«Слово о полку Игореве» как выдающийся памятник древнерусской литературы
«Слово о полку Игореве» как выдающийся памятник древнерусской литературы
ПЛАН:
1. История открытия и публикации «Слова».
2. Историческая основа сюжета «Слово о полку Игореве».
3. Художественная природа «Слова о полку Игореве».
Идейное содержание «Слова».
«Композиция «Слова».
Жанр «Слова».
Поэтика «Слова».
4. Время написания «Слова» и вопрос о его авторе.
Памятник древнерусской литературы «Слово о полку Игореве» был открыт известным собирателем древнерусских рукописей графом А. И. Мусиным-Пушкиным в конце XVIII в. С этого времени текст «Слова» неоднократно становился предметом научного изучения: анализировались идейный замысел памятника, исторический кругозор его автора, выяснялись обстоятельства обнаружения рукописи «Слова» и принципы его издания. Большинство этих вопросов в настоящее время достаточно глубоко и всесторонне изучено.
История открытия и публикации «Слова».
История открытия и публикации слова до настоящего времени не выяснена во всех деталях, так как мы располагаем лишь косвенными и порой противоречивыми данными. Д.С. Лихачев отмечает, что первые печатные сообщения о «Слове» принадлежат М. М. Хераскову, поэту и драматургу, и Н. М. Карамзину: «В 1797 г. М. М. Херасков в примечании к тексту своей поэмы «Владимир» сообщил: «Недавно отыскана рукопись под названием: «Песнь о полку Игореве», неизвестным писателем сочиненная. Кажется, за многие до нас веки, в ней упоминается Баян — российский песнопевец». В том же году в журнале, издававшемся в Гамбурге французскими эмигрантами, — «Spectateur du Nord» («Обозреватель Севера») Н. М. Карамзин опубликовал заметку, в которой, в частности, говорилось: «Два года тому назад в наших архивах был обнаружен отрывок из поэмы под названием «Песнь воинам Игоря», которую можно сравнить с лучшими оссиановскими поэмами и которая написана в XII столетии неизвестным сочинителем»[1].
П. Н. Берков высказал предположение, что «Слово» стало известным А. И. Мусину-Пушкину несколько ранее, чем 1794-1795 гг., что в статье «Нечто о врожденном свойстве дум российских», опубликованной в февральском номере журнала «Зритель» за 1792 г., издатель его П. А. Плавильщиков имел в виду «Слово», когда утверждал, что «даже во дни Ярослава сына Владимирова были стихотворные поэмы в честь ему и детям его», и указывал, что, несмотря на разорение после «варварского нашествия татар», «существуют еще сии дрогоценные остатки и поныне в книгохранилищах охотников до редкостей древности отечественной и, быть может, Россия вскоре их увидит»[2].
На те же годы, как время обнаружения «Слова», указывает и то, что А И. Мусин-Пушкин изготовил копию с древнерусского текста «Слова» для Екатерины II, интересовавшейся в те годы русской историей. Текст «Слова» был сопровожден переводом и примечаниями. В этих примечаниях он использовал исторические сочинения самой Екатерины, которые были изданы в 1793 г. Так как ссылок на печатное издание в примечаниях нет, представляется вероятным, что Екатерининская копия «Слова» была изготовлена до 1793 г[3].
Однако решающим для датировки С. было открытие В.П. Козлова, обнаружившего, что историк И. П. Елагин процитировал С. в своем труде «Опыт повествования о России». При этом исследователю удалось установить, что выписка из С. была сделана в период между янв. 1788 и мартом 1789 (Там же. С. 148—150), и, следовательно, А. И. Мусин-Пушкин приобрел сб. со С. по крайней мере до марта 1789[4]. Это важнейшее уточнение вносит значит. коррективы в существовавшие до того гипотезы об источнике приобретения сб. Мусиным-Пушкиным.
Как попала рукопись «Слова» в собрание графа А. И. Мусина-Пушкина? Сам граф утверждал, что он приобрел «Слово» в числе других книг у архимандрита Спасо-Ярославского монастыря Иоиля. Недавно удалось установить, что сборник, в составе которого находилось «Слово», принадлежал Спасо-Ярославскому монастырю, числился в описи его рукописных книг, но не позднее 1788 г. был, как указано в описи, «отдан» (в описи следующего года та же рукопись числится уже «за ветхостью уничтоженной»). Отдан, видимо, — непосредственно или через Иоиля — А. И. Мусину-Пушкину[5].
Однако существование и иных версий об источнике приобретения сб. Мусиным-Пушкиным и недоверие к его информации[6] побудило исследователей провести ряд изысканий в Ярослав. архивах. Е. М. Караваева обнаружила в описи монастырской б-ки четыре рукописи (№ 249 — Часослов, № 274 — Псалтырь, № 280 — книга Аввы Дорофея и № 286 — Хронограф «в десть»), против которых на поле были сделаны приписки о том, что они «за ветхостью и согнитием уничтожены». А. В. Соловьев высказал предположение, что эти четыре рукописи, отмеченные в описи как уничтоженные, были присвоены Иоилем Быковским, а позднее проданы им Мусину-Пушкину[7].
Однако впоследствии Е. В. Синицына обнаружила, что все четыре «„отданные“ рукописи со временем вновь оказались в Ярославле», и «хронограф», поименован так в записи на корешке, но содержащий фрагмент летописного свода и выписки из Степенной книги, хранится в собрании Ярослав. музея-заповедника под № 15443[8].
Не находит подтверждений и другая гипотеза, согласно которой С. могло оказаться в одной из ростовских рукописей, переданных Мусину-Пушкину из Ярославского архиерейского дома[9]: передача рукописей состоялась в 1792, а сб. со С., как установил Козлов, находился в руках Мусина-Пушкина не позднее марта 1789.
Таким образом, история приобретения сб. Мусиным-Пушкиным по-прежнему остается невыясненной.
Впервые «Слово о полку Игореве» было издано в 1800 г. В последние годы XVIII в. А. И. Мусин-Пушкин совместно с архивистами А. Ф. Малиновским и Н. Н. Бантыш-Каменским готовит «Слово» к публикации Однако двенадцать лет спустя все богатейшее собрание древнерусских рукописей, принадлежавших графу, и в их числе — сборник со «Словом», погибло в пожаре Москвы во время нашествия Наполеона. Тогда же погибла и часть тиража первого издания «Слова»; в настоящее время в государственных хранилищах и у частных лиц хранится около 60 его экземпляров[10].
Гибель единственной дошедшей до нового времени рукописи «Слова» создала значительные трудности в изучении памятника. Не был достаточно ясен состав сборника, не установлена его дата, выяснилось, что издатели не совсем точно передали подлинный текст «Слова», в ряде случаев не смогли верно прочесть отдельные написания или не заметили явные опечатки.
О составе сборника, который оказался в распоряжении Мусина-Пушкина сообщается во вступительной заметке к изданию 1800 г. Однако там приводятся лишь названия окружавших «Слово» памятников, а определены они были по разного рода косвенным данным, в частности с помощью выписок из повестей, входивших в сборник, приведенных Н. М. Карамзиным в его «Истории государства Российского». Сейчас с достаточной вероятностью установлено, что «сборник открывался хронографом Распространенной редакции 1617 г., затем читалась Новгородская первая летопись младшего извода, первая редакция «Сказания об Индийском царстве», древнейшая редакция Повести об Акире Премудром», «Слово о полку Игореве» и первая редакция «Девгениева деяния». Уже состав сборника сам по себе чрезвычайно характерен: «Слово» находится в окружении очень редких в русской письменности памятников или редакций. Так, до нас не дошло более ни одного списка первой редакции «Сказания об Индийском царстве», первая редакция «Повести об Акире Премудром» известна лишь еще в одном полном списке (XV в.) и двух неполных (XV и XVII вв.); «Девгениево деяние» известно всего в трех списках XVII-XVIII вв., тогда как перевод его был осуществлен не позднее XIII в»[11].
Противоречивы были сведения о дате сборника. Издатели указали лишь, что рукопись «по своему почерку весьма древняя». Орфография текста «Слова» и фрагментов из «Повести об Акире Премудром», известных нам по выпискам Н. М. Карамзина, указывает на принадлежность рукописи ко времени не позднее конца XVI в. Но наличие в том же сборнике хронографа XVII в. заставляет предположить, что сборник этот — конволют, т. е. рукопись, составленная из двух частей, одна из которых содержащая хронограф, XVII в., другая — летопись и повести, более раннего времени[12].
Очень важно было попытаться установить, насколько точно был передан издателями древнерусский текст «Слова». Обнаружение Екатерининской копии дало возможность произвести сравнение текста в этой копии и издании, при этом выяснилось, что между этими текстами существует большое число расхождений. Исследование екатерининской копии, выписок из «Слова», сделанных А. Ф. Малиновским, и выписок из «Слова» Н. М. Карамзина, и анализ издательских принципов XVIII в. позволили прийти к выводу, что, стремясь по возможности точно воспроизвести слова, издатели, в духе своего времени, допускали существенные отклонения в передаче написаний, т. е. орфографии древнерусской рукописи[13].
Кроме того, издатели порою не смогли правильно прочесть и воспроизвести текст, не всегда понимали значение отдельных слов. Это явилось причиной того, что в первом издании «Слова» оказалось немало неясных по смыслу чтений, так называемых «темных мест», над расшифровкой которых уже вот полтора века работают исследователи «Слова». Ошибки издателей удалось сравнительно легко исправить, но в рукописи «Слова», как и в каждой древнерусской рукописи, несомненно, содержались и свои «темные места» — результат ошибок писца или порчи текста в предшествующих Мусин-пушкинскому списках «Слова». Таких «темных мест» не очень много, но исправить их, видимо, не удастся до тех пор, пока не будет найден другой список памятника.
В исследовательской литературе с «Слове» существенное место занимает полемика о подлинности памятника или о времени его создания.
Недоверие к древности «Слова» возникло после гибели рукописи в пожаре 1812 г. Поводов для возникновения «скептического взгляда» на древность «Слова» было несколько. Во-первых, в начале XIX в. ученые слишком мало знали о литературе Древней Руси, и поэтому «Слово» казалось им неестественно совершенным для уровня художественной культуры Киевской Руси. Во-вторых, смущали неясные, «темные места» «Слова», обилие в нем непонятных слов, которые на первых порах пытались объяснить на материале других славянских языков. Но основной причиной возникновения недоверия к «Слову» явилось то направление в русской историографии начала XIX в., которое именуется «скептической школой». Сомнение в подлинности «Слова» было лишь частным эпизодом в этой тенденции: «скептики» подвергали сомнению также древность русских летописей, сборника древнерусских законов — «Русской правды», сочинений Кирилла Туровского и т. д[14].
Историческая основа сюжета «Слово о полку Игореве»
Историческая основа сюжета «Слова о полку Игореве». Рассмотрим события 1185 г., какими они предстают перед нами по летописному рассказу[15].
23 апреля 1185 г. Игорь Святославич, князь Новгорода Северского, выступил в поход против половцев. Вместе с ним отправился также его сын Владимир, княживший в Путивле, и племянник Святослав Ольгович из Рыльска. В пути к ним присоединился и четвертый участник похода — брат Игоря Всеволод, князь Трубчевский. Затмение 1 мая 1185 г. (подробно описанное в Лаврентьевской летописи) встревожило князей и воинов: они увидели в нем недоброе предзнаменование, но Игорь убедил своих соратников продолжать поход. Посланные вперед разведчики также принесли нерадостные вести: половцев уже не удастся застать врасплох, поэтому нужно либо немедленно нанести удар, либо повернуть назад. Но Игорь посчитал, что если они возвратятся домой, не приняв боя, то обрекут себя на позор «пуще... смерти», и продолжил путь в половецкую степь.
Утром в пятницу 10 мая они одолели половцев и захватили их шатры, кибитки. После этой победы Игорь собрался немедленно повернуть назад, пока не подоспели другие половецкие отряды. Но Святослав Ольгович, далеко преследовавший отступавших половцев, воспротивился, ссылаясь на усталость своих коней. Русские заночевали в степи. Наутро в субботу они увидели, что окружены половецкими полками — «собрали на себя всю землю Половецкую», как говорит Игорь в летописном рассказе. Всю субботу и утро воскресения продолжалась ожесточенная битва. Неожиданно дрогнули и побежали отряды ковуев (воинов-тюрков, данных в помощь Игорю Ярославом Черниговским); Игорь, попытавшийся остановить их бегство, отдалился от своего полка и был взят в плен. Русское войско потерпело полное поражение. Лишь пятнадцать «мужей» смогли прорваться через кольцо половцев на Русь.
Одержав победу над Игорем, половцы нанесли ответный удар: опустошили левобережье Днепра, осадили Переяславль Южный, который героически оборонял князь Владимир Глебович, захватили город Римов, сожгли острог (укрепления) у Путивля. Месяц спустя после поражения (как предполагает Б. А. Рыбаков) Игорю удалось бежать из плена. Таковы зафиксированные летописью события 1185 г.
Художественная природа «Слова»
Художественная природа «Слова» своеобразна. Это не воинская повесть в собственном смысле этого термина. Автор не рассказывает подробно о событиях 1185 г., он рассуждает о них, оценивает, рассматривает их на фоне широкой исторической перспективы, едва ли не на фоне всей русской истории. Именно этими жанровыми особенностями «Слова» определяется и своеобразие его композиции и система его образов.
Идейное содержание «Слова».
Автор «Слова» превратил частный, хотя и трагический по своим последствиям эпизод русско-половецких войн в событие общерусского масштаба; не случайно он призывает прийти на помощь Игорю не только тех князей, которые были в этом непосредственно заинтересованы, так как их уделы могли стать объектом половецкого набега, но и владимиро-суздальского князя Всеволода Большое Гнездо. Автор «Слова» настойчиво подчеркивает основную идею произведения: необходимо единство князей в борьбе со степняками, необходимо прекращение усобиц и войн между отдельными феодалами, в которые враждующие стороны втягивали и половцев.
Автор «Слова» не возражает против феодальных взаимоотношений своего времени, утверждавших удельную, он возражает лишь против междоусобиц, посягательств на чужие земли («се мое, а то мое же»), убеждает князей в необходимости жить в мире и безусловно подчиняться старшему по положению — великому князю киевскому. Поэтому так прославляются в «Слове» победы Святослава Киевского. Именно он обращается с укором к Игорю и Всеволоду, отправившимся «себе славы искати», именно он с горечью порицает «княжеское непособие». Автор «Слова» стремится подчеркнуть главенствующее положение Святослава даже тем, что, вопреки действительным родственным связям, киевский князь в «Слове» именует своих двоюродных братьев — Игоря и Всеволода — «сыновцами» (племянниками), а его самого автор называет их «отцом» (Игорь и Всеволод пробудили зло, которое «бяше успиль отецъ ихъ Святъславь грозный великый Киевскыи»), так как он их сюзерен, феодальный глава.
Этой же идее — необходимости единства князей подчинены и исторические экскурсы «Слова»: автор осуждает Олега Гориславича (изменяя на этот укоряющий эпитет действительное отчество князя — Святославич!), «ковавшего крамолы», в которых сокращаются «веци человекомь», он с гордостью вспоминает о времени Владимира Святославича — времени единения Руси, тогда, как сейчас, порознь развеваются «стязи Рюриковы, а друзии Давыдови».
«Композиция «Слова».
Долгое время исследователей занимала композиция «Слова» лишь в связи с попытками ответить на два вопроса. Во-первых, почему последовательность изложения в «Слове» отличается от действительной хронологии описываемых событий. И во-вторых, не являются ли некоторые эпизоды «Слова» фрагментами иных произведений, впоследствии включенными в текст памятника. Поэтому предпринимались попытки путем перестановок реконструировать «правильный», авторский текст «Слов»а, а также попытки обнаружить в тексте памятника вставные эпизоды.
Но, анализируя композицию «Слова о полку Игореве», более правомерно сохранить его текст в известном нам виде и выяснить, чем обусловлена последовательность его частей, поскольку в «Слове о полку Игореве» отчетливо выступает лирическое начало, а содержание составляют, помимо откликов на поход Игоря, также припоминания о различных событиях, произошедших за полтора предшествующих столетия.
Отсутствие в древнерусской литературе прямых жанровых аналогий к «Слову о полку Игореве» делает невозможным точно определить, что в его композиции принадлежит традиции, а что рождено авторской волей.
«Слово о полку Игореве» начинается со вступления («зачина»), в котором автор сообщает о своих колебаниях или, как иногда интерпретируют исследователи, сомнениях в выборе формы. Автор излагает свои намерения, противопоставляя их тому, в каком роде стал бы восхвалять поход Игоря его предшественник — Боян. Из этого противопоставления ясно одно: дело не только в различиях стилистич., а в существе самой темы. Если Боян «пел» славы князьям-победителям, то автору «Слова о полку Игореве»., слагающему песнь последнему походу Игоря, необходимо придерживаться правды и петь свою песнь «по былинам сего времени». «Былины» (действительные события) не располагали к их воспеванию. Предстоит «петь» не славу походу Игоря, а, по нашим понятиям, нечто вроде плача или даже «антиславы». Это автор осознает и это подчеркивает, воспроизводя манеру Бояна и его традиционные выражения и образы, явно противопоставляя им собственный подход. Считает ли он манеру Бояна просто «устаревшей», не ясно. Прямых указаний на это нет, как не существует в литературе этой эпохи указаний на осознание писателями и читателями существования временны́х изменений в стиле («старый» — «новый»): литература, по-видимому, представлялась в те века неизменной.
Закончив вступление, автор обращается к описанию сборов Игоря в поход. Он сообщает о затмении солнца и приводит речь Игоря, ободряющего дружину: «Луце жъ бы потяту быти, неже полонену быти» [16]; содержание ее не оправдывается в дальнейшем — автор знает, что Игорь был не «потят», а полонен. Игорь предлагает дружине: «да позримъ синего Дону» (9-10) , и это также не сбывается. Поэтому автор снова строит предположения — как воспел бы Боян поход Игоря, если бы он был победным. Между Игорем и Всеволодом Буй Туром происходит диалог через огромное расстояние, такой же, как в дальнейшем между ханами Гзаком и Кончаком. Такие диалоги князей, находящихся на далеком расстоянии друг от друга, имеются и в летописях того времени, очевидно, подразумеваются переговоры через послов.
Всеволод в своей речи ободряет Игоря. Ни одно из победных заявлений Всеволода также не оправдывается в дальнейшем. Всеволод говорит о своих воинах: «пути имъ вѣдоми, яругы имъ знаеми» (С. 10), но оказывается, что они терпят поражение «в полѣ незнаеме», «луци у нихъ напряжени», но из Плача Ярославны мы узнаем, что солнце «имь лучи (луки) съпряже» (С. 39), у них «тули отворени», т. е. готовы к бою и, следовательно, полны стрел, а в Плаче Ярославны говорится, что солнечный зной «тули затче», т. е. лишил стрел.
За описанием приготовлений к походу следует рассказ о выезде Игоря в половецкую степь. Он сопровождается зловещими знамениями. Не только солнце заступает путь Игорю, но и див кличет на верху древа. Половцы бегут, и телеги их кричат как лебеди, а ранее упоминалось, что лебеди пели славу прежним князьям. Затем идет описание смен ночи и утра, первой удачной битвы, новых, еще более грозных предупреждений природы: с моря надвигается гроза, автор уже прямо предупреждает об ожидаемом дожде стрел, о громе великом. Половцы постепенно окружают войско Игоря.
Сама битва не описывается, есть лишь небольшой эпизод — рассказ о мужестве Всеволода. По-видимому, это как-то связано с тем, что автор прежде, при описании сбора войска в поход, особое внимание уделил именно Всеволоду. Кажущиеся беспорядочными отрывочные сведения о походе и битве отражают смятенность чувств автора и отнюдь не являются случайными. Постепенно эти отрывочные сведения начинают перемежаться с ист. припоминаниями, которые как бы обобщают происходящее в настоящем. Судьба Олега Святославича (Гориславича) — это судьба всего «Ольгова гнезда», к которому принадлежат и Игорь, и Всеволод. Автор упрекает братьев за то, что они «разбудили ложь», усыпленную «отцом их» (т. е. феодальным главой) Святославом Киевским, только что перед этим победившим половцев. Затем автор, после обращения к Святославу, повествует о сне, который видит Святослав в своем златоверхом тереме в Киеве «на горах». Из истолкований боярами этого сна Святослав узнает о поражении Игоря. Неясно, узнает ли Святослав об этом после поражения, во время самой битвы или же пророчески, т. е. до поражения. В конце концов это не так важно, но существенно, что в предшествующем тексте русское войско также изображено спящим перед битвой. Оба сна как бы параллельны. Такого рода сюжетные связки пронизывают собой «Слово о полку Игореве» и являются важными элементами его композиции, как бы объединяя различные темы памятника.
Поражение Игоря, сон Святослава, отражающий это поражение, и последующий призыв Святослава ко всем русским князьям объединиться в своем отпоре натиску степняков являются как бы кульминацией «Слово о полку Игореве»
Игорь и Всеволод не только наказаны за свое своевольство, но в каком-то смысле оправданы своими страданиями. За этим следует часть, обобщающая происходящее. И опять-таки автор «Слова» учит на примере страданий родоначальника ветви русский князей Всеслава Полоцкого. Всеславичи, так же как и их противники Ярославичи, призываются к примирению. Эту часть С. объединяет признание общих страданий всей Русской земли: «О, стонати Руской земли, помянувше пръвую годину и пръвыхъ князей!». Но рознь продолжается и поныне из-за распри князей: «розно ся имъ хоботы пашутъ» (С. 37).
Затем следует часть, которую можно определить как катарсис. Игорь прощен. Автор обращается к его личной судьбе как бы через плач его жены — Ярославны. Она обращается к природе, как Святослав только что обращался к князьям. Тем самым государственная тема сменяется личной. После обращения Ярославны к природе (ее плач на городской стене Путивля) отношение природы к Игорю резко меняется. Вместо грозных предупреждений природа заботливо помогает Игорю бежать из плена. В новой роли выступает и Боян, который произносит оправдывающие его бегство слова: «Тяжко ти головы кромѣ плечю, зло ти тѣлу кромѣ головы» (39). Боян, появляющийся снова, как бы подчеркивает кольцевое оформление композиции «Слова о полку Игореве».
Композиция «Слова о полку Игореве» подчинена эмоционально-лирическим требованиям и не имеет отношения к типу повествования, в котором соблюдалась именно хронологическая последовательность описываемых событий.
Жанр «Слова».
Понятие жанра как рода произведений, отличающихся определенными сюжетными и стилистическими признаками, появилось сравнительно поздно, однако попытки жанрового определения «Слова о полку Игореве» относятся к периоду первого знакомства с ним и подготовки его Перв. изд. М. М. Херасков в поэме «Владимир» назвал С. песнью («Так Игорева песнь изображает нам...». См.: Херасков М. Творения. М., 1797. Ч. 2. С. 301), песнью назвал С. и Н. М. Карамзин в своем сообщении о С. в ж. «Spectateur du Nord». Песнью называли С. В. Т. Нарежный (1798), А. Х. Востоков (1806) и т. д. Под этим термином понимали произведение не только стихотворное, но и певшееся под аккомпанемент гуслей.
Реже «Слово о полку Игореве» называлось поэмой. С этими определениями не связывалось точных представлений. Подчеркивалась лишь поэтичность произведения. Исполнялось ли оно устно, предназначалось ли только для чтения или пелось, — в сущности мало интересовало исследователей. Более того: именуя «Слово о полку Игореве» «песнью» или «поэмой», имели в виду прежде всего не ритмический строй, а всего лишь образность произведения[17].
Впервые вопрос о жанре «Слова о полку Игореве» был поставлен прямо и четко в работах И. П. Еремина, высказавшего в 1950 предположение, что «Слово о полку Игореве» — произведение ораторское и принадлежит к типу политического торжественного красноречия. Еремин не только сослался на мн. ораторские приемы автора «Слова о полку Игореве», но попытался вникнуть и в определения жанра, данные самим автором «Слова»., такие как «слово» и «песнь», впервые проанализировав значение этого последнего слова как термина ораторского искусства[18].
К вопросу о жанровой природе «Слова о полку Игореве» прямое отношение имеют также исследования А. Н. Робинсона, посвященные типологическому сходству памятников мирового средневекового эпоса. Он рассматривает «Слово о полку Игореве» как «первоначально ... устное, но вскоре в незначительной мере литературно-обработанное лиро-эпическое произведение»[19].
Робинсон приводит убедительные примеры параллелей «Слова о полку Игореве» с друними памятниками западноевропейского или восточного эпоса: герои декларируют «принципы рыцарской дружинной морали», «феодальные сюзерены, независимо от их возраста, выступали как патриархи», а вассалы «всегда были эпически „молодыми“»[20].
В то же время сравнительно с эпическими памятниками Запада и Востока в «Слове о полку Игореве» нет развитого поэтического сюжета и очень ограничена „личная тема“ ... Такая модификация архаичного дружинного эпоса в наиболее широком плане может быть следствием сознательной попытки поэта сюжетно опереться на „былины своего времени“ и воспротивиться его политической действительности с идеализированных патриархально-государственных позиций»[21].
С точки зрения Д.С. Лихачева, вопрос о жанре «Слова» связан с общим развитием древнерусской литературы. По его мнению, обращает на себя внимание жанровая одинокость «Слово о полку Игореве». Ни одна из гипотез, как бы она ни казалась убедительной, не привела полных жанровых аналогий.
Д.С. Лихачев пишет, что жанровая система древней руссской литературы была довольно сложной. Основная часть жанров была заимствована в X—XIII вв. из литературы византийской: в переводах и произведениях, перенесенных на Русь из Болгарии. В этой перенесенной на Русь системе жанров были в основном церковные жанры. Эти жанры легли в основу системы жанров литературных.
Однако, кроме традиционной системы литературных жанров существовала и другая традиционная жанровая система — фольклорная.
Обе традиционные системы жанров литературная и фольклорная — находились во взаимной связи. Отдельные потребности в словесном искусстве удовлетворялись только фольклором, другие — только литературой. Однако, как бы ни была богата (двойная) система жанров, в XI—XIII вв. она оказалась все же недостаточной.
Для XI—XIII вв. характерно, что многие более или менее талантливые произведения отличаются неопределенностью форм. Неясность жанровой принадлежности «Слова о полку Игореве» — явление как раз этого порядка, типичное для литературы XI—XIII вв.
Новые Ж. по большей части образуются на стыке фольклора и литературы. Такие произведения, как «Слово о погибели Русской земли», «Слово (Моление) Даниила Заточника», — полулитературные-
По мнению Д.С. Лихачева, в «Слове о полку Игореве» соединены два фольклорных жанра — «слава» и «плач»: прославление князей с оплакиванием печальных событий. Соединение в «Слове» «плачей» и «слав» не противоречит тому, что «Слово о полку Игореве» как «трудная повесть» близка по своему жанру к «шансон де жест». «Трудные повести», как и «шансон де жест», принадлежат к новому жанру, очевидно соединившему при своем образовании два более древних жанра — «плача» и «славы». «Трудные повести» оплакивали гибель героев, их поражение и восхваляли их рыцарские доблести, их верность и их честь[22].
«Слово о полку Игореве» — это книжное произведение, возникшее на основе устного. В нем органически слиты фольклорные элементы с книжными. Характерно при этом следующее. Больше всего книжные элементы сказываются в начале памятника. Как будто бы автор, начав писать, не мог еще освободиться от способов и приемов литературы. Он недостаточно еще оторвался от письменной традиции. Но по мере того как он писал, он все более и более увлекался устной формой. С середины он уже не пишет, а как бы записывает некое устное произведение. Последние части «Слова о полку Игореве», особенно Плач Ярославны, почти лишены книжных элементов.
Поэтика «Слова».
Поэтика «Слова» настолько своеобразна, язык и стиль его так красочны и самобытны, что на первый взгляд может показаться, что «Слово» находится совершенно вне сферы литературных традиций русского средневековья.
В действительности это не так. В изображении русских князей и особенно главных героев «Слова» — Игоря и Всеволода — мы обнаружим черты уже знакомых нам по летописному повествованию стилей: эпического и стиля монументального историзма. !Как бы ни заслуживал осуждения безрассудный поход Игоря, сам герой остается для автора воплощением княжеских доблестей. Игорь мужествен, исполнен «ратного духа», жажда «испить шеломом Дону Великого», понятие воинской чести («лучше потяту (изрублену) быти, чем полонену») заставляют его пренебречь зловещим предзнаменованием — затмением солнца. Столь же рыцарствен и брат Игоря — Всеволод и его воины-куряне: они под трубами повиты, под шлемами взлелеяны, с конца копья вскормлены, ищут в битвах себе чести, а князю — славы.
