Современный этап социологии. 2
САРАТОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ
АГРАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМ. Н.И. ВАВИЛОВА
КАФЕДРА Социально-гуманитарных наук
КОНТРОЛЬНАЯ РАБОТА ПО ДИСЦИПЛИНЕ
Социология
СПЕЦИАЛЬНОСТЬ 120700.62 «Землеустройство и кадастры»
СТУДЕНТ Бойкова Г.
КУРС 1 ГРУППА Б-3с-1111
ШИФР ЗАЧЕТНОЙ КНИЖКИ А – 2120077
АДРЕС Саратовская обл., Озинский район, Р.П. Озинки
Содержание
Тема: «Современный этап социологии»
Введение ………………………………………………………
1. Неопозитивизм……………………………………………
2. Символический интеракционизм…………………………………...
3. Феноменологическая социология…………………………………..8
Заключение …………………………………………………
Список использованной литературы………………………………..17
Введение
С середины 19 в. исчисляется первый этап в развитии социологии - этап формирования научных основ. Поиск основополагающих идей шел широким фронтом: если О.Конт говорил о возможностях познания общества при помощи «социальной физики» (он уподоблял общество природе и поэтому считал возможным познание социальной жизни при помощи естественных законов или открытия им подобным), то социально-биологическая школа и ее основатель Г.Спенсер сравнивали общество с развитием живого организма, ратуя за использование биологических законов при их познании.
В этом же веке поиск сущности социологии вела и социально-психологическая школа: Г.Тард, Г.Лебон, Ф.Теннис, Н.К.Михайловский, Н.И.Кареев, Е.В. Де Роберти основное внимание сосредоточили на проблемах личности, которую они рассматривали как единство биологического и социального начала в человеке, а общественную жизнь представляли как особое проявление мировой энергии.
Во второй половине
19 в. большой популярностью
В основе этой концепции
- решающее влияние социально-
1. Неопозитивизм
Неопозитивизм, одно из основных направлений буржуазной философии 20 в. Неопозитивизм возник и развивался как течение, претендующее на анализ и решение актуальных философско-методологических проблем, выдвинутых развитием современной науки, — роли знаково-символических средств научного мышления, отношения теоретического аппарата и эмпирического базиса науки, природы и функции математизации и формализации знания и пр. Однако Неопозитивизм не дал и не мог дать действительного решения этих проблем ввиду несостоятельности своих исходных философских установок. В то же время некоторые представители Неопозитивизм имеют определённые заслуги в разработке современной формальной логики, семиотики и специальных вопросов методологии науки.
Являясь современной формой неопозитивизма, разделяет исходные принципы последнего, отрицая возможность философии как теоретического познания, рассматривающего коренные проблемы миропонимания и выполняющего в системе знания особые функции, которые не осуществляются специально-научным знанием. Противопоставляя науку философии, Неопозитивизм считает, что единственно возможным знанием является только специально-научное знание. Третируя классические проблемы философии как неправомерную "метафизику", Неопозитивизм отрицает и постановку основного вопроса философии об отношении материи и сознания и с этих позиций претендует на преодоление "метафизического", как он утверждает, противопоставления материализма и идеализма. В действительности же Неопозитивизм продолжает в новых формах традиции субъективно-идеалистического эмпиризма и феноменализма, восходящие к философии Дж. Беркли и Д. Юма. Вместе с тем Неопозитивизм является своеобразным этапом в эволюции позитивизма. Так, он сводит задачи философии не к суммированию или систематизации специально-научного знания, как это делал классический позитивизм 19 в., а к разработке методов анализа знания. В отличие от юмизма и позитивизма 19 в., ориентировавшихся в исследовании познавательных процессов на психологию, Неопозитивизм делает предметом своего рассмотрения формы языка — научного, философского или повседневного — и пытается осуществлять анализ знания через возможности выражения его в языке. При этом, если для предшествовавшего позитивизма в качестве "непосредственно данного", выход за пределы которого оценивался в качестве неправомерной "метафизики", выступала сфера чувств и переживаний субъекта, то для Неопозитивизм в качестве подобного предела выступают, в конечном счете, не феномены сознания, а формы языка. "Метафизика" рассматривается не просто как ложное учение, а как учение в принципе невозможное и лишённое смысла с точки зрения логических норм языка, причём источники её усматриваются в дезориентирующем воздействии языка на мысль. Всё это позволяет говорить о Неопозитивизме как о своеобразной логико-лингвистической форме позитивизма, в которой сложные и актуальные проблемы современной логики и языкознания трактуются в духе субъективизма и конвенционализма. Своё учение о философии как об анализе языка, свободном от какой-либо "метафизики", Неопозитивизм считает "революцией в философии" и противопоставляет его всем остальным философским течениям — как традиционным, так и современным.
Впервые идеи Неопозитивизм получили чёткое выражение в деятельности так называемого Венского кружка, на основе которого сложилось течение логического позитивизма. Именно здесь были сформулированы основные идеи неопозитивистской философии науки, завоевавшие в 1930—40-х гг. значительную популярность в кругах буржуазной научной интеллигенции — сведение философии к логическому анализу языка науки, принцип верификации, предполагающий, что каждое научно осмысленное высказывание должно быть доступно эмпирической проверке, трактовка логики и математики как формальных преобразований в языке науки и т.п. С этих позиций критическому анализу подвергалась вся классическая философия.
Эти взгляды составили основу того идейного и научно-организационного единства Неопозитивизма, которое сложилось в 1930-х гг. и к которому, помимо логических позитивистов, примыкал ряд американских представителей философии науки (Ч. Моррис, П. Бриджмен, Маргенау и др.), львовско-варшавской школы в логике (А. Тарский, К. Айдукевич), упсальской школы в Швеции, мюнстерской логической группы в Германии и т.д. Однако уже в 1950-е гг. достаточно ясно обнаружилось, что "революция в философии", провозглашенная Неопозитивизма, не оправдывает надежд, возлагавшихся на неё буржуазными философами. Классические проблемы философии, преодоление и снятие которых обещал Неопозитивизм, воспроизводились в новой форме в ходе его собственной эволюции. С ослаблением влияния логического позитивизма сравнительно большой вес приобретает течение английских аналитиков (лингвистическая философия), последователей Дж. Мура (а впоследствии и позднего Л. Витгенштейна), которые разделяют общую антиметафизическую направленность Неопозитивизма, а также его эмпиризм, но не придерживаются господствующей в Неопозитивизме исключительной ориентации на философию науки и подвергают критике теорию верификации. Критика логического позитивизма в 1950—60-х гг. ведётся и сторонниками так называемого логического прагматизма в США (У. Куайн и др.), также обвиняющих логический позитивизм в чрезмерном сужении задач философии, сведении её только к логике науки. Одновременно с развитием этих кризисных явлений внутри самого Неопозитивизма снижается и авторитет Неопозитивизма в системе буржуазной философии и идеологии в целом. Уход от жизненно важных социальных и идеологических проблем, обосновываемый концепцией деидеологизации философии, чрезмерный академизм, абсолютизация логической и языковой проблематики вызывают падение популярности Неопозитивизма, сопровождаемое усилением влияния антипозитивистских течений в буржуазной философии (экзистенциализм, философская антропология). Важную роль в развенчивании претензий Неопозитивизма на роль современной философии науки сыграла критика его с позиций марксизма, основной вклад в которую был внесён советскими философами. Главная тенденция эволюции Неопозитивизма в этих условиях состояла в попытках либерализации своей позиции, в отказе от широковещательных программ и измельчании проблематики. Само понятие Неопозитивизм начиная с 1950-х годов всё больше вытесняется понятием аналитической философии. В области философии в 1960—1970-х гг. развивается течение, которое, сохраняя определённую связь с общими установками Неопозитивизм, в то же время выступает против неопозитивистского понимания задач методологического анализа науки (Г. Кун, И. Лакатос, П. Фейера, С. Тулмин и др.). Сторонники этого течения, в частности, отвергают абсолютизацию методов логической формализации, подчёркивают, в противоположность Неопозитивизму, значение исследования истории науки для методологии науки, познавательную значимость "метафизики" в развитии науки и пр. Это течение частично находится под влиянием идей К. Поппера, который в ряде вопросов отходит от ортодоксального Неопозитивизма. Все эти явления свидетельствуют о глубоком идейном кризисе современного Неопозитивизма., по существу не являющегося уже целостным и последовательным философским направлением.
2. Символический интеракционизм.
В первые десятилетия
Сравнение себя с другими
Свидетельства восприятия другими
Оценка результатов деятельност
и
Переживание внутренних состояний
Восприятие своего внешнего облика
Главными теоретиками здесь стали Кули и Мид - представители символического интеракционизма. Ими был предложен новый взгляд на индивида - рассмотрение его в рамках социального взаимодействия.
Символический интеракционизм опирается на три основные посылки:
- Во-первых, люди реагируют на окружающую среду в зависимости от тех значений - символов, которыми они наделяют элементы своего окружения.
- Во-вторых, эти значения (способ связи явления и символа) выступают продуктом социального повседневного межличностного взаимодействия – интеракции.
- И, наконец, в-третьих, эти социокультурные значения подвержены изменениям в результате индивидуального восприятия в рамках такого взаимодействия. "Я" и "другие" образуют единое целое, поскольку общество, представляющее собой сумму поведений составляющих его членов, накладывает социальные ограничения на поведение индивида. Хотя чисто теоретически и возможно отделить Я от общества, интеракционизм исходит из того, что глубокое понимание первого неразрывно связано со столь же глубоким пониманием второго - в том, что касается их взаимозависимого отношения.
3. Феноменологическая социология
Большое воздействие на развитие ряда разделов современной социологии Запада оказала так называемая феноменологическая социология, оригинальная версия которой была разработана австрийским (до 1938 г.) философом и социологом, профессором социологии нью-йоркской школы социальных исследований Альфредом Шюцем.
Опираясь как на учение Э. Гуссерля, так и на идеи М. Вебера, Дж. Г. Мида, А. Бергсона, У. Джеймса, Шюц в своем основном труде «Феноменология социального мира» (1932) выдвинул собственную концепцию понимающей социологии, пытаясь решить применительно к сфере социального знания поставленную Гуссерлем задачу - восстановить связь абстрактных научных понятий с жизненным миром, миром повседневного знания и деятельности.
Эта новая социология оказалась, по сути дела, систематическим описанием, с точки зрения действующего индивида, структур социального мира, каким он является в ходе и посредством самой этой деятельности, или, другими словами, она оказалась систематическим описанием познания социального мира в процессе деятельности. Подходя с этой последней точки зрения, социологию Шюца по сраведливости можно назвать социологией познания. Шюц проводил свою позицию весьма последовательно, прослеживая процесс социального познания от субъективно подразумеваемого смысла изолированного действия до претендующих на объективность понятий социальных наук. Тем самым он пытался связать науку со здравым смыслом, с миром повседневного знания и опыта (некоторые из вариантов феноменологической социологии, основывающиеся на идеях Шюца, не случайно носят имя "социологии повседневности"). Выявление такой связи крайне важно, но в то же время и опасно, ибо оно лишает науку свойственной ей ауры объективности и исключительности и показывает, что обыденное и научное познание социального мира в принципе неразделимы. Научное познание тем самым релятивизируется. В обнаружении, систематическом анализе и изложении этого достаточно двусмысленного факта состоит главная заслуга Шюца в области теоретической социологии.
Из многочисленных философских и социологических концепций Шюца остановимся на трех, оказавших наибольшее влияние на позднейшее развитие. Первая — это концепция природы объективности социального мира, вторая — концепция рациональности социального взаимодействия, третья — концепция повседневной реальности как реальности высшего порядка.
Размышления о природе объективности
социального мира Шюц начинает с
констатации кардинального
Вместе с тем все
Таким образом, индивид видит мир частью обобщенно (по терминологии Шюца, в типических его характеристиках), частью — в его индивидуальных свойствах. Но в каждом случае видение в целом уникально и неповторимо и (это главное) не гарантирует надежное взаимосогласованное протекание сложных человеческих взаимодействий.
Тем не менее, сложнейшие взаимодействия имеют место и протекают успешно. Повседневное мышление, пишет Шюц, преодолевает различия индивидуальных перспектив с помощью двух главных идеализации.
1. Идеализация
2. Идеализация совпадения систем релевантности: «До тех пор, пока не доказано обратно, я считаю само собой разумеющимся — и полагаю, что другой считает также, — что различие перспектив, порождаемые нашими уникальными биографическими ситуациями, несущественны с точки зрения наличных целей любого из нас, и что он и я (т е "мы") полагаем, что отбираем и интерпретируем потенциально и актуально общие объекты и их характеристики тем же самым или, по крайней мере, "эмпирически тем же самым", т.е. тем же самым с точки зрения наших практических целей способом».
Согласно Шюцу, эти две идеализации являются орудием типизации объектов с целью преодоления и "снятия" черт своеобразия личного опыта. Ее постоянное применение порождает такое представление об объектах, которое лишено "перспективной" природы, свойственно каждому, т.е. никому в частности. Это анонимное, ничье знание. Оно же воспринимается участниками взаимодействия как объективное, т.е независимое от меня и моего партнера, от того, как мы по-особенному видим мир, от нашей биографической ситуации и наших практических целей.
Другими словами, в результате применения этих идеализации возникает ощущение объективности воспринимаемого и концептируемого, общего мне и моим партнерам мира. Это и есть мир повседневной жизни в его самых общих характеристиках, как он воспринимается в согласии подавляющим большинством социальных индивидов. Это наш привычный "социокультурный мир". По своему генезису наши представления о нем имеют социально (т.е. посредством межчеловеческих взаимодействий) детерминированный характер. Но в сознании самих индивидов он выступает как объективный, независимо от них самих существующий мир. Поэтому можно сказать, что объективность социального мира есть рефлексивный, социально организованный феномен.
Социальным взаимодействием, следовательно, будет являться то взаимодействие, которое основывается на представлениях, имеющих определенный уровень типичности. Типизируются мотивы участников, типизируются, согласно мотивам, личности участников, само взаимодействие воспринимается его участниками как типическое. В повседневной жизни в большинстве случаев мы имеем дело не с людьми, а с типами.
Чем выше степень анонимности и типичности взаимодействий, чем более они стандартизованы, тем более согласованно, успешно, "гладко" протекает повседневная жизнь в целом.
Такой образ социального взаимодействия и социальной жизни в целом может казаться чересчур рациональным. Но, как показывает Шюц, нормальность, правильность, разумность, предсказуемость поведения в повседневной жизни имеет мало общего с рациональностью. Классическая характеристика рационального поведения дана Максом Вебером, на нее и ссылается Шюц: "Рациональное действие предполагает, что деятель ясно представляет цели, средства и вторичные последствия его, включая сюда рациональные представления о средствах для достижения цели, о соотношении избранной цели с другими возможными результатами применения этих средств, наконец, об относительной важности различных возможных целей".
Для того, чтобы действие отвечало критериям рациональности, Действующий должен проанализировать (а) ситуацию начала деятельности, в том числе в ее специфическом биографическом преломлении, (б) состояние дел, которое предполагается в качестве цели, в том числе место предполагаемой цели в иерархии своих планов, совместимость ее с другими целями, их возможное воздействие друг на друга (в) средства, возможности их использования, их совместимость с целями, их совместимость со средствами, привлекаемыми для реализации других планов и т.д. Ясно, что действие вызовет реакцию других людей. Тогда не только эти другие должны выполнить все предписания рациональности (а, б, в), но и сам действующий должен учесть в своих расчетах все их расчеты, чтобы суметь реализовать свои цели.
Таковы явно невыполнимые — и явно невыполняемые в каждом конкретном случае — условия рационального поведения. Тем не менее повседневная жизнь почти полностью состоит из действий, которые понятны, разумны, предсказуемы и в этом смысле рациональны. А это значит, что повседневная рациональность отличается от идеальной, логической рациональности, как она описывалась М. Вебером и многими другими. Она основывается не на "исчислении" средств-целей, а на априорно данных типических структурах, которые не анализируются и не рассчитываются, а приняты на веру. Они представляют собой нормальную объективную среду повседневной деятельности. Эта нормальность есть повседневный эрзац научной рациональности, хотя и слывет последней.
Повседневная реальность вообще, согласно Шюцу, является реальностью особого рода. Как это понимать? Выдвигая концепцию множественности реальностей, Шюц опирается на идею американского философа и психолога У. Джемса о существовании многообразных миров опыта, единственным критерием реальности которых служит психологическая убежденность, вера в их реальное существование. Джеме говорит о мире физических объектов, мире научной теории, мире религиозной веры и т.д.
Шюц говорит об этих же явлениях, называя джемсовские "миры опыта" "конечными областями значений", которым люди могут приписывать свойство реальности. "Мы называем конечной областью значений, — пишет Шюц, — некоторую совокупность данных нашего опыта, если все они демонстрируют определенный когнитивный стиль и являются — по отношению к этому стилю — в себе непротиворечивыми и совместимыми друг с другом". Эти конечные области значений: мир научного теоретизирования и т.д.
К понятию когнитивного стиля, конституирующего тот или иной "мир", относятся следующие характеристики:
- особая форма активности сознания (напряженное бодрствование, спокойствие созерцания, пассивность во сне и т.д.);
- преобладающая форма деятельности (физическая работа, деятельность мышления, эмоциональная активность, работа воображения);
- специфическая форма личностной вовлеченности (участвует в данной сфере человек как целостная личность или фрагментарно);
- особенная форма социальности (специфика переживания другого или других, специфика протекания взаимодействий);
- своеобразие переживания времени.
Следуя этим пунктам, Шюц выделяет специфику каждой из сфер реальности, т.е. конечных областей значений. Конечны эти области в том смысле, что между ними нет прямого перехода, прямой коммуникации, переход из одной в другую предполагает скачок, перерыв постепенности и своеобразное шоковое переживание.
Возьмем повседневность как особую сферу реальности. Для нее характерно:
- бодрствующее напряженное внимание к жизни как форма активности сознания;
- в качестве преобладающей формы деятельности — выдвижение проектов и их реализация, вносящая изменения в окружающий мир, Шюц квалифицирует ее как трудовую деятельность и говорит, что она играет важнейшую роль в конституировании повседневности;
- трудящееся Я выступает как целостная, нефрагментированная личность в единстве всех ее способностей;
- как особенная форма социальности выступает типизированный мир социального действия и взаимодействия;
- как своеобразная временная перспектива — социального организованное и объективированное стандартное время, или трудовое время, или время трудовых ритмов. -— Можно подвести итог, дав общее определение повседневности, как она понимается Шюцем. Повседневность — это сфера человеческого опыта, характеризующаяся особой формой восприятия и переживания мира, возникающей на основе трудовой деятельности. Для нее характерно напряженно-бодрствующее состояние сознания, целостность личностного участия в мире, представляющим собой совокупность не вызывающих сомнения в объективности своего существования форм объектов, явлений, личностей и социальных взаимодействий.
Для того, чтобы лучше понять специфику повседневности, взглянем через эти же "очки" на любую другую из конечных областей значений, например на мир фантазии. Сюда может быть отнесено многое: и простое "фантазирование", и измышленная реальность литературного произведения, и мир волшебной сказки, мифа и т.д.
Все они по всем параметрам отличаются от мира повседневности. В них превалирует совсем иная форма деятельности — не труд, мотивируемый окружающим миром и воздействующий на его объекты. Напряженно-бодрствующая установка сознания заменена созерцательной, воображающей. Человеческое Я не реализуется в этом мире полностью, практически-деятельная его сторона остается не участвующей. Качество социальности этого мира снижается: в предельном случае коммуникация и понимание продуктов фантазии вообще невозможно. Наконец, здесь совсем иная временная перспектива: фантастика не живет в трудовом времени, хотя и может быть локализована в личностном и социо-историческом времени.
Мы не будем вдаваться в детали; важно, что буквально все характеристики мира фантазии обнаруживают дефицит каких-то качеств, свойственных миру повседневности: внимания к жизни, деятельности, личностности, социальности. Отсюда можно сделать вывод, что мир фантазии представляет собой какую-то трансформацию мира повседневности, а не независимую по отношению к ней и равноправную с ней реальность. То же самое можно сказать и в отношении других "конечных сфер": мира душевной болезни, мира игры, мира научной теории. Анализ показывает, что, являясь одной из сфер реальности, одной из конечных областей, повседневность первична по отношению к другим сферам. Шюц говорит поэтому о реальности повседневной жизни как верховной реальности, по отношению к которой прочие являются квазиреальностями.
В заключение рассмотрим, как понимает Шюц такую важную для нас сферу, как научное теоретизирование в его взаимоотношениях с повседневной жизнью.
Здесь исследователь также сталкивается с рядом "дефицитов". Прежде всего, конечно, дефицит деятельности. Теоретик именно в своей роли теоретика не испытывает воздействий внешнего мира и сам на него не воздействует. Его установка чисто созерцательная. Конечно, правильно говорят, что нет ничего более практичного, чем хорошая теория. Но вопрос применения теории — это вопрос, относящийся к компетенции либо самого теоретика, либо других людей уже в другой сфере — в сфере повседневных целей, задач, проектов.
Кроме того, дефицит личности. Физическая и социальная личность теоретика практически выключены, когда он занимается теоретизированием. Он в это время и везде, и нигде, его личная перспектива отсутствует. Его конкретное физическое местоположение, физическая конституция, пол, возраст, социальное положение, воспитание, характер, религия, идеология, национальность — все это не имеет отношения к решаемой научной проблеме.
При этом складывается своеобразная временная форма. Как для теоретика не существует "здесь", так не существует и "сейчас". Если проблема должна быть решена "сейчас" (ибо за это, скажем, будет присуждено профессорское звание), то тем самым она изымается из контекста теоретизирования и помещается в контекст повседневности, а ученый оказывается выступающим в роли повседневного деятеля. В теоретическом же контексте проблема стоит вне времени (и пространства) — сама она и ее решение действительны для любого времени (и места). Именно эта его вневременность придает научному теоретизированию свойство обратимости, в отличие от необратимости продуктов деятельности в повседневной жизни.
Однако в отличие, например, от области фантазии сфера научного теоретизирования определенным образом социально структурирована. Проблема, над которой работает теоретик, определяет систему его релевантности, диктует, какие разделы знания являются более, какие менее важными. Здесь существуют типические проблемы и типические решения. Существует социальное распределение знания — имеются эксперты в определенных областях. Научная терминология (понятия-типы) выполняет функции коммуникативного посредника в мире научного теоретизирования.
Имеется, следовательно, определенное сходство в структурной организации мира повседневности и мира научного теоретизирования. Но за этим сходством — фундаментальное различие, состоящее в том, что, говоря словами Шюца, "теоретизирующее Я одиноко, у него нет социального окружения, оно стоит вне социальных связей". Отсюда следует важнейшая проблема: "Как одинокое теоретизирующее Я находит доступ к миру трудовой деятельности (т.е. к миру повседневности — Л.И.) и делает его объектом теоретического созерцания?" .
