «сердцу» земли, включающему районы Евразии (Г. Маккиндер), «римленду» — освещающему мощь океанических держав (Н. Спайкман), элементам «почвы», характеризующим: положение страны, пространство и границы (Ф. Ратцель), либо определенным тенденциям в развитии географической среды, в частности идущему с Востока на Северо-Запад «иссушению Земли» (Э. Хантингтон), и т.д. Тем не менее суть подхода, географической парадигмы оставалась прежней: политические процессы неизменно признавались зависимыми от географической среды в целом или ее отдельных компонентов. Смысл данной парадигмы А. Тойнби сформулировал так: все стимулы к развитию цивилизаций растут строго пропорционально враждебности среды. Потому-то и политическое искусство коренится в борении с этими силами и является специфическим ответом на вызовы среды.

В ряде теорий однозначность  геодетерминизма значительно смягчалась. Например, представители так называемой школы «человеческой географии» (Ж. Брюн) утверждали, что географическая среда представляет собой лишь канву человеческой деятельности, давая человеку возможность «вышивать по ней свой рисунок». Идеи этого географического поссибилизма (фр. possibilite — возможность) значительно оживили и усилили теоретическую аргументацию географической парадигмы, позволяя более гибко и реалистично объяснять влияние природной среды на политические процессы.

Неразрывная связь данного  концептуального подхода с практическими  проблемами, т.е. возможность объяснить  с его помощью те или иные стороны  поведения государств или других политических акторов, способствовала формированию особой отрасли политологических знаний — геополитики. Впервые данный термин выдвинул шведский ученый Р. Челлен в конце XIX в. Первоначально задача геополитики виделась в анализе географического влияния на силовые отношения в мировой политике, связанной с сохранением территориальной целостности, суверенитета и безопасности государства. Впоследствии представители геополитики стали более широко трактовать отношения политически организованного сообщества и территориального пространства, пытаясь выявить особую логику властных взаимодействий, формируемую государствами (институтами) в зависимости от физико-географических факторов (наличия сухопутных или морских границ, протяженности территорий и т.д.).

В целом геополитика трактует территорию, географическое положение страны как уникальный политический ресурс, определяющий возможности государства в деле своего жизнеобеспечения, развития торговых, финансовых и других отношений. Соответственно геополитика породила целый ряд частных теорий, объясняющих необходимость проведения той или иной политики в сфере международных отношений (например, теории «естественных границ» Р. Хартшорна, «окраинных зон» С. Коэна, теория «домино» и др.) или сохранения целостности страны во внутриполитическом плане (разнообразные теории федерализма).

В настоящее время геополитические  методы политического регулирования способны оказывать серьезное влияние на решение правящими режимами многих внешне- и внутриполитических проблем, например, в разрешении конфликтов между центром и периферией; в организации административно-государственного устройства нацменьшинств; в проведении избирательных кампаний, выработке новых геостратегий в связи с окончанием «холодной войны» и т.д. Вместе с тем очевидно, что детерминирующее влияние природной среды на политику не может объяснить все другие факторы ее формирования и развития, а следовательно, и сформировать достоверный концептуальный образ политики.

Биополитическая парадигма

Биополитическая парадигма. Теоретической базой данных представлений являются доктрины раннего позитивизма, согласно которым цель любой науки – это описание непосредственного наблюдаемого. Соответственно в политической науке предметом непосредственного наблюдения выступает поведение индивидов, общественных групп и т.д. Объяснение поведения сводилось к однозначно жесткой схеме: стимул – организм – реакция. Таким образом, биологические свойства организма, а именно пол, возраст, врожденные качества человека, согласно этой концепции, могут служить основанием объяснения политического поведения. При этом не признавалось существенным влияние других факторов, опосредующих реакцию и поведение человека.  
 
На этих принципах сформировался бихевиоризм (наука о поведении) – одно из ведущих направлений американской политологии начала ХХ века. Его основоположниками считаются американские политики Мерриам и Лассуэлл, сформировавшие чикагскую школу политической науки. «Единицей» политического исследования было признано наблюдаемое поведение индивидов и групп в различных политических ситуациях. Использование бихевиористских методик предполагает, что благодаря точности описания политического поведения с помощью количественных методик политология уподобится по точности и доказательности естественным наукам. Основными принципами являются следующие: обнаружения сходства и различия в политическом поведении различных групп и индивидов, на основании чего делаются определенные прогнозы. По мнению бихевиористов, определяющей чертой человеческой психики и поведения является неосознанное стремление к личной власти, понимаемой как возможность оказывать влияние на кого-либо. «Человек – властолюбивое животное». Стремление к власти лежит во всех без исключения формах жизнедеятельности человека: в отношениях между супругами, родителями и детьми, начальниками и подчиненными и т.д. Эта же страсть лежит в основе любого политического действия.  
 
В настоящее время идеи биополитики находят воплощение в феминистских теориях, исследующих особенности политического поведения женщин, а именно влияние пола, возраста, темперамента на область политики и других учениях.

Биополитика как самостоятельная методология изучения политики сложилась в основном в 70-х гг. XX в. в американской науке. Ее сторонники рассматривают в качестве ведущего источника политического поведения человека чувственные, физиологические, инстинктивные факторы, или так называемые ультимативные (первичные) причины, отражающие видовое своеобразие человека как живого существа и играющие решающую роль в его адаптации к условиям существования. Эта первичная причинность создает у человека различного рода «склонности», «влечения», «предрасположенности», которые впоследствии опосредуются разнообразными вторичными (проксиматичными) причинами — культурными обычаями, традициями, моральными нормами и др., но при этом они ничуть не теряют своей ведущей роли.

Такого рода теоретические  установки опираются на ряд естественно-научных  положений, в частности, на теорию естественного  отбора Ч. Дарвина, теорию «смешанного  поведения» Н. Тинбергена, на исследования агрессивности животных К. Лоренца, доктрину итальянских ученых Ц. Ламброзо и М. Нордау о биологической природе господствующего класса, на биологизаторские тенденции в позитивистской философии, натурализм и некоторые другие идеи.

В современном виде биологическая парадигма представляет собой сознательно сконструированную теорию, базирующуюся на синтезе физиологии, генетики, биологии поведения, экологии и эволюционистской философии. Если, к примеру, Э. Дюркгейм считал, что биологизация культурных норм, связывающих субъектов политики, приводит к аномии (распаду ценностных основ), а впоследствии и к разрушению самой политической жизни, то сторонники биологической парадигмы придерживаются прямо противоположных подходов. С их точки зрения, примат инстинктивных, генетически врожденных свойств и качеств людей только и может служить достаточным основанием для существования политической сферы.

В принципе вся биометодология в политической науке строится на признании наличия общих для человека и животного начал и понятий. Для доказательства этого широко используется принцип антропоморфоза, приписывающий животным «человеческие» свойства (которыми они не обладают или обладают частично), а затем снова транслирующий их на человеческое поведение. Считается, например, что людей и животных роднит генетическая приспособляемость к внешней среде, альтруизм (способность уменьшать индивидуальную приспособляемость в пользу другой особи), агрессивность, способность к взаимодействию и др. Таким образом, признается, что существует единая для живых существ основа их поведения. И хотя сторонники биополитических подходов далеки от признания схожести всех физиологических признаков животного и человека, все же органическую предопределенность политического поведения людей и политики в целом они под сомнение не ставят.

Основным  объектом изучения биополитиков является человеческое поведение, а исследовательской задачей — обоснование условий сохранения его биологической первоосновы. При этом универсальной, объясняющей загадки социальной и политической активности людей является формула-триада австрийского этолога К. Лоренца «стимул-организм-реакция», которая задает жесткую связь человеческих поступков с особенностями его генетической реакции. Логично, что при таком подходе акцент делается на изучении политических чувств человека (например, «политического здоровья», которое испытывает подчиненный вблизи своего вождя, или чувство «обреченности» лидера, лишенного ожидаемой им массовой поддержки, и т.д.). В силу этого главный источник политических изменений (конфликтов, революций) видится в механизмах «передачи настроений» от одного политического субъекта к другому.

Надо признать, что не все приверженцы биологического подхода категоричны в признании  односторонней зависимости политической жизни от физиологически врожденных свойств человека. Так, Немецкий ученый П. Майер выдвинула концепцию  двухуровневой модели человеческого  поведения. По ее мнению, аффекты и  генетические качества человека регулируют его поведение только на низшем уровне. На высшем же его активность направляется разумом, символами и культурными нормами. Ведущим является высший уровень регуляции. В то же время стремление упорядочить социальную и политическую деятельность человека на низшем уровне за счет норм высшего уровня не может привести к успеху.

На Западе модели и установки  биополитики широко используются при изучении особенностей женского (В. Рудал, Е. Михан, А. Руш) или возрастного стилей политического поведения, описания расовых и этнических архетипов политического мышления и т.д. Для отечественного обществоведения восприятие подобных теоретических установок, уяснение их рациональных начал крайне затруднительны. Марксизм, долгие десятилетия царивший в духовной жизни страны и задававший направленность не только теоретическому, но и обыденному мышлению, по существу отрицал непосредственное влияние биологических свойств и качеств людей на их политическое поведение. Маркс и его последователи полагали, что биологическое начало может оказывать какое-либо влияние на политические процессы только в «снятом», преобразованном на социальном уровне, виде. Роль таких биологических факторов, как пол, возраст, темперамент человека, не только не изучалась, но и не осознавалась в качестве политически значимой. Не удивительно поэтому, что в стране, где лидеры-геронтократы (Л. Брежнев, К. Черненко) нанесли обществу немалый ущерб, сама проблема влияния возраста и других подобных качеств людей на исполнение политических ролей до недавнего времени попросту не существовала.

Оценивая значение биополитического подхода в целом, можно сказать, что эвристически он не вправе претендовать более чем на статус частной методики изучения политической жизни, поскольку всю гамму мотивов и стимулов человеческого поведения в политической сфере невозможно редуцировать к его биологическим основаниям. Тем не менее, хотя теоретическая дискуссия, ведущаяся в науке относительно роли биополитики, еще далека от завершения, многие ее положения можно с успехом использовать в прикладных исследованиях уже сегодня.

Психологизаторская парадигма

В специфических формах доминирование  натуралистических факторов при  объяснении природы политики выражено и в психологизаторском течении, сложившемся в основном в XVIII—XIX вв. на фоне кризисных событий в европейской общественной мысли. С одной стороны, эти подходы явились острой реакцией на ряд социологических теорий (прежде всего позитивизм О. Конта), отрицавших право психологии на собственное существование, а с другой — они представляли попытку объяснения (альтернативного учению Маркса) развития социальных систем.

У истоков этих поначалу весьма своеобразных учений стояли такие  ученые, как Г. Тард, Г. Лебон, Л. Гумплович, А. Дильтей, Э. Дюркгейм и др. С их точки зрения, источником и фактором, объясняющим социальное и политическое развитие, являются психологические свойства людей. Как писал, например, Г. Тард, все общественные движения можно однозначно свести «к первичным психологическим элементам, возникающим под влиянием примера и в результате подражания». Если оставить за скобками особенности различных школ и направлений, разделявших психологизаторскую парадигму, то следует признать, что и сегодня, как и на заре ее появления, основной идеей психологизаторских теорий служит сведение (редуцирование) всех политических явлений к преобладающему влиянию психологических качеств человека. Причем в качестве таких доминирующих свойств выступают, как правило, психологические качества индивида или малой группы, которая, по мнению американского ученого Г. Самнера, «представляется человеку центром всего, и все остальное шкалируется и оценивается по отношению к ней».

Подобные установки психологизаторская парадигма пытается распространить и на изучение политической жизни в целом, в частности, интерпретируя таким образом всю политическую историю. В этом смысле вся политическая жизнь в ее временном протяжении объясняется скрытыми мотивами поведения индивидов и широких социальных слоев. Иными словами, психологические факторы рассматриваются не как звено, опосредующее влияние внешних и внутренних факторов политического поведения, а как его самостоятельный и приоритетный источник. Особый характер психологического доминирования — только не любых, а лишь подсознательно накопленных чувств и эмоций — рассматривают в качестве начала, объясняющего природу политического поведения, представители такого специфического проявления данного направления, как психоанализ.

Однако, независимо от частных  различий тех или иных школ и направлений, можно констатировать, что редукционизм таких исследовательских подходов явно недостаточен для создания непротиворечивого и доказательного общеконцептуального образа политики. В то же время недостатки психологизма как макротеоретической модели политики отнюдь не свидетельствуют о низком статусе данного подхода на прикладном уровне. Напротив, такие методы получили самое широкое распространение в поведенческих (бихевиористских) науках, изучающих микрофакторы политического участия и адаптации граждан к внешней среде, компоненты внутренней структуры и мотивации действий акторов и т.д.

В этом смысле психологизм, как и все названные разновидности  натуралистической парадигмы, довольно популярен в исследованиях различных  фрагментов поля политики. Обладая  известной доказательной базой, они позволяют весьма зорко рассматривать  политические явления, обращая внимание на такие их стороны и аспекты, которые не удается в полной мере отразить с помощью иных теоретических  конструкций.

3. Социоцентристская парадигма

Социоцентристская парадигма объединяет самую широкую группу теоретических представлений, авторы которых при всем различии толкований и объяснений ими феномена политики, тем не менее, единодушно признают ее общественное происхождение и природу. Таким образом, во всех этих теоретических концептах политика рассматривается как та или иная форма социальной организации жизни человека, определенная сторона жизни общества.

В самом широком плане сторонники этих подходов пытаются объяснить природу политики двумя основными способами. Одни из них исходным моментом признают определяющее воздействие на политику тех или иных собственно социальных элементов (отдельных сфер общественной жизни, ее институтов, механизмов, структур). Иными словами, в данном случае ученые оперируют внешними по отношению к ней факторами. Другая группа теоретиков пытается объяснить сущностные свойства политики как типа социальности, опираясь на внутренние, присущие самой политике источники самодвижения и формы саморазвития. И в том, и в другом направлении сложилось множество специфических логик теоретического объяснения, породивших немало противоречивых суждений и оценок, которых мало что объединяет кроме самого общего видения природы политики.

Хронологически социоцентристский подход сформировался еще в Древней Греции. Сложившаяся там нерасчлененность государства и общества в форме единого «города-полиса», не обладавшего еще развитыми механизмами и институтами властвования, побуждала древних мыслителей описывать сферу политики через субстанцию государственности. В силу этого политика рассматривалась по преимуществу как особая форма управления и способ интеграции общества, совокупность определенных норм и институтов, механизм правления разнообразных групп и индивидов, обладавших собственными интересами и целями.

Позднее существенное влияние  на данный тип представлений оказали  представления, связывавшие сущность политики с отношениями власти. Так, М. Вебер считал, что понятие «политика» означает стремление к участию во власти или оказанию влияния на распределение власти между государствами или внутри государства между группами людей, которые оно в себе заключает. «Кто занимается политикой, — писал Вебер, — тот стремится к власти: либо к власти как средству, подчиненному другим целям (идеальным или эгоистическим), либо к власти ради нее самой», чтобы «наслаждаться чувством престижа, которое она дает»¹⁴. Потому-то Вебер и говорил о политике не только как о специализированной управленческой деятельности государства, но и как о любой деятельности, связанной с руководством и регулированием, включая даже политику «умной жены» по отношению к своему мужу. В русле такого подхода политика уже представала в качестве способа обеспечения господства и доминирования определенных социальных сил, макросоциального механизма регулирования общественными процессами и отношениями.

Впоследствии в ряде теорий, развивавших эти две наиболее значимые традиции в толковании политики, политику стали объяснять и даже отождествлять с более широким  кругом таких явлений, как авторитет (Ж. Мейно), управление (П. Дюкло), влияние (Р. Даль), контроль (Ж. Бержерон), целенаправленные и общественные действия (Т. Парсонс, А. Этциони), борьба за организацию человеческих возможностей (Д. Хелд), классовые отношения (А. Миронов), организация (Ю. Аверьянов) и т.д. В данном русле основаниями концептуализации политики служили элементарный поведенческий акт, поступок, деятельность, различные формы человеческого взаимовлияния. Но в результате политика оценивалась с точки зрения не того, что ее отличает от иных проявлений социального мира, а того, что объединяет ее с ними. Таким образом, она не просто признавалась неотъемлемой частью человеческой жизни, но как бы растворялась в социальном пространстве, приобретая черты универсального общественного явления. В результате политический процесс рассматривался как целиком и полностью совпадающий с историческим процессом. Такое социальное растворение и, следовательно, исчезновение политики как самостоятельного явления в наиболее ярком виде выразилось в позиции немецкого ученого М. Хеттиха, утверждавшего, что политика, не имея «самостоятельной экзистенции» (существования), представляет собой лишь определенную форму мышления и говорения.

К подобного рода универсалистскому подходу непосредственно примыкает и стремление ряда ученых отождествить политику с теми или иными сферами общественной жизни. В связи с этим можно вспомнить позицию Аристотеля, рассматривавшего политику как «публичную мораль», или Платона, расценивавшего ее в качестве формы Умножения блага или управления в соответствии с познанной справедливостью. Например, сторонник такого подхода русский мыслитель В. Соловьев писал, что «здравая политика есть лишь искусство наилучшим образом осуществлять нравственные цели в делах праведных»¹⁵. Таких же по сути концептуальных подходов придерживался и К. Маркс, объяснявший природу и происхождение политики детерминирующим воздействием отношений производства, обмена и потребления. Таким образом, политика (политическая надстройка) полностью подчинялась тенденциям, господствовавшим в материальной сфере, обладая лишь некоторой степенью самостоятельности.