Русь в эпоху феодальной раздробленности

 Есть у человека давняя привычка сравнивать «век нынешний и век минувший». XI столетие — в отличие от века Х — населено сотнями людей, известных летописцу. Это понятно. Ведь в XI веке возникает и само летописание, резко увеличившее объем наших знаний о прошлом. Сама летопись — как цельный рассказ о первых веках русской истории — оформляется, правда, в начале XII века, но в основу ее ложатся разнородные записи более ранней поры. 

Сталкивая между  собой показания источников —  письменных и вещественных, художественных и бытовых, — исследователи составили себе представление о главном. Это главное — вызревание пестрой политической картины, которую потом мы наблюдаем на протяжении веков, называя ее картиной феодальной раздробленности. 

Первая великая  усобица 1015—1018 годов сталкивает между собой отдельные земли Руси, вновь объединенные затем Ярославом. Смерть Ярослава снова расшатывает внешнее единство Киевского государства и дробит Русь. И снова — видимость единения при Владимире Мономахе. 

Система политических взаимоотношений опирается на развитие экономики. В XI веке впервые наглядно видна экономическая независимость Севера от Юга. Разные системы торговых связей, разные меры, разные деньги. 

Разные проблемы. Если Киев озабочен разделением церквей  и отношением к «латинянам», католикам, то в Новгороде главная опасность для государственной церкви — волхвы, жрецы древнего язычества... 

И масса нерешенных историками вопросов. Обилие противоречий. Вот наиболее заметные. Летописец  пишет о славянских племенах как  о явлении прошлого, которое стиралось развитием государственности. Но археологи только в XI веке различают эти племена по специфическим для них наборам украшений. В более раннее время их быт кажется, напротив, одинаковым. 

Торговые связи. На протяжении всего XI века русский Север активно торгует с Западной Европой. Поток, серебра, идущий с Запада, грандиозен, но он, как о каменную стену, разбивается о неуловимую границу с южными областями, куда серебряные монеты не проникают вовсе. В чем дело? 

Деньги. На севере обильно обращается западноевропейская монета. На юге монетных кладов нет, однако мелкие деньги постоянно упоминаются при описании южнорусских событий. Что их заменяло? 

Собственная монета чеканится в Киеве очень короткое время на рубеже X—XI веков, потом  чеканка ее полностью прекращается. Почему? 

Состав русских  княжеств в XI веке пополняется новой  территорией — Тмутараканью, занимающей Таманский полуостров и часть  Крыма. В конце того же столетия Тмутаракань  была утрачена Русью. Но когда она  была завоевана? 

В XI веке резко  увеличивается число русских  городов. Была ли тогда Москва? 

Список вопросов неограничен. В него могут войти  и крупнейшие проблемы, нерешенность которых ставит под сомнение многое из того, что признано решенным, и  вопросы частные, на первый взгляд необязательные. Однако логика решения любой крупной исторической задачи может быть уподоблена логике решения теоремы: попробуйте опустить хотя бы одно звено доказательства — теорема рассыплется.  

Вот две проблемы, две загадки. На первый взгляд, они не очень значительны, но от правильности их решения зависит оценка важнейших идей, воздействие которых не прекращалось столетиями.  
 

Сенсационное  преступление века. Убийца не обнаружен! 

Наверное, не было в истории древней Руси человека более ненавистного летописцам, чем Святополк — сын и преемник Владимира на киевском престоле. Его брат Ярослав назывался Мудрым, другой брат Мстислав — Красным, сын Владимира Мономаха Мстислав — Великим, Всеволода III уважительно прозвали «Большое Гнездо». А Святополка заклеймили прозвищем «Окаянный». Вот как описывает летописец его кончину: «И во время бегства напал на него бес, и расслабли суставы его, он не мог сидеть на коне, и несли его на носилках... и прибежал в пустынное место между Польшей и Чехией, и там кончил бесчестно жизнь свою. Праведный суд постиг его, неправедного, и после смерти принял он муки окаянного. Стоит могила его на этом пустынном месте и до сего дня, и исходит от нее смрад жестокий».  

А почему такое  случилось с князем Святополком, летописец разъясняет в том же рассказе: «Это бог явил в поучение князьям русским, что, если они еще раз совершат такое же, зная об этом, они ту же казнь примут, даже еще большую». Святополк был братоубийцей. От его руки пали его братья, как и он, сыновья Владимира Святославича, — Борис и Глеб. 

Обстоятельства  этого двойного убийства отвратительны  по своей жестокости. Борис спал в шатре. «И вот напали на него, как  звери дикие, из-за шатра и просунули  в него копья и пронзили Бориса, а вместе с ним пронзили и слугу  его, который, защищая, прикрыл его своим телом. Убив же Бориса, окаянные завернули его в шатер, положили на телегу и повезли, а он еще дышал. Святополк же, окаянный, узнав, что Борис еще дышит, послал двух варягов прикончить его. Когда те пришли и увидели, что он еще жив, то один из них извлек меч и пронзил его в сердце». 

А вот смерть Глеба. Узнав о смерти брата, Глеб молился со слезами, и «внезапно  пришли посланные Святополком погубить Глеба... Повар же Глеба именем Торчин, вынув нож, зарезал Глеба, как  безвинного ягненка». 

Вообще говоря, можно почти безошибочно утверждать, что смерть Бориса или Глеба, или  каких-то других братьев была предопределена. Последние годы Владимир, управлял Киевским государством руками своих  двенадцати сыновей, посаженных в разные русские города от Новгорода до Тмутаракани и от Полоцка до далекой Мерянской земли. Его смерть вела или к распаду государства, за которым последовала бы братоубийственная война, или же к его новой концентрации путем той же братоубийственной войны. 

Но вот погиб  братоубийца Святополк. Киев достался Ярославу. А на Руси воцарился мир. Хотелось бы добавить — и любовь. Но любить Ярославу было уже некого. Давайте посчитаем1. 

Борис и Глеб пали от руки Святополка. Подосланные  Святополком убийцы, как сообщает летопись, убили в Карпатах еще одного брата — Святослава. Умер сам Святополк. Всеволод отправился свататься к вдове шведского короля Эрика и был сожжен ею на пиру вместе с другими претендентами на ее руку. Сигрида-Убийца — так звали эту женщину. Вышеслав и Изяслав умерли еще при жизни отца. О Станиславе и Позвизде летопись вообще только упоминает, их судьба неизвестна. Псковский князь Судислав был оклеветан и посажен Ярославом в заточение, где просидел 24 года, пережив Ярослава, а потом племянники постригли его в монахи. Только Мстислав Тмутараканский и Черниговский, «Красный Мстислав», владел землями при Ярославе, но и он в 1036 году внезапно заболел на охоте и умер. «Прея власть его всю Ярослав и бысть самовластец Русской земли». 

Так в высшей степени благополучно сложились для Ярослава обстоятельства, давшие ему в руки безраздельное господство на Руси. Его назвали Мудрым, и поколения читателей летописи поражались его благочестию. Больше всего он лелеял память о своих невинно загубленных братьях. Именно Ярославу приписывают инициативу причисления их к лику святых в 1021 году. Первые русские святые стали необычайно популярны на Руси. В их честь нарекали княжичей. Им строили белокаменные церкви. Рукой Глеба благословляли князей. 

Оплакивая братьев, люди воздавали хвалу мудрому Ярославу. Но вот что сообщает скандинавская Эймундова сага. Варяжские предводители Эймунд и Рагнар были приглашены в Новгород «конунгом Ярислейфом», а в Новгороде не было другого Ярислейфа, кроме Ярослава Владимировича. И эти предводители ворвались в княжеский шатер Бурислейфа (надо думать — Бориса) и убили его, а отрубленную голову Бурислейфа Эймунд поднес Ярислейфу. 

В криминалистике есть правило: отыскивая виновника, ищи того, кому преступление выгодно. Выгодно ли оно было Ярославу? На этот вопрос отвечает вся судьба «самовластца» XI века. 

Кто вдохновлял убийц — Святополк или Ярослав? Свидетельские показания XI века дают возможность предположить, что оба  замарали свои руки в крови. Если один виноват в смерти Глеба, то за смерть Бориса, как будто, должен ответить другой. Но гибель Святополка открыла для Ярослава блестящую возможность: свалить все на фактического «соучастника», ставшего навсегда «Окаянным». 

Если это так, то судьба легенды о Борисе и Глебе  парадоксальна. Много столетий она  пользовалась небывалой популярностью, обладая громадной моральной силой. Ведь заключенный в ней протест против братоубийственных войн служил или, по крайней мере, должен был служить цементированию единства Руси, быть призывом к прекращению усобиц, раздиравших Русь в эпоху феодальной раздробленности, перед лицом постоянной опасности со стороны внешних врагов. Прикиньте: уже надвигалась на Русь страшная татаро-монгольская беда. 

Но возникла легенда как версия самозащиты, как  попытка убийцы замести следы  собственного преступления. И если сведения Эймундовой саги правдивы, то перед нами встает гигантская психологическая загадка. Народ, на глазах у которого произошли отвратительно жестокие убийства, осмыслил их по-своему: увидел в них грозную внутреннюю опасность, особенно пугающую перед лицом дикого, кочевого Поля. Но как версия самозащиты Ярослава переросла в народную легенду? Вот загадка, достойная исторической психологии! 
 

Новгородская  загадка 

Конец XI столетия в Новгороде был временем решительных  перемен в быту, ремесле, торговле, промыслах — словом, во всей жизни горожан. Но сильнее всего они коснулись государственного управления. В конце XI века в Новгороде впервые появляются органы республиканского управления — выборные и возглавляемые выборным посадником. Вначале они существуют бок о бок с княжеской властью — властью киевских ставленников, а спустя несколько десятилетий подчинят себе аппарат княжеского управления. Эти республиканские органы представляли интересы местной аристократии: боярства, крупнейших землевладельцев, потомков древней родоплеменной знати. 

Исследователи давно уже поняли скрытый механизм возвышения боярства и торжества  его над князьями. Ведь князья, присылаемые  из Киева, сами чувствовали себя в  Новгороде временными людьми. Они  рвались на юг. Их манил киевский престол, на который они, безусловно, имели право надеяться. Новгород в системе киевского управления давался старшему сыну киевского князя, наследнику Киева. Вот князья и не стремились обзаводиться в Новгороде землями. И главное богатство беспрепятственно переходило в руки местных бояр. 

Однако тогда  же, в конце XI века, в Новгороде  бурно развивается еще один важный процесс, который как будто должен укреплять позиции ремесленников  и купцов. 

На рубеже XI—XII веков резко меняется облик вещей, выходивших из рук новгородских кузнецов, литейщиков, специалистов по украшениям. Вещи, сделанные в X — первой половине XI столетий, великолепны. Украшения выполнены виртуозно и кропотливой техникой, превращающей их в выдающиеся произведения прикладного искусства. Сложные приемы применялись при изготовлении даже самых простых предметов. К примеру, обычный нож сваривался из трех полос: центральная была стальной, а щечки — железными. Это превращало нож в самозатачивающийся инструмент — мягкие щечки постепенно стирались, обнажая твердую и острую сердцевину лезвия. Все эти сложные приемы с конца XI века отмирают. Ножи, например, получали лишь приваренный стальной рабочий край лезвия; когда он стирался, нож оставалось только выбросить. Такое же упрощение затронуло все ремесленное производство.  

Однако технический  регресс не был регрессом экономическим. Напротив, он говорит о бурном развитии ремесла. Потому что упрощение технических  приемов — следствие перехода от кропотливой работы на заказ к  изготовлению массовой продукции для рынка. Внутренняя торговля расширяется, все больше населения вовлекается в сферу городского торга. 

Но этот процесс  неизбежно расширяет и внешнюю  торговлю Новгорода. Русь была почти  начисто лишена сырья, нужного для  ремесленников. Золото и серебро, медь и олово, янтарь и свинец, ценные сорта древесины — все это поступало извне, с Запада и Юга. А резкое увеличение ремесленного производства требовало такого же увеличения ввоза в Новгород сырья. И естественно, этот грандиозный процесс должен был укреплять общественное положение ремесленников и купцов. Однако такого укрепления нет или оно едва заметно. Усиливало свое влияние боярство. Но, значит, и выгоды от развития ремесла и торговли использовало то же боярство? Как? Почему? В этом и есть серьезнейшая загадка. 

Не знаю, правильно  ли предлагаемое решение, но мне кажется, что путь к нему лежит через  осмысление еще одного важнейшего исторического  процесса, заметного в Новгороде в конце XI века. Именно в это время новгородцы начинают активно осваивать северные области — Карелию и Двинскую землю. Отряды новгородской молодежи устремляются в северные леса, подчиняя одну область за другой. Зачем? Чем эти области были богаты? Прежде всего, пушниной — товаром, наиболее ценимым на внешних рынках. Ведь увеличивая ввоз в Новгород ремесленного сырья, нужно было противопоставить ему встречный поток ценностей, в обмен на которые и возможно было получать серебро и медь, самшит и янтарь. 

Подумаем, однако, могли ли ремесленники и. купцы организовать сложные и дорогостоящие дальние  военные экспедиции? Вероятнее, их снаряжало  боярство. Бояре же становились собственниками и самих завоеванных земель, и  всех их богатств. И расширение земельных владений — то, с чего начали мы этот рассказ, — стало средством, чтобы извлекать выгоду из деятельности купцов, ремесленников, из расширения внешней и внутренней торговли... И средством захвата политической власти. 
 

Почему князь  Владимир называется Мономахом 

Чего только не приходится преподавателю услышать на экзамене. Иногда только руками разведешь. Было, например, и такое: «Долгое  время шапку Мономаха никак не могли отделить от самого Мономаха». Знакомый художник даже нарисовал картинку в стиле древнерусской миниатюры: лежит Мономах спеленутый, а с него зубилом сбивают пресловутую шапку. А между тем в этом странном ответе заключен некоторый смысл. 

Шапку Мономаха знают все. Ее можно увидеть в  Оружейной палате, где вам расскажут, что этой шапкой венчались на царство русские цари вплоть до Федора Алексеевича. Его наследникам — соправителям Петру и Ивану — одной шапки на двоих было мало, пришлось изготовить каждому по шапке, а потом в обиход венчания вошла корона. Но почему шапка названа именем Мономаха? 

Ответ несложен. Еще в XVI веко была записана легенда  о подвигах князя Владимира Мономаха, который совершил столь успешный поход во Фракию, что византийский император Константин Мономах, испугавшись  новых поражений, отправил к Владимиру  своих послов с богатыми дарами — в их числе был и царский венец с головы императора. В послании к Владимиру Константин приглашал его венчаться этим венцом на царство. «И с того времени, — сообщает сказание, — князь великий Владимир Всеволодович наречеся Мономах, царь великия России», а потом тем же венцом венчались и его потомки. 

Политический  смысл легенды очевиден. Она нужна  была московским государям, только что  собравшим под свою руку русские  земли, для провозглашения особого  характера своей власти, якобы  преемственной от Византии, «второго Рима». Москва — третий Рим, а четвертому не бывать — лозунг и мораль этой идеи. 

Однако были ли у этой легенды сколько-нибудь достоверные основания? Вопрос встает сам собой. Ведь Константин Мономах  умер в 1055 году, когда Владимиру было меньше двух лет от роду и ни в какие походы он, естественно, ходить не мог. 

Выдающийся исследователь  А. А. Спицын в конце прошлого столетия подверг шапку изучению. Он установил; никакого отношения ни к Византии, ни к XI веку шапка Мономаха не имеет. Она изготовлена в Средней Азии, скорее всего — в Бухаре, в первой половине XIV века, спустя двести лет после смерти Владимира Мономаха. Другой историк — К. В. Базилевич проследил ее судьбу в завещаниях московских князей. Оказалось, что вплоть до начала XVI века никакой связи этой шапки с Мономахом не отмечалось, а московские князья, оставляя ее своим наследникам, говорили просто о «золотой шапке». Выяснилось также, что первым ее владельцем был Иван Калита. 

А недавно при  раскопках Тушкова городка близ Можайска экспедиция М. Г. Рабиновича нашла предмет, оказавшийся близким родственником шапке Мономаха, — ажурный золотой цветок, изготовленный тем же бухарским мастером. М. Г. Рабинович обратил внимание на то, что можайский князь Андрей получил от своего отца Дмитрия Донского (внука Ивана Калиты) какую-то «золотую снасть» — конский убор. По-видимому, и этот убор, и шапка были подарены Ивану Калите его современником — золотоордынским ханом Узбеком. 

Так шапка Мономаха была «отделена от самого Мономаха». Почему все же русский князь Владимир носил прозвище «Мономах»? Может быть, и это византийское прозвище было приписано Владимиру в угоду политической концепции, а сам себя он никогда так не называл? 

Мы не знаем  ни одной русской летописи, рукопись которой была бы современна Владимиру. И даже дошедшее до нас в единственном экземпляре его «Поучение» сохранилось лишь в списке конца XIV века. В «Поучении» — собственном литературном произведении — Владимир называет себя Мономахом. Но не могли ли это прозвище вставить переписчики в позднейшее время? 

Неожиданные материалы  для ответа на этот вопрос были получены совсем недавно, в 1960 году, когда в  Новгороде на Городище школьник Олег Тарасов нашел свинцовую печать с длинной надписью на греческом  языке. Но прежде — несколько слов о печатях и о Городище. 
 

В Древней Руси официальные документы, написанные на пергамене, скреплялись металлическими, чаще всего — свинцовыми печатями. От XI — начала XIII веков не уцелело  ни одной пергаменной грамоты, но известно уже свыше семисот печатей. Они были найдены в Киеве и Чернигове, в Новгороде и Смоленске, в Полоцке и Москве, но больше всего их обнаружено вблизи Новгорода на Городище. Там, на берегу Волхова, в древности была резиденция новгородских князей: возникнув на рубеже XI—XII веков, она просуществовала вплоть до XVI столетия. В ее составе были не только дворец и церкви, но и архив, пополнявшийся документами на протяжении более пятисот лет. Потом постройки княжеского двора сгорели, погибло и Множество документов, многие грамоты попали в землю и сгнили в ней, сохранив лишь свои печати. 

В XVIII веке на месте  этого развала был прорыт канал, соединивший Волхов с Метой в  обход бурного Ильменя, и печати оказались в мощной насыпи на берегу канала. Из этой насыпи их вымывают половодья  и сильные дожди: за несколько десятков лет их подобрано на отмелях Городища свыше тысячи. Одной из них и была печать, поднятая Олегом Тарасовым. 

Древняя печать по внешнему виду напоминает современную  свинцовую пломбу, отличаясь от нее  размером. Оттиск на печати делали специальным пломбиром — клещами, на губах которых были вырезаны матрицы с изображениями и надписями. На одной стороне найденной в 1960 году печати был изображен святой Василий и обозначено его имя, а на оборотной — греческая надпись в восемь строк: 

«Печать Василия, благороднейшего архонта России, Мономаха». 

В пояснении  нуждается здесь только одно слово  — архонт, хорошо, впрочем, известное  из византийских источников. Так на Руси могли называть только князя. Кто  же из русских князей носил обозначенное на печати имя Василия Мономаха? Ответ на этот вопрос тоже не вызывает затруднений: так официально звали Владимира Мономаха. С момента принятия христианства русские князья (да и не одни князья) носили по два имени. Одно давалось ребенку сразу после рождения. Оно было привычным для Руси древним именем, подобным тем, какие употреблялись еще в языческие времена. Таковы имена Изяслав, Мстислав, Святополк, Ярослав, Владимир, Ярополк. А во время крещения ребенок получал второе имя — его можно было заимствовать только из святцев. Называя человека Георгием, Димитрием, Василием или Константином, как бы избирали покровителя из числа святых. 

Родившийся в 1053 году у князя Всеволода Ярославича сын получил языческое имя  Владимир, но при крещении его назвали  еще и христианским именем Василий. Об этом он сам написал в своем «Поучении»: «Аз худый дедом своим благословенным славным нареченный в крещении Василий, русьскым именем Володимир, отцом возлюбленным и матерью своею Мьномахы...» Итак, подлинная печать Владимира подтверждает слова его «Поучения»: он действительно называл себя Мономахом. Но почему же он присвоил себе имя византийского императора? 

Летописи объясняют: матерью Владимира была «греческая царица». Рассказывая о рождении Владимира, «Повесть Временных лет» под 1053 годом сообщает: «У Всеволода родился сын, и нарече имя ему Володимир, от царице грькыне». Густынская летопись добавляет некоторые подробности: «Ярослав... поят дщерь у Константина Мономаха царя Греческого, за сына своего Всеволода». Густынская летопись мало изучена, в ней масса противоречий, и историки не во всем ей доверяют. Тем более, что византийские хроники, очень подробно рассказывающие о событиях середины XI века, вообще умалчивают о таком браке. 

Но допустим, что в этом сообщении все правда. Разве это ответит на вопрос, почему Владимир прозвался родовым именем византийского императора? Русские князья постоянно роднились с заморскими монархами, но отнюдь не принимали их имен. Матерью Всеволода Ярославича была Ингигерда, дочь шведского короля 0лафа, но к имени Всеволода не присоединилось прозвище его деда. Женой Мстислава Великого (сына Владимира Мономаха) была шведская королевна Христина, дочь Инга Стенкильсона, но его сыновья не стали Стенкильсонами. 

И снова найти  ответ помогла сфрагистика —  наука о древних печатях. Четкая надпись, о которой я только что рассказывал, позволила разобраться в двух отвратительно сохранившихся печатях, уже давно найденных. На одной их стороне был изображен святой Андрей. А надпись на другой сообщала, что печати принадлежат княгине Марии Мономахе. 

Если владелица  печати была Мономахой, то мы можем  видеть в ней только мать Владимира  Мономаха — жену князя Всеволода  Ярославича. А как звали в крещении самого Всеволода? Ведь названное здесь  его имя — мирское. 

Таких сведений мы не получим из летописи, где рассказывается о том, что в 1093 году Всеволод умер 13 апреля и был похоронен 14 апреля, в страстной четверг, в Софийском соборе. 

Но вот какую  надпись недавно прочел в Киевской Софии С. А. Высоцкий, расчистивший на ее стенах множество процарапанных в древности текстов: «В великий четверг рака положена была... Андрея русского князя благого, а Дмитр писал, отрочька его, месяца априля в 14». Все совпадает в этих двух сообщениях. И дата погребения князя — 14 апреля. И то, что этот день приходится на последний четверг перед Пасхой. И то, что надпись нацарапана почерком конца XI столетия. Речь идет об одном человеке — князе Всеволоде Ярославиче, которого в крещении звали Андреем. 

Вот мы и узнали имя матери Владимира Мономаха и  жены Всеволода Ярославича. 

Все встало на место, и мы увидели, что Владимир действительно  был родным внуком византийского  императора. Плохо только то, что  в византийских хрониках мы так и  не найдем сведений о том, что у  Константина была дочь по имени Мария  или что кто-то из его дочерей вышел замуж за русского князя. Однако любопытное подтверждение нашим выводам есть в одной скандинавской саге: рассказывая о событиях середины XI века, сага упоминает византийскую принцессу Марию, просватанную в Русь. 

И все же византийские хроники дают объяснение тому, что Владимир унаследовал родовое имя императора. Умирая, Константин не оставил после себя сыновей. Его род пресекался с его смертью, и, восприняв имя своего деда, Владимир оказался законным наследником этого имени, которому и он сам, а не только политики XVI века, придавал исключительное значение. 

А в поздней  легенде о шапке Мономаха при  всей ее нелепости заключено небольшое  зерно истины, тоненький корешок  — из него спустя четыреста лет  произросла пышным цветом политическая идея русской монархии. 

Разобраться в  этой легенде-загадке удалось лишь в самое последнее время...