Пророческое призвание А.С. Пушкина
Министерство образования и науки Российской Федерации
Российский
государственный
Факультет психологии
Кафедра
профессионально педагогические технологии
КОНТРОЛЬНАЯ РАБОТА
по дисциплине
«Культурология»
Пророческое
призвание А.С. Пушкина
Екатеринбург
2011
Содержание
1.Биография великого поэта
2. Интересные факты из жизни Пушкина.
3. Пушкин и культура
4. Пророческое призвание поэта.
5.Заключение
6. Список литературы
- Биография Великого поэта.
Александр Сергеевич Пушкин родился в Москве. С раннего возраста Пушкин воспитывался в литературной среде. Отец его был, ценителем литературы, имел большую библиотеку, дядя был поэтом. Дом Пушкиных посещали Карамзин, Жуковский, Дмитриев.
Общение с бабушкой, с Ариной Родионовной, с дядькой Никитой Козловым подарило много впечатлений юному Пушкину. Отец и дядя решили определить Александра в Царскосельский Лицей, где он и начал учиться в 1811 году. О роли Лицея в становлении личности Пушкина сказано очень много. Вспомним имена друзей, которых Пушкин нашел в Лицее: Иван Пущин, Вильгельм Кюхельбекер, Антон Дельвиг. Они навсегда остались верными и близкими Пушкину друзьями. В Лицее Пушкин начал писать стихи, в 1814 году было опубликовано первое стихотворение «К другу стихотворцу».
После окончания Лицея Пушкин не возвратился в Москву, в 1817 году он переехал в Петербург и был зачислен на службу в Коллегию иностранных дел. В Петербурге он общался в светском обществе, в литературном окружении, посещал балы, театры. В 1820 году он закончил поэму «Руслан и Людмила» — первое крупное произведение.
За эпиграммы,
вольные стихи, быстро распространявшиеся
по Петербургу, в 1820 году Пушкин был
отправлен в южную ссылку. За четыре
года он переезжал в разные города:
Екатеринослав, Кишинев, Одессу. Во время
этой ссылки им были написаны романтические
южные поэмы «Кавказский
В 1824 году Пушкин был отправлен в северную ссылку в имение родителей Михайловское, где после отъезда семьи жил с няней. Там он продолжал работу над «Евгением Онегиным», писал «Бориса Годунова», стихотворения. Там, в Михайловском, навещали его друзья, туда Пущин привез Пушкину «Горе от ума», находясь там, Пушкин вел переписку. Там застало его известие о восстании декабристов, в котором участвовали многие его друзья, и об их казни.
4 сентября 1826 года
Николай 1 неожиданно вызвал Пушкина
в Москву. Но свобода, предоставленная
царем, была недолгой. Уже в
1328 году вышло постановление
В 1830 году Пушкин посватался к Н. Гончаровой. Перед женитьбой он уехал в имение в Болдино, где вынужден был задержаться из-за карантина. Этот период в творчестве Пушкина называют Болдинской осенью, в течение которой он написал большое количество литературных произведений самых разных жанров.
15 мая.1831 года
Пушкин женился и переехал
в Петербург. В эти годы он
много работал в архивах,
Затруднения возникли вновь, когда Пушкин вынужден был общаться в придворных кругах. 9 февраля 1837 года Пушкин стрелялся на дуэли с Дантесом, был смертельно и скончался 10 февраля в своем доме на Мойке.
2. Интересные факты из жизни Пушкина.
Пушкин помнил
себя с 4 лет. Он несколько раз рассказывал
о том, как однажды на прогулке
заметил, как колышется земля и дрожат
колонны, а последнее землетрясение в
Москве было зафиксировано как раз в 1803
году. И, кстати, примерно, в то же время
произошла первая встреча с Пушкина с
императором – маленький Саша чуть было
не попал под копыта коня Алексанрда I,
который тоже выехал на прогулку. Слава
богу, Александр успел придержать коня,
ребенок не пострадал, и единственный,
кто перепугался не на шутку – это няня.
А в знаменитый лицей Пушкин, оказывается,
поступил по блату. Лицей основал сам министр
Сперанский, набор был невелик – всего
30 человек, но у Пушкина был дядя – весьма
известный и талантливый поэт Василий
Львович Пушкин, который был лично знаком
со Сперанским.
В лицее Пушкин в первый раз влюбился.
Очень любопытно почитать даже не список
его побед, а отзывы о нем разных людей.
Его брат, например, говорил, что Пушкин
был собою дурен, ростом мал, но женщинам
почему-то нравился. Что и подтверждается
восторженным письмом Веры Александровны
Нащокиной, в которую Пушкин тоже был влюблен:
Пушкин был шатен с сильно вьющимися волосами,
голубыми глазами и необыкновенной привлекательности».
Впрочем, тот же брат Пушкина признавал,
что, когда Пушкина кто-то интересовал,
он становился очень заманчив. С другой
стороны, когда Пушкину было неинтересно,
разговор его был вял, скучен и просто
несносен.
Первая дуэль
Пушкина случилась в лицее, а
вообще его вызывали на дуэль больше
90 раз. Сам Пушкин предлагал стреляться
больше полутора сотен раз. Причина
могла не стоить выеденного яйца –
например, в обычном споре о
пустяках Пушкин мог неожиданно обозвать
кого-нибудь подлецом, и, конечно, это
заканчивалось стрельбой.
Еще у Пушкина были карточные долги, и
довольно серьезные. Он, правда, почти
всегда находил средства их покрыть, но,
когда случались какие-то задержки, он
писал своим кредиторам злые эпиграммы
и рисовал в тетрадях их карикатуры. Однажды
такой лист нашли, и был большой скандал.
Да, а вот что пишут о Пушкине иностранцы.
Оказывается, Евгений Онегин – это вообще
первый русский роман (хотя и в стихах).
Так написано в «Британской энциклопедии»
редакции 1961 года. Там же написано, что
до Пушкина русский язык был вообще не
пригоден для художественной литературы.
Кстати, в России в 1912 и 1914 годах выходили
сборники стихов Пушкина, которые теперь
стали библиографической редкостью: составителем
сборников был некий В. Ленин, а предисловие
написал А. Ульянов. Ленин – был псевдоним
издателя Сытина (его дочку звали Еленой),
а литературовед Ульянов был просто однофамильцем.
И – напоследок – наверное, самый забавный
факт, который, правда, не имеет отношения
к, собственно, биографии Пушкина. В Эфиопии
несколько лет назад так поставили памятник
Пушкину. На красивом мраморном постаменте
высечены слова: «Нашему поэту».
3. Пророческое призвание поэта.
Движимые глубокою потребностью духа, чувствами благодарности, верности и славы, собираются ныне русские люди, - люди русского сердца и русского языка, где бы они ни обретались, - в эти дни вековой смертной годовщины их великого поэта, у его духовного алтаря, чтобы высказать самим себе и перед всем человечеством, его словами и в его образах свой национальный символ веры. И, прежде всего, - чтобы возблагодарить Господа, даровавшего им этого поэта и мудреца, за милость, за радость, за непреходящее светлое откровение о русском духовном естестве и за великое обетование русского будущего.
Не для того сходимся мы, чтобы "вспомнить" или "помянуть" Пушкина, так, как если бы бывали времена забвения и утраты... Но для того, чтобы засвидетельствовать и себе, и ему, чей светлый дух незримо присутствует здесь своим сиянием, - что все, что он создал прекрасного, вошло в самую сущность русской души и живет в каждом из нас; что мы неотрывны от него так, как он неотрывен от России; что мы проверяем себя его видением и его суждениями; что мы по нему учимся видеть Россию, постигать ее сущность и ее судьбы; что мы бываем счастливы, когда можем подумать его мыслями и выразить свои чувства его словами; что его творения стали лучшей школой русского художества и русского духа; что вещие слова, прозвучавшие 50 лет тому назад "Пушкин - наше все", верны и ныне и не угаснут в круговращении времен и событий...
Сто лет прошло с тех пор, как свинец смертельный
Поэту сердце растерзал...
Сто лет Россия жила, боролась, творила и страдала без него, но после него, им постигнутая, им воспетая, им озаренная и окрыленная. И чем дальше мы отходим от него, тем величавее, тем таинственнее, тем чудеснее рисуется перед нами его образ, его творческое обличие, подобно великой горе, не умаляющейся, но возносящейся к небу по мере удаления от нее. ...И хочется сказать ему его же словами о Казбеке:
Высоко над семьею гор,
Казбек, твой царственный шатер
Сияет вечными лучами...
В этом обнаруживается таинственная власть духа: все дальше мы отходим от него во времени, и все ближе, все существеннее, все понятнее, все чище мы видим его дух. Отпадают все временные, условные, чисто человеческие мерила; все меньше смущает нас то, что мешало некоторым современникам его видеть его пророческое призвание, постигать священную силу его вдохновения, верить, что это вдохновение исходило от Бога. И все те священные слова, которые произносил сам Пушкин, говоря о поэзии вообще и о своей поэзии в частности, мы уже не переживаем, как выражения условные, "аллегорические", как поэтические олицетворения или преувеличения. Пусть иные из этих слов звучат языческим происхождением: "Аполлон", "муза"; или - поэтическим иносказанием: "алтарь", "жрецы", "жертва"... Мы уже знаем и верим, что на этом алтаре действительно горел "священный огонь"; что этот "небом избранный певец" действительно был рожден для вдохновенья, для звуков сладких и молитв; что к этому пророку действительно "воззвал Божий глас"; и что до его "чуткого слуха" действительно "касался божественный глагол", - не в смысле поэтических преувеличений или языческих аллегорий, а в порядке истинного откровения, нашего, нашею верою воруемого и зримого Господа...
Прошло сто лет с тех пор, как человеческие страсти в человеческих муках увели его из жизни, - и мы научились верно и твердо воспринимать его вдохновенность, как боговдохновенность. Мы с трепетным сердцем слышим, как Тютчев говорит ему в день смерти:
Ты был богов оргáн живой...
и понимаем это так: "ты был живым óрганом Господа, Творца всяческих"... Мы вместе с Гоголем утверждаем, что он "видел всякий высокий предмет в его законном соприкосновении с верховным источником лиризма - Богом"; что он "заботился только о том, чтобы сказать людям: "смотрите, как прекрасно Божие творение..."; что он владел, как, может быть, никто, - "теми густыми и крепкими струнами славянской природы, от которых проходит тайный ужас и содрогание по всему составу человека", ибо лиризм этих струн возносится именно к Богу; что он, как, может быть, никто, обладал способностью исторгать "изо всего" ту огненную "искру, которая присутствует во всяком творении Бога"...
Мы вместе с
Языковым признаем поэзию Пушкина истинным
"священнодействием". Мы вместе с
князем Вяземским готовы сказать
ему:
...Жрец духовный,
Дум и творчества залог -
Пламень чистый и верховный -
Ты в душе своей сберег.
Все ясней, все безмятежней
Разливался свет в тебе...
Вместе с Баратынским мы именуем его "наставником" и "пророком". И вместе с Достоевским мы считаем его "великим и непонятым еще предвозвестителем".
И мы не только не придаем значения пересудам некоторых современников его о нем, о его страстных проявлениях, о его кипении и порывах; но еще с любовью собираем и бережно храним пылинки того праха, который вился солнечным столбом за вихрем пушкинского гения. Нам все здесь мило, и дорого, и символически поучительно. Ибо мы хорошо знаем, что всякое движение на земле поднимает "пыль"; что ничто великое на земле невозможно вне страсти; что свят и совершенен только один Господь; и что одна из величайших радостей в жизни состоит в том, чтобы найти отпечаток гения в земном прахе и чтобы увидеть, узнать в пламени человеческой страсти - очищающий ее огонь божественного вдохновения.
Мы говорим не о церковной "святости" нашего великого поэта, а о его пророческой силе и о божественной окрыленности его творчества.
И пусть педанты целомудрия и воздержности, которых всегда оказывается достаточно, помнят слова Спасителя о той "безгрешности", которая необходима для осуждающего камнеметания. И еще пусть знают они, что сам поэт, столь строго, столь нещадно судивший самого себя:
И меж детей ничтожных мира
Быть может всех ничтожней он...
-- столь глубоко познавший
Змеи сердечной угрызенья...
- столь подлинно описавший таинство одинокого покаяния перед лицом Божиим:
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу, и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю..
- предвидел и
"суд глупца, и смех толпы
холодной", и осужденья лицемеров
и ханжей, когда писал в 1825 году
по поводу утраты записок
Да, иначе! Иначе потому, что великий человек знает те часы парения и полета, когда душа его трепещет, как "пробудившийся орел"; когда он бежит - и
дикий, и суровый,
И звуков, и смятенья полн,
На берега пустынных волн,
В широкошумные дубровы.
Он знает хорошо те священные часы, когда "шестикрылый серафим" отверзает ему зрение и слух, так, чтобы он внял - и
неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье,
когда обновляется его язык к мудрости, а сердце к огненному пыланию, и дается ему, "исполненному волею Божиею"
Глаголом жечь сердца людей.
Отсюда его пророческая сила, отсюда божественная окрыленность его творчества... Ибо страсти его знают не только лично-грешное кипение, но пламя божественной купины; а душа его знает не только "хладный сон", но и трепетное пробуждение, и то таинственное бодрствование и трезвение при созерцании сокровенной от других сущности вещей, которое дается только Духом Божиим духу человеческому...
Вот почему мы, русские люди, уже научились и должны научиться до конца и навсегда - подходить к Пушкину не от деталей его эмпирической жизни и не от анекдотов о нем, но от главного и священного в его личности, от вечного в его творчестве, от его купины неопалимой, от его пророческой очевидности, от тех божественных искр, которые посылали ему навстречу все вещи и все события, от того глубинного пения, которым все на свете отвечало его зову и слуху; словом - от того духовного акта, которым русский Пушкин созерцал и творил Россию, и от тех духовных содержаний, которые он усмотрел в русской жизни, в русской истории и в русской душе, и которыми он утвердил наше национальное бытие. Мы должны изучать и любить нашего дивного поэта, исходя от его призвания, от его служения, от его идеи. И тогда только мы сумеем любовно постигнуть и его жизненный путь, во всех его порывах, блужданиях и вихрях, - ибо мы убедимся, что храм, только что покинутый Божеством, остается храмом, в который Божество возвратится в следующий и во многие следующие часы, и что о жилище Божием позволительно говорить только с благоговейною любовью...
И вот, первое, что мы должны сказать и утвердить о нем, это его русскость, его неотделимость от России, его насыщенность Россией.
Пушкин был живым средоточием русского духа, его истории, его путей, его проблем, его здоровых сил и его больных узлов. Это надо понимать - и исторически, и метафизически.
Но, высказывая это, я не только не имею в виду подтвердить воззрение, высказанное Достоевским в его известной речи, а хотел бы по существу не принять его, отмежеваться от него.
Достоевский,1 признавая за Пушкиным способность к изумительной "всемирной отзывчивости", к "перевоплощению в чужую национальность", к "перевоплощению, почти совершенному, в дух чужих народов", усматривал самую сущность и призвание русского народа в этой "всечеловечности"... "Что такое сила духа русской народности, - восклицал он, - как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности?" "Русская душа" есть "всеединящая", "всепримиряющая" душа. Она "наиболее способна вместить в себе идею всечеловеческого единения". "Назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное". "Стать настоящим русским, может быть, и значит только (в конце концов...) стать братом всех людей; всечеловеком..." "Для настоящего русского Европа и удел всего великого Арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силою братства". Итак, "стать настоящим русским" значит "стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и воссоединяющей, вместить в нее с братскою любовью всех наших братьев, а в конце концов, может быть и изречь окончательно Слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону".
Согласно этому и русскость Пушкина сводилась у Достоевского к этой всемирной отзывчивости, перевоплощаемости в иностранное, ко всечеловечности, всепримирению и всесоединению; да, может быть, еще к выделению "положительных" человеческих образов из среды русского народа.
Однако, на самом деле, - русскость Пушкина не определяется этим и не исчерпывается.
Всемирная отзывчивость
и способность к
Ибо "мир" - не есть только человеческий мир других народов. Он есть - и сверхчеловеческий мир божественных и адских обстояний, и еще не человеческий мир природных тайн, и человеческий мир родного народа. Все эти великие источники духовного опыта даются каждому народу исконно, непосредственно и неограниченно; а другие народы даются лишь скудно, условно, опосредствованно, издали. Познать их нелегко. Повторять их не надо, невозможно, нелепо. Заимствовать у них можно только в крайности и с великой осторожностью... И что за плачевная участь была бы у того народа, главное призвание которого состояло бы не в самостоятельном созерцании и самобытном творчестве, а в вечном перевоплощении в чужую национальность, в целении чужой тоски, в примирении чужих противоречий, в созидании чужого единения!? Какая судьба постигнет русский народ, если ему Европа и "арийское племя" в самом деле будут столь же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли!?...
Тот, кто хочет быть "братом" других народов, должен сам сначала стать и быть, - творчески, самобытно, самостоятельно: созерцать Бога и дела Его, растить свой дух, крепить и воспитывать инстинкт своего национального самосохранения, по своему трудиться, строить, властвовать, петь и молиться. Настоящий русский есть прежде всего русский и лишь в меру своей содержательной, качественной, субстанциальной русскости он может оказаться и "сверхнационально" и "братски" настроенным "всечеловеком". И это относится не только к русскому народу, но и ко всем другим: национально безликий "всечеловек" и "всенарод" не может ничего сказать другим людям, и народам. Да и никто из наших великих, - ни Ломоносов, ни Державин, ни Пушкин, ни сам Достоевский - практически никогда не жили иностранными, инородными отображениями, тенями чужих созданий, никогда сами не ходили и нас не водили побираться под европейскими окнами, выпрашивая себе на духовную бедность крохи со стола богатых...
Не будем же
наивны и скажем себе зорко и определительно:
заимствование и подражание есть
дело не "гениального перевоплощения",
а беспочвенности и бессилия. И
подобно тому, как Шекспир в "Юлии
Цезаре" остается гениальным англичанином;
а Гете в "Ифигении" говорит, как
гениальный германец; и Дон-Жуан Байрона
никогда не был испанцем, - так
и у гениального Пушкина: и
Скупой Рыцарь, и Анджело, и Сальери,
и Жуан, и все, по имени чужестранное
или по обличию "напоминающее"
Европу, - есть русское, национальное, гениально-творческое
видение, узренное в просторах общечеловеческой
тематики. Ибо гений творит из глубины
национального духовного опыта,
творит, а не заимствует и не подражает.
За иноземными именами, костюмами и
всяческими "сходствами" парит, цветет,
страдает и ликует национальный дух
народа. И если он, гениальный поэт,
перевоплощается во что-нибудь, то не
в дух других народов, а лишь в
художественные предметы, быть может
до него узренные и по своему воплощенные
другими народами, но общие всем
векам и доступные всем народам.
Вот почему, утверждая русскость Пушкина, я имею в виду не гениальную обращенность его к другим народам, а самостоятельное, самобытное, положительное творчество его, которое было русским и национальным.
Пушкин есть чудеснейшее, целостное и победное цветение русскости. Это первое, что должно быть утверждено навсегда.
Рожденный в переходную эпоху, через 37 лет после государственного освобождения дворянства, ушедший из жизни за 24 года до социально-экономического и правового освобождения крестьянства, Пушкин возглавляет собою творческое цветение русского культурного общества, еще не протрезвившегося от дворянского бунтарства, но уже подготовляющего свои силы к отмене крепостного права и к созданию единой России.
Пушкин стоит
на великом переломе, на гребне исторического
перевала. Россия заканчивает собирание
своих территориальных и
Россия стояла
на великом историческом распутии,
загроможденная нерешенными задачами
и ни к чему внутренно не готовая,
когда ей был послан прозорливый
и свершающий гений Пушкина, - Пушкина
пророка и мыслителя, поэта и
национального воспитателя, историка
и государственного мужа. Пушкину
даны были духовные силы в исторически
единственном сочетании. Он был тем,
чем хотели быть многие из гениальных
людей запада. Ему был дан поэтический
дар, восхитительной, кипучей, импровизаторской
легкости; классическое чувство меры
и неошибающийся художественный
вкус; сила острого, быстрого, ясного, прозорливого,
глубокого ума и справедливого
суждения, о котором Гоголь как-то
выразился: "если сам Пушкин думал
так, то уже верно, это сущая истина...".
Пушкин отличался изумительной прямотой,
благородной простотой, чудесной искренностью,
неповторимым сочетанием доброты и
рыцарственной мужественности. Он глубоко
чувствовал свой народ, его душу, его
историю, его миф, его государственный
инстинкт. И при всем том он обладал
той вдохновенной свободой души, которая
умеет искать новые пути, не считаясь
с запретами и препонами, которая
иногда превращала его по внешней
видимости в "беззаконную комету
в кругу расчисленном светил",
но которая по существу подобала его
гению и была необходима его пророческому
призванию.
А призвание его состояло в том, чтобы принять душу русского человека во всей ее глубине, во всем ее объеме и оформить, прекрасно оформить ее, а вместе с нею - и Россию. Таково было великое задание Пушкина: принять русскую душу во всех ее исторически и национально сложившихся трудностях, узлах и страстях; и найти, выносить, выстрадать, осуществить и показать всей России - достойный ее творческий путь, преодолевающий эти трудности, развязывающий эти узлы, вдохновенно облагораживающий и оформляющий эти страсти.
Древняя философия называла мир в его великом объеме - "макрокосмом", а мир, представленный в малой ячейке, - "микрокосмом". И вот, русский макрокосм должен был найти себе в лице Пушкина некий целостный и гениальный микрокосм, которому надлежало включить в себя все величие, все силы и богатства русской души, ее дары и ее таланты, и, в то же время, - все ее соблазны и опасности, всю необузданность ее темперамента, все исторически возникшие недостатки и заблуждения; и все это - пережечь, перекалить, переплавить в огне гениального вдохновения: из душевного хаоса создать душевный космос и показать русскому человеку, к чему он призван, что он может, что в нем заложено, чего он бессознательно ищет, какие глубины дремлят в нем, какие высоты зовут его, какою духовною мудростью и художественною красотою он повинен себе и другим народам и, прежде всего, конечно - своему всеблагому Творцу и Создателю.
