Педагогический вклад Александра Сергеевича Пушкина

Содержание:

1.     Введение

2.     О народном воспитании

3.     Основные аспекты во взглядах Пушкина на воспитание и образование.

4.     Система воспитания и образования в России (немного из истории).

5.     Система воспитания Пушкина по его произведениям.

     - Евгений Онегин

     - Капитанская дочка

     - Кавказский пленник

     - Руслан и Людмила

     - Полтава

6.      Воспитание детей родителями: рекомендации от А.С. Пушкина

7.     Заключение.

8. Список литературы

1. ВВЕДЕНИЕ.

Пушкин - истинный отец русской поэзии, он - воспитатель эстетического чувства и любви к благородным и эстетическим наслаждениям в русской публике, масса которой значительно увеличилась благодаря ему, - вот его права на вечную славу в русской литературе. И вся последующая литература шла от Пушкина, как от своего основоположника и учителя.

А.С.Пушкин – неутомимый просветитель народов России. Сознавая, что большинство русских людей безграмотно, он относился к ним с глубоким уважением. “Человек безграмотный, – писал поэт, – не есть урод и не находится вне вечных законов природы.” Его серьезно беспокоила безграмотность народа.

А.С.Пушкин утверждал, что наука и образование – непременное условие развития человеческой цивилизации, ее духовного обогащения. “Образование будит мысль”, – подчеркивал поэт.

Он искренне радовался появлению в России новых букварей и школьных учебников. В статье, посвященной критическому анализу альманаха “Денница”, он обратил внимание читателей на то, что в 1829 году учебных книг разошлось почти на треть больше, чем в 1828г.

“Ученые и писатели, какого б рода они не были, – указал в статье “Отрывки из писем, мысли и замечания”, – всегда впереди во всех набегах просвещения, на всех приступах образованности … Не должно им малодушно негодовать на то, что вечно им определено выносить все выстрелы и все невзгоды, все опасности.”

2. О НАРОДНОМ ВОСПИТАНИИ.

Записка «О народном воспитании», написанная Пушкиным по прямому заданию Николая I, и притом для личного его сведения, имела сугубо официальный характер, предопределивший все особенности ее тематики, построения и фразеологии.

30 сентября 1826 г. шеф жандармов генерал-адъютант А. X. Бенкендорф обратился к Пушкину, только что возвращенному из ссылки, со следующим письмом: «Его величество совершенно остается уверенным, что вы употребите отличные способности ваши на передание потомству славы нашего отечества, придав вместе бессмертию имя ваше. В сей уверенности его императорскому величеству благоугодно, чтобы вы занялись предметом о воспитании юношества. Вам предоставляется совершенная и полная свобода, когда и как представить ваши мысли и соображения. И предмет сей должен представить вам тем обширнейший круг, что на опыте видели совершенно все пагубные последствия ложной системы воспитания».

Вопросы, предложенные для обсуждения Пушкину, после событий 14 декабря оказались на некоторое время в центре внимания правительства и получили уже отражение в нескольких специальных записках, представленных Николаю I. Такова была «Записка о недостатках нынешнего воспитания российского дворянства и средствах обратить оное совершенно на пользу императорской военной и гражданской службы», автором которой был начальник Южных военных поселений граф И. О. Витт; записка «О народном просвещении в России», представленная 20 апреля 1826 г. попечителем Харьковского учебного округа А. А. Перовским («Русская старина», 1901, № 5, стр. 353—367); «Исследование коренных причин происшедшим заговорам и бунтам против престола и царства», присланные тайным советником Арсеньевым («Сборник исторических материалов, извлеченных из архива Собственной е. и. в. канцелярии», вып. XIII, СПб. 1906). К этому же кругу документов принадлежало и донесение Булгарина «Нечто о Царскосельском лицее и о духе оного» (Б. Л. Модзалевский, Пушкин под тайным надзором, изд. 2-е, П. 1925).

Записка Пушкина, начатая, вероятно, в Москве в октябре 1826 г., закончена была им, судя по дате автографа, в Михайловском 15 ноября 1826 г. Как свидетельствует запись в дневнике А. Н. Вульфа, относящаяся к 16 сентября 1827 г., Пушкин, говоря с ним «о недостатках нашего частного и общественного воспитания», сказал: «Я был в затруднении, когда Николай спросил мое мнение о сем предмете. Мне бы легко было написать то, чего хотели, но не надобно же пропускать такого случая, чтоб сделать добро» (Л. Майков, Пушкин, СПб. 1899, стр. 177).

В начале декабря 1826 г. Бенкендорф представил царю записку Пушкина со следующим сопроводительным объяснением: «Вследствие разговора, который у меня был, по приказанию вашего величества, с Пушкиным, он мне только что прислал свои заметки об общественном воспитании, которые при сем прилагаю. Это уже человек, возвращающийся к здравому смыслу» («Старина и новизна», кн. 6, 1903, стр. 5; подлинник на французском языке).

Записка Пушкина была внимательно прочитана Николаем I, испещрившим ее явно несочувственными вопросительными и восклицательными знаками. Эта отрицательная оценка большей части записки была сильно, однако, сглажена в письме, в котором Бенкендорф довел до сведения Пушкина 23 декабря 1826 г., что «государь император с удовольствием изволил читать рассуждения ваши о народном воспитании», но «при сем заметить изволил, что принятое вами правило, будто бы просвещение и гений служат исключительно основанием совершенства, есть правило опасное для общего спокойствия, завлекшее вас самих на край пропасти и повергшее в оную толикое число молодых людей. Нравственность, прилежное служение, усердие предпочесть должно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному. На сих-то началах должно быть основано благонаправленное воспитание».

Работая над своей запиской, Пушкин ближайшим образом пользовался советами П. А. Вяземского, едва ли не единственного из его московских друзей, политический такт и опыт которого могли ему в это время импонировать. Рекомендациями Вяземского, лично близкого Карамзину и его семье (он был братом жены историографа), можно объяснить и широкое использование в работе Пушкина «О народном воспитании», наряду с его впоследствии сожженными «Записками», материалов «Записки о древней и новой России», представленной Карамзиным Александру I в 1811 г. К копии этого документа восходит ряд политических тезисов Пушкина о природе русского самодержавия, о родовом и служилом дворянстве, о табели о рангах Петра I, о реформах первых лет царствования Александра I и проч. Полностью восходят к рукописному трактату Карамзина и суждения «Записки о народном воспитании» по поводу проведенного в жизнь по инициативе М. М. Сперанского «Указа об экзаменах».

3. ОСНОВНЫЕ АСПЕКТЫ ВО ВЗГЛЯДАХ ПУШКИНА НА ВОСПИТАНИЕ И ОБРАЗОВАНИЕ.

Поэт резко отрицательно относится увлечению дворянства домашним образованием и воспитанием детей, считая их безнравственными. В барской усадьбе ребенок видит одни гнусные примеры, своевольничает или рабствует, не получает никаких понятий о взаимоотношениях людей, о справедливости, об истинной чести. Его образование ограничивается знанием начальных основ наук, двух – трех иностранных языков, преподаваемых нанятым учителем. Ненамного лучше организовано обучение и воспитание детей в частных пансионах. Главный путь, по мнению А.С.Пушкина, – это развитие сети общественных и государственных учебных заведений. Он поддерживает так называемые “ланкастерские” школы как составной элемент военного образования, ратует, далее, за расширение сети гимназий, лицеев, пансионов при университетах с продлением срока обучения. И, наконец, считает необходимым особо рассмотреть работу духовных семинарий. А.С.Пушкин выступил против запретительных мер в отношении обучения молодежи в зарубежных учебных заведениях. Он считал, что обучение в них, несмотря на все неудобства для русских студентов, менее вредно, чем патриархальное воспитание и обучение в дворянских семьях.

В произведения и статьях А.С.Пушкина обнаруживаешь золотую россыпь мыслей, предложений о нравственном, патриотическом и эстетическом воспитании подрастающих поколений, которые не потеряли своей актуальности и в наше время. Он был противником формализма и педантизма в обучении и воспитании детей и юношества.

А.С.Пушкин боролся за нравственную чистоту в литературе, тем более в книгах, предназначенных для детей и молодежи. “Безнравственное сочинение есть то, – писал он, – коего целию или действием бывает потрясение правил, на коих основано счастие общественное или человеческое достоинство.” Вместе с тем поэт говорил, что описывать человеческие слабости, заблуждения и страсти не есть безнравственность, как анатомическое вскрытие не есть убийство. Непременным качеством нравственности он считал совесть – когтистого зверя, скребущего сердце.

Поэт в своих произведениях высмеивал тех, кто объявляет себя патриотами на том основании, что любит ботвинью, а его дети бегают в красных рубашках. Он призывал изучать историю своего отечества, ибо, по его мнению, только невежественные люди не уважают прошлого. А.С.Пушкин писал: “Уважение к минувшему – вот черта, отличающая образованность от дикости…” Неуважение к предкам он считал первым признаком безнравственности.

А.С.Пушкин - создатель и неутомимый пропагандист русского литературного языка и русской классический литературы. Он звал "глаголом жечь сердца людей". Его девизом было следующее изречение: "Чтение - вот лучшее учение". При этом поэт считал, что чтение должно быть выборочным, продуманным, последовательным, а не беспорядочным, эпизодическим, случайным. Будучи прекрасным языковедом, А.С.Пушкин утверждал, что славяно-русский язык, как материал словесности, имеет неоспоримое превосходство перед всеми европейскими языками. Он завещал учиться языку у народа, у простых людей, у "московской просвирни". Поэт внес неоценимый вклад в совершенствование грамматического строя русского языка. "Грамматика, - писал он, - не предписывает законов языку, но изъясняет и утверждает его обычаи". Поэт многое сделал для изучения и распространения старинных песен, сказок, былин, пословиц и поговорок.

А.С.Пушкин поддерживал и советовал продолжить реформы в сфере просвещения, начатые Петром I . О царе-реформаторе поэт писал: "Он умер в поре мужества, во всей силе творческой деятельности. Он бросил на словесность взор рассеянный, но пристальный. Он возвысил Феофана, одобрил Котеевича, но невзлюбил Татищева за легкомыслие и вольнодумство, угадал в бедном школьнике вечного труженика Тредиаковского. Семена быль посеяны. Сын молдавского господаря воспитывался в его походах, а сын холмогорского рыбака, убежав от берегов Белого моря, стучался в ворота Заиконоспасского училища. Новая словесность, плод новообразованного общества, скоро должна была родиться".

А.С.Пушкин считал, что успех народного образования в России в значительной степени является следствием Полтавской битвы, победы России в Северной войне. Европейское просвещение стало  "причаливать" к берегам завоеванной Невы.

4. СИСТЕМА ВОСПИТАНИЯ И ОБРАЗОВАНИЯ В РОССИИ (НЕМНОГО ИЗ ИСТОРИИ).

Царь Борис (драма "Борис Годунов") говорит сыну Федору: "Как хорошо! Вот сладкий плод ученья! Как с облаков ты можешь обозреть все царство вдруг: границы, грады, реки. Учись, мой сын: наука сокращает нам опыт быстротекущей жизни…" [1]

Из произведений А.С.Пушкина мы получаем представление о том, где учились и воспитывались дворянские дети. В записке "О народном воспитании", составленной в 1826 году, Пушкин писал: "В России домашнее воспитание есть самое недостаточное, самое безнравственное; ребенок окружен одними холопьями, видит одни гнусные примеры, своевольничает или рабствует, не получает никаких понятий о справедливости, о взаимных отношениях людей, об истинной чести. Воспитание его ограничивается изучением двух или трех иностранных языков и начальной основой всех наук, преподаваемых каким-нибудь учителем".

Характерной фигурой домашнего воспитания был француз-гувернер. В наброске "Русский Пелам" Пушкин дал картину такого образования: "Отец, конечно, меня любил, но вовсе обо мне не беспокоился, и оставил меня на попечение французов, которых беспрестанно принимали и отпускали. Первый мой гувернер оказался пьяницей; второй, человек неглупый и не без сведений, имел такой бешеный нрав, что однажды чуть не убил меня за то, что пролил я чернила на его жилет; третий, проживший у нас целый год, был сумасшедший, и в доме только тогда догадались о том, когда пришел жаловаться Анне Петровне на меня за то, что мы подговорили клопов со всего дому не давать ему покою, и что сверх того чертенок повадился вить гнезда в его колпаке".

Русский язык, словесность и историю, а также танцы, верховую езду и фехтование преподавали специальные учителя, которых приглашали "по билетам" - учитель сменил гувернера. Претендентами на учительские места в России были, главным образом, мелкие жулики и авантюристы, актеры, парикмахеры, беглые солдаты и просто люди неопределенных занятий. После революции за границами Франции оказались тысячи аристократов-эмигрантов, так и возник новый тип учителя - француза.

Альтернативой домашнему воспитанию, дорогому и малоудовлетворительному были частные пансионы и государственные училища.

Частные пансионы, как и уроки домашних учителей, не имели ни общей программы, ни каких-либо единых требований. Здесь были дорогостоящие и привилегированные столичные пансионы, доступные лишь детям аристократов. Таким был пансион аббата Николя. В этом учебном заведении воспитывались будущие декабристы М.Орлов и С.Волконский, дети из аристократических фамилий: Голицыны, Нарышкины, Меншиковы, сюда были отданы Александр и Константин Бенкнедорфы, сыновья подруги императрицы Марии Федоровны, лезшие из кожи, чтобы попасть в аристократию. Пушкин многое знал о пансионе Николя. И не только по разговорам современников - его самого в 1811 году собирались поместить в "Иезуитский коллегиум в Петербурге".

Большинство русских дворян по традиции готовили своих детей к военному поприщу. В них заключались дети от 7 до 9-летнего возраста, которые, пробыв в училище 7 лет, переводились для довершения воспитания в высшие кадетские корпуса. Военное поприще представлялось настолько естественным для дворянина, что отсутствие этой черты в биографии должно было иметь какое-либо специальное объяснение. Большинство штатских чиновников или неслужащих дворян имели в своей биографии хотя бы краткий период, когда они носили военный мундир. Достаточно просто посмотреть список знакомых Пушкина, чтобы убедиться в этом. На таком фоне биография Онегина приобретала демонстративный оттенок, ускальзая от внимания современного читателя.

Характер образования был, как правило, связан с тем родом службы, для которого родители предназначали своего сына. Штатская служба в престижном отношении стояла значительно ниже военной. К наиболее благородным относили дипломатическую службу.

5. СИСТЕМА ВОСПИТАНИЯ ПУШКИНА ПО ЕГО ПРОИЗВЕДЕНИЯМ.

Герой пушкинского романа получил только домашнее образование. Онегин, как это было уже сказано, никогда не носил военного мундира, что выделяло его из числа сверстников, встретивших 1812 год в возрасте 16-17 лет. Но то, что он вообще никогда нигде не служил, не имел никакого, даже самого низшего чина, решительно делало Онегина белой вороной в кругу сверстников. Служба органически входила в дворянское понятие чести, становясь ценностью этического порядка и связываясь с патриотизмом. Представление о службе как о высоком служении общественному благу и противопоставление ее прислуживанию "лицам" создавало переход от дворянского патриотизма к декабристской формуле Чацкого - "Служить бы рад, прислуживаться тошно".[2]

Право не служить, быть "сам большой" и оставаться верным "науке первой" - чтить самого себя стало заповедью зрелого Пушкина. Известно, как упорно Николай I заставлял Вяземского служить в министерстве финансов, Герцена - в провинциальной канцелярии, Полетаева - в солдатах, и к каким трагическим последствиям привела самого Пушкина придворная служба. В свете сказанного видно, что: во-первых, Онегин никогда не служил, не имел чина, не было неважным и случайным признаком - эта важная и заметная современникам черта. Во-вторых, черта эта по-разному просматривалась в свете различных культурных перспектив, бросая на героя то сатирический, то глубоко интимный для автора отсвет.

- Евгений Онегин-

А.С.Пушкин показал чрезвычайно ограниченный круг знаний, которые получали молодые аристократы типа Онегина. Евгений "по-французски изъяснялся, легко мазурку танцевал и кланялся непринужденно. Свет решил, что он умен и очень мил".

Не менее бессистемный характер носило образование молодой дворянки. Схема домашнего воспитания была та же, что и при начальном образовании мальчика-дворянина: из рук крепостной нянюшки, заменявшей в этом случае крепостного дядьку, девочка поступала под надзор гувернантки - чаще всего француженки, иногда англичанки.

"…Ей рано нравились романы,

Они ей заменяли все;

Она влюблялася в обманы"

                            или

"Итак, писала по-французски…

Доныне дамская любовь

Не изъяснялася по-русски,

Доныне гордый наш язык

К почтовой прозе не привык…" [3]

“Марья Гавриловна была  воспитана на французских романах и, следовательно, была влюблена”.[4]

В семьях, где нанять хорошую гувернантку не было средств, а дать образование девушке все же считали необходимым, прибегали к пансионам. Наиболее известными государственными учебными заведениями этого типа были Смольный институт благородных девиц а аналогичный ему Екатерининский институт.

Другую возможность представляли частные пансионы. Именно такое воспитание Пушкин дал героине романа "Граф Нулин":

"… к несчастию

Наталья Павловна совсем

Своей хозяйственною частью

Не занималася; затем,

Что не в отеческом законе

Она воспитана была,

А в благородном пансионе

У эмигрантки Фальбала…" [5]

В мемуарах той поры мы находим интересные описания таких пансионов. В качестве особого преподавались светские манеры, причем тренировка строилась по всем правилам театральных репетиций: воспитанницы в учебных сценках разучивали типичные ситуации светского поведения.

Таким образом, вырабатывался тип двойного поведения - театрализованного - в "парадных" ситуациях, и - "помещичьего" - в обыденных. Причем первое доминировало до замужества, второе - после. Пушкин колебался в том, какой тип воспитанницы дать дочерям Прасковьи Лариной. Строки "Графа Нулина" были написаны в сроки, близкие к работе над центральными главами романа, в которых затрагивалась тема образования Татьяны и Ольги. Однако глубокая разница в отношении автора к героиням этих двух произведений исключала возможность одинакового воспитания. Первоначально Пушкин думал вообще дать своим героиням чисто отечественное образование:

"…Ни дура английской породы

Ни своенравная мамзель

(В России по уставам [моды]

Необходимые досель)

Не баловали Ольги милой

Фадеевна рукою хилой

Ее качала колыбель

Стлала ей детскую постель

Помилуй мя читать учила

Гуляла с нею средь ночей

Бову рассказывала ей…" [6]

Однако в дальнейшем (одновременно с переносом сюжетного акцента с Ольги на Татьяну) характер воспитания изменился. Культурный облик Татьяны был приближен к кругозору соседок автора по Михайловскому-Тригорских барышень. Хотя Пушкин и сделал старшую Ларину тезкой Прасковьи Осиповой, это были, конечно, женщины совершенно различного культурного склада. Осипова не только смогла добиться того, чтобы ее дочери выросли литературно образованными, владеющими французским и английским языками, но и сама, будучи зрелой женщиной, продолжала свое образование. Этим она нарушила твердое убеждение своей среды в том, что самоцельный интерес к науке достоин лишь разночинца, дворянин же учится до получения первого чина, а дворянка – лишь до замужества (вернее, до начала выездов “в свет”). Нарушение этого правила позволялось лишь в отдельных случаях, как чудачество большого вельможи или “академика в чепце”. Однако, засвидетельствовав, что Татьяна в совершенстве знала французский язык, и, следовательно, заставив нас предполагать наличие в ее жизни гувернантки-француженки, автор предпочел прямо не упомянуть об этом.

На общем фоне быта русского дворянства начала XIX века “мир женщины” выступал как некоторая обособленная среда, обладающая чертами известного своеобразия. Образование молодой дворянки было, как правило, более поверхностно и значительно чаще, чем для юношей, домашним. Оно обычно ограничивалось навыком бытового разговора на одном-двух иностранных языках, умением танцевать и держать себя в обществе, элементарными навыками рисования, пением и игрой на каком-либо музыкальном инструменте и самыми начатками истории, географии и словесности.

Значительную часть умственного кругозора дворянской девушки начала XIX века определяли книги. Если в середине XVIII столетия читающая дворянка – явление редкостное, то поколение Татьяны можно было представить как:

“…барышней уездной,

С печальной думою в очах,

С французской книжкою в руках…” [7]

Образование молодой дворянки имело главной целью сделать из девушки привлекательную невесту. Характерные слова Фамусова, откровенно связывающего обучение дочери с ее будущим браком:

“Дались нам эти языки!

Берем же побродяг, и в дом и по билетам

Чтоб наших дочерей всему учить, всему –

И танцам! И пению! И нежностям! И вздохам!

Как будто в жены их готовим скоморохам”. [8]

Естественно, что со вступлением в брак обучение прекращалось. Шестнадцатилетняя  девушка – уже невеста, и к ней можно свататься. В этой ситуации определение девушки как “ребенка” отнюдь не отделяет ее от “возраста любви”. Это следует иметь ввиду, читая строки вроде: “Кокетка, ветреный ребенок”. Выйдя замуж, юная мечтательница часто превращалась или в домовитую помещицу-крепостницу, как Прасковья Ларина, или в столичную светскую даму, или в провинциальную сплетницу.

В сравнении с описанием общества провинциальных дворянок в “Евгении Онегине”:

“…Но ты – губерния Псковская

Теплица юных дней моих

Что может быть, страна глухая

Несносней барышень твоих?

Меж ним не – замечу кстати

Ни тонкой вежливости знати

Ни [ветрености] милых шлюх –

Я уважая русский дух,

Простил бы им их сплетни, чванство

Фамильных шуток остроту

Порою зуб нечистоту

[И непристойность и] жеманство

Но как простить им [модный] бред

И неуклюжий этикет…” [9]

В другом месте автор подчеркнул умственную отсталость провинциальных дам, даже по сравнению с отнюдь не высокими критериями образования и глубокомыслия провинциальных помещиков:

“…разговор их милых жен

гораздо меньше был умен…” [10]

И все же в духовном облике женщины были черты, выгодно отличавшие ее от окружения дворянского мира.

Дворянская женщина начала XIX века значительно меньше была втянута в систему служебно-государственной иерархии, и это давало ей большую свободу мнений и большую личную независимость. Защищенная к тому же, конечно, лишь до известных пределов, чувством уважения к даме, составлявшим существенную часть понятия дворянской чести, она могла, в гораздо большей мере, чем мужчина, пренебрегать разницей в чинах, обращаясь к сановникам или даже к императору.

Письма Волконской к ее петербургской подруге Ланской в 1812 году свидетельствует, что Пушкин, создавая в “Рославле” образ Полины – экзальтированно патриотичной и мечтающей о героизме девушки, полной гордости и глубокого чувства независимости, смело идущей наперекор всем предрассудкам общества – мог опираться на реальные жизненные наблюдения.

Если “свой” мир Татьяны – это мир, к которому героиня принадлежит духовно, и куда она хотела бы вернуться, то “свой” мир Онегина – мир, из которого он хочет бежать.

В последней главе романа “Евгений Онегин” есть строчки о том, как Татьяна, героиня романа, тосковала, непрерывно думая о человеке, которого она полюбила:

“…Об нем она во мраке ночи,

Пока Морфей не прилетит,

Бывало девственно грустит,

К луне подъемлет томны очи,

Мечтая с ним когда-нибудь

Свершить смиренный жизни путь!…” [11]

Пушкина, видимо, так тронула его милая Татьяна и вся эта сцена, что в конце строки он в восхищении поставил восклицательный знак. И не пройти, как всегда пишут: “Он прошел с ней рука об руку всю жизнь”, а именно свершить.

Путь жизни, длинный, трудный, со многими печалями и страданиями человек не проходит, а свершает. Это только кажется: вот дорога, вот судьба, и человек шагает себе по судьбе-дороге, выполняя ежедневные задачи и задачки. Да нет же, все не так: путь жизни – это, конечно, и дорога, простирающаяся не по полю, а во времени; но путь жизни – это и дом, и дело, и своего рода строительство, которое нам предстоит свершить к неизвестному нам сроку.

“…Что день грядущий мне готовит?

Его мой взор напрасно ловит,

В глубокой мгле таится он

Нет нужды; прав судьбы закон…” [12]

Да, таков закон судьбы – закон, не записанный ни в каком своде: у каждого из нас своя судьба, и нам не дано ее знать.

-Капитанская дочка-

В повести “Капитанская дочка” Пушкин нарисовал картину воспитания дворянских детей в XVIII веке. Вот что говорил об этом  Петр  Андреевич  Гринев:  “В  то  время  воспитывались  не по-нонешнему. С раннего возраста отдан я был в руки стремяному Савельичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на двенадцатом году выучился я грамоте русской и мог очень здраво судить о свойствах борзого кобеля. В это время батюшка нанял для меня француза, мосье Бопре, которого выписали из Москвы вместе с годовым запасом прованского масла…

Бопре в отечестве своем был парикмахером, потом в Пруссии солдатом, потом приехал в Россию povretre ontchitel (чтобы стать учителем. – Ф.П.), не очень понимая значение этого слова. Он был добрый малый, но ветрен и беспутен до крайности” [13]. Если вспомнить сцену из пушкинской повести “Дубровский” – молодой Дубровский поселяется в доме помещика Троекурова под видом учителя-француза Дефоржа, потому, что полюбил дочь Троекурова Машу. Помещик подвергает учителя испытанию: велит затолкать его в комнату с медведем. Дефорж, он же Дубровский не испугался и хладнокровно застрелил бросившего на него зверя. “… Я всегда ношу с собой пистолеты, потому, что не намерен терпеть обиды, за которые по моему званью не могу требовать удовлетворения”[14], объяснил свой поступок Дефорж-Дубровский. Требовать удовлетворения – значит вызвать на дуэль, но простой учитель не мог вызвать на дуэль обидчика. Дуэли были привилегией дворян.

Этот случай произвел на троекуровскую дочь большое впечатление: “…Она увидела, что храбрость и гордое самолюбие не исключительно принадлежат одному сословию”[15] – то есть и не дворянин тоже может быть и храбрым, и гордым, и самолюбивым человеком.

-Кавказский пленник-

В “Кавказском пленнике” Пушкин интересно рассказывает нам о Кавказе, о быте и нравах черкесского народа.

Много он трудился и над образом пленника. Кроме “старости души” и “равнодушия к жизни ” ему хотелось воплотить в этом лирическом образе и страстную любовь к свободе, и ненависть к рабству, свойственные ему самому, и свои же собственные страдания из-за неразделенной любви.…Такое сочетание делало характер героя противоречивым и неясным.

Наблюдательность Пушкина помогла ему создать (правда в несколько идеализированной форме) верные картины быта и природы Кавказа, малознакомого тогдашним читателям. Признавая, что эти слишком разросшиеся описания недостаточно связаны с сюжетом, он все же был ими доволен.

“Черкесы, их обычаи и нравы, - писал он, - занимают большую и лучшую часть моей повести; но все же это ни с чем не связано, и есть истинный nors-d’ oeuvre[16] ”.