Старообрядчество
Министерство образования и науки Российской Федерации
Федеральное государственное автономное образовательное учреждение
высшего профессионального образования
«Российский государственный профессионально-педагогический университет»
Институт искусств
Кафедра философии и культурологии
КОНТРОЛЬНАЯ РАБОТА
по дисциплине
Религиоведение
на тему №33
Старообрядчество
Выполнил студент
гр. КП-111С ЭкП
Проверил:
Екатеринбург
РГППУ
2013
СОДЕРЖАНИЕ
Введение 3
1.Начало
Старообрядчества……………………………………
2. Народ
и старообрядчество……………………......
3. Гонения
на старообрядцев.................
4. Культура
старообрядчества……………………………………
Заключение……..................
Список
использованной литературы………..…….............
ВВЕДЕНИЕ
Историю движут личности. С того самого момента, когда самая догадливая обезьяна начала использовать в качестве оружия палку.
И, что бы там ни говорил господин Толстой, Россия здесь никак не могла явиться исключением. В России, как и во всех остальных государствах, все происходило не по воле расплывчатой массы, а по воле отдельных личностей, которые вели за собой эти массы.
Так было и с истории церкви, где одной из таких личностей был Аввакум.
Крещение Руси в 988 г. при князе Владимире было крупнейшим событием в истории нашей Родины. Стремление к истинной вере Христовой давно жило в душе русского народа. Еще княгиня Ольга, бабушка князя Владимира, приняла святое крещение, и по словам летописца, “многих ко вере приведе”.
Со времени князя Владимира русская церковь в течение более шестисот лет расширялась и процветала, пребывая в единстве и мире.
Так образовались две русские митрополии: одна управляла северо-восточной частью России, другая – юго-западным краем. Юго-западная церковь вскоре подпала под влияние католической. Русская же православная церковь на северо-востоке России с центром в Москве, церковь независимого, сильного, крепнущего государства, сохранила чистоту православия.
Миссионерская школа имеет своего родоначальника в лице Димитрия Ростовского и заканчивается современными преподавателями семинарий и профессорами академий, обучающими юношество "истории и обличению старообрядчества".
Для миссионерской школы старообрядчество ясно и определенно. Окрестив вековое историческое явление именем невежества и сумасбродства, эта школа воображает, что она совсем и решительно разделалась со старообрядчеством и никакой ни идеи, ни мысли в нем не усматривает.
Иным представляется старообрядчество для школы народнической. Ученые люди начинают заниматься старообрядчеством только с половины прошлого столетия. Щапову принадлежит честь этого почина, или открытия старообрядчества для исторической науки. С семидесятых годов число исследователей старообрядчества все увеличивается. Однако никак нельзя сказать, что труды этих исследователей увенчались каким-либо заметным успехом, что они определили самую сущность, внутренний строй и характер старообрядчества.
Чтобы лучше, глубже вникнуть в психологию старообрядчества, Гиляров-Платонов собственноручно, с первой строки до последней переписал огромный том Поморских ответов.
Он пришел к выводу, что старообрядчество есть совершенно своеобразный мир, со своею собственною идеей, со своею культурой, со своими историческими или даже мировыми задачами. В этом выводе указываются все исследования о старообрядчестве народнической школы, школы, признающей в нем действие живых исторических сил и отводящей ему историческое значение в прошедшем и будущем.
Аввакум Петров родился около 1620- 1621 гг. в семье священника села Григорьева, недалеко от реки Кудьмы в нижегородских землях. Отец его «прилежащее пития хмельного» мало занимался сыном. С помощью матери, «молитвенницы и постницы», мальчик научился грамоте и пристрастился к чтению. Когда Аввакум повзрослел, мать задумала женить его. Выбор матери остановился на сироте Насте, жившей в том же селе. Так сбылась мечта Аввакума: в жене он нашел единомышленника и друга.
В 1642 году он был поставлен в дьяконы, а через два года – в более высокий священнослужительный чин протопопа. Спустя три года Аввакум с женой и новорожденным сыном был отправлен в Москву. Здесь он начинает служить в Казанском соборе на Красной площади, настоятелем которого был его единомышленник Иван Неронов. Благодаря своей энергии, дару убеждения и богословской начитанности Аввакум сразу же занял видное место во влиятельном кружке «ревнителей древнего благочестия». Это почти совпало по времени с началом реформ патриарха Никона. После заключения Неронова в Спасокаменный монастырь Аввакум становится самым непримиримым противником нововведений патриарха, хотя ранее их объединяли многие воззрения на порядок богослужения (литургии) и на необходимость благочестивого поведения священнослужителей и прихожан.
Не принимая новых обрядов, Аввакум стал служить литургию на сеновале в доме Неронова. Его схватили и отправили в московский Андроньевский монастырь, где морили голодом, пытали, требуя признания церковных реформ. Но Аввакум был непримирим. В сентябре 1653 года его сослали в Сибирь. Последовательно выступая против церковных «новин», Аввакум тем не менее пользовался расположением царской семьи, где ценили его искренность и убежденность. По настоянию царя и царицы протопоп был сослан нерастриженым, т. е. сохранившим священнический сан. Это позволили ему некоторое время служить по старым обрядам в Вознесенской церкви в Тобольске. По доносу он был схвачен и отправлен в более отдаленную ссылку на Лену, которая вскоре была заменена Забайкальем. В этой глуши Аввакум полностью оказался во власти жестокого воеводы Пашкова, который обрек опального протопопа и его семью на голод и мучения. Но Аввакум продолжал свои обличения, в которых доставалось и суровому воеводе.
- НАЧАЛО СТАРООБРЯДЧЕСТВА
Весьма трудно определить начало, скажем так, церковного перелома, иначе начало старообрядчества и начало господствующего исповедания.
В ученых рассуждениях, на миссионерских беседах и даже в частном обиходе принято говорить о происхождении старообрядчества, его времени и причинах. При этом сама собою получает некоторое господство такая мысль: "Существовала церковь единая, неделимая, без всяких расколов и раздоров, вдруг, по тем или другим причинам, некоторая часть от этой церкви отделилась и образовала старообрядчество". Такое представление по меньшей мере односторонне, узко, не охватывает всего явления. Если позволительно говорить о времени и причинах происхождения старообрядчества, то еще большее право имеет вопрос: какое именно и когда произошло событие в самой церкви, событие, побудившее очень многих отделиться от нее, толкнувшее их, так сказать, на путь раскола? Этот вопрос яснее выражается так: когда образовалось господствующее исповедание и какие причины способствовали этому?
В отличие от всех отделявшихся от церкви и раньше и после, старообрядцы сами в себе не имели никаких причин, ни поводов к отделению. Какой бы раскол, какую бы ересь мы ни взяли, всюду легко отыскать целый ряд предшествующих явлений, которые постепенно, изо дня в день, на протяжении целых лет, даже десятков и сотен лет, выращивали семена раздора, подготовляли деятелей и, наконец, завершались открытым мятежом. Пусть эти подготовительные явления происходили в самой церкви, пусть в них были повинны и сами церковные власти, - все же в них ярко выражается неправославное, противоцерковное направление человеческой мысли, и чем ближе ко времени открытия раздора, тем яснее и яснее. От древнего Ария до новейшего Толстого все еретики и раскольники имели своих предшественников. Таков естественный порядок возникновения и расцвета ересей и расколов.
Ничего подобного при самом тщательном исследовании нельзя отыскать в самом первом старообрядчестве. Даже ученые господствующей церкви при всем своем желании не могут поставить возникновение старообрядчества на такую определенную и ясную историческую почву. Признавая старообрядчество за раскол, т.е. за погрешительное отделение от непогрешительной и непорочной Церкви, эти ученые однако не могут указать предшественников этого раздора и явлений, способствовавших его возникновению, точнее - не могут указать зародышей раскола во времена предшествующие. Говорим именно о зародышах раскола, о первых семенах противления церкви.
Правда, этих указаний, по-видимому, весьма много, даже более чем достаточно. Но эти указания не достигают той цели, с какою делаются, и ни о каких семенах противления церкви не свидетельствуют.
Укажут ли на старопечатные книги, на обряды, обычаи и весь церковной быт, господствовашие в московской церкви до Никона патриарха... Но разве во всем этом есть какие-либо семена, способные породить церковный раскол? Разве все это не было вполне здоровыми явлениями действительной церковной жизни, высокой и цветущей? Восьмиконечный крест, двуперстное сложение, сугубая аллилуия и т.д. Все это было и действовало; все это не хранилось под спудом, как зародыши будущего раскола; все это обнаруживалось не случайно и временно, как первые проблески церковного противления, а было выражением самой церковной жизни, ее цветом господствующим, всем народом почитаемым и свято хранимым.
Укажут ли на Стоглавый собор, утвердивший двуперстие. Но разве в Стоглавом соборе можно найти какие-либо зародыши церковного раскола?
Во-первых, во всем своем объеме он явился расцветом русской церковной жизни на протяжении нескольких столетий, он содействовал подъему этой жизни, ее очищению от многих пороков и недостатков. Ни до него, ни после в истории русской церкви не было таких напряжений к обновлению церковному, не было другого такого момента, когда бы русская церковь сияла таким блеском, такою духовною мощью и красотою.
Какие же семена раскола можно усмотреть в общих деяниях и постановлениях Стоглавого собора?
Во-вторых, Стоглавый собор утвердил двуперстие, разве он не основывался на всей предшествующей многовековой истории церкви? Разве не двуперстие было господствующим столетия до него на русской земле? Разве кто-либо из современных ученых сможет ограничить историческое бытие двуперстия определенным или неопределенным указанием, что глубочайшая христианская древность его не знала?
Стоглавый собор утвердил то, что уже века до него было господствующим, непререкаемым, святым, что казалось и на самом деле было цветом церковной жизни, без чего невозможно было самое прикосновение к церкви, что способствовало иногда удивительно высокому развитию духа человеческого. Не крест ли восьмиконечный охранил русскую церковь от католичества? Не двуперстным ли сложением осеняли себя в своих великих подвигах все святые земли русской?
Церковная жизнь, как и жизнь вообще, выражается мелкими, иногда едва уловимыми чертами, но эти незаметные черты, эти микроскопические штрихи слагаются в правильное, отчетливое, легко читаемое очертание, в один удивительно сложный и возвышенно жизненный организм - тело. Не только вероучение, как непреложная истина, но даже едва уловимая форма букв, которыми переписано изложение этого вероучения, свидетельствует о вере, о духовно-нравственном проникновении в веру. Не только богослужебная книга, но и обращение с нею или как с предметом святым, или как с обыкновенным служит показателем смысла и силы богослужения. Не только обряд, но и едва уловимое движение при его совершении является символом веры.
Со всех этих сторон, да и вообще во всех отношениях жизнь русской церкви еще задолго до Никона патриарха сложилась в величественное одухотворенное тело. В течение столетий являлись святые великие подвижники веры и народности и складывались уставы, предания, обряды, обычаи; росли и крепли мысль и чувство, свидетельствующие о сохранности Христовой веры в чистоте и неприкосновенности; воспитывалась единая народная верующая душа.
Можно ли в этой народной душе искать каких-либо зародышей раскола? Нет, и на это никто дерзнуть не осмелится, кто верует, что и до Никона патриарха на Руси была святая непорочная Христова Церковь, что народ был предан чистой вере, что он созидался в великий храм Духа Святого. Этой вере, этой Церкви старообрядцы никогда не были изменниками. Все то, на защиту чего они восстали, было освящено самою Церковью и засвидетельствовано великими святыми, одухотворено народною мыслью.
Таким образом, исчезает самая возможность вопроса о начале происхождения старообрядчества. Не при Никоне патриархе оно возникло и окрепло, а раньше его, так что изначальный момент старообрядчества должен быть отодвинут в глубь веков, он простирается в страшную историческую даль, доходит до самых цветущих времен восточной церкви и апостольского века. Раньше же Никона старообрядчество развивалось в удивительно пышный цвет, оно торжествовало на Стоглавом соборе, его исконным представителем является митрополит Макарий, его исповедовали и князья, и цари московские, и целые сонмы русских святых, оно именно было господствующим исповеданием на русской земле до Никона патриарха, воспитавшегося в нем же и имевшего силу изменить ему.
- НАРОД И СТАРООБРЯДЧЕСТВО
Историк старообрядчества на протяжении двух с половиной веков постоянно наблюдает борьбу между господствующею церковью и старообрядчеством, борьбу - в некоторые моменты кровавую и огненную, часто весьма жестокую и почти всегда хитрую с той и другой стороны. Вместе с этим ему почти вовсе не приходится изучать факты столкновения между чисто народными массами и господствующею и старообрядческою. Даже духовная литература, сравнительно хорошо разработавшая "историю старообрядчества", не подмечает таких явлений, которые свидетельствовали бы о разделении русского народа на два враждебных лагеря, что массы господствующая и старообрядческая стояли друг против друга в каком-либо подобии кулачного боя.
Московский собор 1666 года постановил наказывать старообрядцев "не только церковным наказанием, но и царским - сиречь градским законом и казнением". На это соборное постановление протопоп Аввакум отвечал: "Чудо! Как-то в познание не хотят прийти: огнем, да кнутом, да виселицею хотят веру утвердить!"
Жестокое постановление не было плодом жестокости нравов тогдашнего времени, как об этом обыкновенно думают. Оно вытекает из глубокого сознания, что именно без "казнения" нельзя провести в народ утвержденные собором церковные реформы, из убеждения, что народ привык жить и веровать несколько иначе, чем предписывается теперь. И Аввакум видел, что между народом и архипастырством возникла распря, и возмущался, что народ подвергается "казнениям". На те пытки и мучения, которым подвергался Аввакум и его сподвижники, они смотрели, как на один обширный замысел против народа. Правы они были или не правы - вопрос совершенно другой, но несомненно, они жили убеждением, что то, чему подвергаются они сами, грозит и всем остальным, всему народу. Они чувствовал себя до того слитно с народом, что готовы были каждую минуту сказать "владыкам архипастырям": "Убирайтесь вы с вашими учениями, с вашим огнем, кнутом и виселицей: вы из чужой земли пришли, а мы одно с народом, одна плоть и одна душа".
В момент появления старообрядчества и народ не усматривал никакой разницы между собою и приверженцами старины. Одни прямо и открыто шли за вождями старообрядчества, другие сочувствовали им втайне. Эти делили свою привязанность к видимому храму с преданностью старой вере: на старую веру они смотрели как на чистое и благодетельное житие, а на новую - как на немощь греховную. (Об этом подробнее в следующей главе).
К новым церковным порядкам даже высшие чины, сами реформаторы, не могли скоро приладиться. Никон, после своего удаления с патриаршего престола, в Новом Иерусалиме печатал церковные книги, представляющие собою буквально смесь старого и нового текстов. Очевидно, у него даже были моменты, когда он находился в раздумье: по какому же пути идти дальше? Через год или два после собора 1667 года, окончательно утвердившего новый обряд, в пасхальную утреню вышел крестный ход из Успенского собора - патриарх, собор, царь и синклит; вышли на паперть и остановились - в какую сторону идти: по-старому, или налево - по-новому?
Но если окончательный поворот к новым порядкам даже среди высшей иерархии определялся медленно, складывался с колебаниями, то что же сказать о народных массах? В них этот самый процесс мог совершиться, смотря по местным условиям, в десятилетия и даже в целые столетия. Медлительность эта свидетельствуется уже тем, что, например, в Саровской пустыни или в московском Успенском соборе церковные порядки так мало похожи на богослужение в приходских храмах и так во многом напоминают седую старину, что и старообрядцу подчас кажутся родными и любезными сердцу.
При входе в Успенский собор вам кажется, что вас со всех сторон охватывает воздух московской дореформенной старины, вы чувствуете, что на вас смотрят грозные лики святых, изображенные при царе Грозном или даже раньше него. При представлении здесь, так сказать, в очаге старины обычного приходского храма, невольно возникает мысль, что церковная реформа здесь застыла, остановилась в начале дороги и дальше не пошла. Вы смотрите здесь на святых - могучих, сверхчеловеков, тогда как в приходских храмах они уже давным-давно переделаны в людей обычных, таких же немощных, как и мы сами. Смотря здесь на священнослужителей, можно подумать, что они постоянно видят какие-то грозные призраки, которые руководят их движениями, в приходских же храмах священники уже давно усвоили или властно-барственную осанку, или шаловливо-игривую походку. То, что наблюдается в Успенском соборе, и есть как бы закристаллизованный остаток старины, не уничтоженный реформами и привлекательный для старообрядцы старообрядцев и свято хранимый ими в своих храмах и моленных.
Введение никоновских новшеств в народной церковной жизни подвигалось весьма медленно, а по местам и вовсе застывало, ограничившись самым малым. Это явление подлежит точнейшему и историческому исследованию. До сих пор в этом направлении почти ничего не сделано. Ученые миссионерской школы усерднейшим образом замалчивали самый факт, другие исследователи, имея дело со старообрядческой средой в собственном смысле, не обращали внимания на историю церковной жизни в приходских храмах господствующего исповедания, а потому и не наталкивались на соответствующие факты указанного сейчас общего явления. Размеры статьи позволяют нам привести только два-три факта.
Около половины 18-го столетия в одном из московских уездов в глухом лесу местные власти неожиданно нашли вполне оборудованный монастырьскит.
Монастырь этот существовал уже несколько десятков лет. Первоначально здесь поселились три старца, затем у них появились ученики строгой подвижнической жизни. Окрестные жители усердно посещали их, снабжая всем необходимым. Ко времени находки монастыря властями оказалось, что жителей в нем уже почти не было, старцыоснователи скончались значительно раньше, а оставшиеся несколько человек только охраняли могилы этих основателей и поддерживали на них неугасимый огонь. Открытие монастыря произошло по следующему поводу. В течение нескольких лет в народе сильно распространялся слух о святости старцев, нетленности их тел и исходящих от них чудотворениях. Возникло дело под общим руководством московской синодальной конторы. Оказалось следующее. Никакой постоянной, ежедневной службы в монастыре не совершалось, хотя и имелась небольшая деревянная церковь. Народ же стекался сюда во множестве; в дни кончины старцев образовывался целый лагерь из сотен телег и тысяч людей. Некоторые приезжали сюда со своими приходскими священниками. Появлялись здесь и безместные священники и служили панихиды и молебны для всех желающих. Все это бывало и при жизни старцев. Не имея в своем монастыре священников, они приглашали таковых со стороны, или из ближайших приходов, или из заштатных. Во всем этом духовные власти заподозрили что-то недоброе, и в монастыре был произведен тщательный обыск. Все книги оказались старопечатными; по ним совершалось и богослужение. Старожилы показали, что старцы, приглашая к себе на праздничные дни священников, ставили условием совершать службу по-старому; священники от этого не отказывались, принимали только меры к тому, чтобы не было огласки всему этому. Наличность старых книг решила судьбу монастыря: все здания были разрушены, тела же старцев, оказавшиеся нетленными, были извлечены из могил и преданы сожжению; полицейским властям было предписано, чтобы народ не допускался на это место.
В этом случае необыкновенно ярко обрисовывается такое явление. Несомненно, господствующего исповедания люди, нисколько не гнушающиеся господствующего священства, по каким-то побуждениям, желают служить Богу по старопечатным книгам и для этого находят охотников из среды духовенства. И все это происходит почти через сто лет после никоновских реформ. Очевидно, что в умы всех этих людей, не исключая даже и духовных лиц, реформы еще не впитались, духовно не дошли до них. Власти, - да, они готовы на всякую жестокость, даже на грубое святотатство, чтобы ввести новую книгу в народную церковную жизнь, но сам-то народ вместе со своим приходским духовенством смотрит на все иначе: старая книга для него не утратила своей святости, а новая не привилась к нему, не приобрела в его глазах духовной красоты. Народ даже не понимает усердия властей навязать ему новую книгу, не видит причин из-за старой книги бежать от церкви, от священства, молчаливо, энергично держится за старую книгу и добивается того, что духовенство секретно от высших властей служит для него по-старому. Вот другой факт. На родине пишущего эти строки церковные реформы не привились до конца шестидесятых годов прошлого столетия. Троеперстие здесь совсем не в обычае. Все крестные ходы совершались посолонь до 1867 года.
Великим постом этого года старый, необыкновенно скромный, малоученый священник, прослуживший здесь очень долгое время, перевелся в другой приход. Поступил молодой, энергичный, семинарист, необыкновенно даровитый, говоривший по-латыни почти как на родном языке. Приехал он на страстной неделе. Почти самую первую службу ему пришлось совершать с выносом плащаницы.
Пошел крестный ход с плащаницей. Прямо с паперти народ весь, как один человек, повалил посолонь. Священник с дьячком и с плащаницей поворотили по новому уставу, против солнца. У алтаря встретились; батюшка зычно обругал свою новую паству.
Наступила пасхальная утреня. Крестный ход. Народ с хоругвями и иконами идет по солнцу, батюшка с крестом против солнца; только один дьячок уныло шествует за ним. У алтаря встреча. Возмущенный пастырь, высоко поднимает крест, становится на дороге, не пропускает народ и обрушивается на паству самым отборным площадным приветствием. Народ проходит мимо и пастырскую брань заглушает пением положенных песнопений. То же при следующих обходах; батюшка лишь в большую и большую приходит ярость; его голос звучит громче, энергичнее, а бранные слова уснащаются новыми. Во время пения пасхального канона священник приходит в исступление. Ходя с кадилом по рядам прихожан он приветствует паству не словами "Христос воскресе", а рычанием и непередаваемыми выражениями. Не выдержал и приход. Тотчас после обедни, не расходясь по домам, прямо из церкви, был созван сход, и единогласно, без всяких возражений решили: священника со святыней никуда не пускать. Отдохнул батюшка после мытарственной службы и пошел по приходу. Все село как бы вымерло; ни одна дверь, ни одно окошко не отворились на батюшкин стук. Двинулся в соседнюю приписную деревню, там то же самое; приняли только на одном барском дворе, да и то с какими-то недобрыми улыбками. После полудня улицы села оживились праздничною толпою, зазвонили колокола. Батюшка вновь двигается по приходу. Но только лишь показался с крылечка, все село разом опустело: все заперлись и попрятались. Ушел батюшка в дом - на улицах появился народ. Еще раз делает попытку пойти со святыней - все торопливо разбегаются и запираются. Думал-думал батюшка и полез на колокольню, отвязал у колоколов языки, снес их в церковь и запер. "Оставайтесь православные, в такие дни без звона". Приход видит, что дело худо, что оставаться без звона позорно. Начали мирные переговоры; только к четвергу окончились они; батюшка выдал колокольные языки, прихожане согласились пустить его со святыней, но при этом выговорили, что особо нежелающие могут и не принимать его.
3. ГОНЕНИЯ НА СТАРООБРЯДЦЕВ
Первоначально всех осуждённых собором ссылали в тяжелейшую ссылку. Но некоторые – Иван Неронов, Феоклист – покаялись и были прощены. Преданного анафеме и лишенного сана протопопа Аввакума отправили Пустозерский острог в низовьях реки Печоры. Туда же был сослан дьякон Фёдор, который вначале покаялся, но затем вернулся к староверию, за что подвергся отрезанию языка и также оказался в заточении. Пустозерский острог стал средоточением старообрядческой мысли. Несмотря на тяжелейшие условия жизни, отсюда велась напряжённая полемика с официальной церковью, вырабатывались догмы отделившегося общества. Послания Аввакума служили опорой страдальцам за старую веру – боярыне Феодосии Морозовой и княгине Евдокии Урусовой.
Глава поборников древнего благочестия, убеждённый в своей правоте, Аввакум так обосновал свои взгляды: «Церковь - православна, а догматы церкви от Никона-еретика искажены новоизданными книгами, которые первым книгам во всём противны, и во всей божественной службе не согласуются. А государь наш царя и великий князь Алексей Михайлович православен, но только простою своею душою принял от Никона книги вредные, думая, что они православные». И даже из Пустозерского подземелья, где он отсидел 15 лет, Аввакум писал царю: «Чем больше ты нас мучишь, тем больше мы тебя любим».
Но в Соловецком монастыре уже задумывались над вопросом: а стоит ли молиться за такого царя? В народе стал подниматься ропот, начались антиправительственные толки.… Ни царь, ни церковь не могли оставить их без внимания. Власть ответила недовольным указами о розыске староверов и о сожжении нераскаявшихся в срубах, если после троекратного повторения вопроса у места казни они не отрекутся от своих взглядов. На Соловках начался открытый бунт староверов.
Движение протеста возглавил, по выражению С. М. Соловьева, "богатырь-протопоп" Аввакум. То, что конфликт между реформаторами и их противниками с самого начала принял такой острый и резкий характер, объясняется помимо указанных выше общих причин личным характером вождей двух борющихся партий: Никон и Аввакум были оба люди с сильным характером, с неукротимой энергией, с непоколебимой уверенностью в собственной правоте, с несклонностью и неспособностью к уступкам и компромиссам. Весьма важным источником для истории возникновения раскола и для русской церковной истории вообще является автобиография протопопа Аввакума: "Житие протопопа Аввакума, им самим написанное". Это не только важный памятник церковной истории, но и замечательное литературное произведение, написанное живым и выразительным народным языком[2] Аввакум подвергся жестоким гонениям, ссылке, заточению, пыткам и, наконец, был расстрижен, проклят церковным собором и сожжен на костре.
Правительственные войска осаждали монастырь, и лишь перебежчик открыл ход в неприступную твердыню. Восстание было подавлено.
Чем беспощаднее и суровее были начавшиеся казни, тем большее упорство они вызывали. На смерть за старую веру стали смотреть как на мученический подвиг. И даже искали его. Высоко подняв руку с двуперстным крестным знамением, осуждённые истово говорили окружившему расправы народу: «За сие благочестие стражду, за древлецерковное православие умираю и вас, благочестивые, молю крепко стоять в древлем благочестии» И стояли сами крепко.… Именно «за великие на царский дом хулы» был сожжён в деревянном срубе со своими соузниками и протопоп Аввакум.
Жесточайшие 12 статей государственного указа 1685 г., предписывающие жечь староверов в срубах, казнить смертью перекрещивающих в старую веру, бить кнутом и ссылать тайных сторонников древних обрядов, а также их укрывателей, окончательно показали отношения государства к староверам. Подчиниться они не могли, выход был один – уйти.
Главным убежищем ревнителей древнего благочестия стали северные районы России, тогда ещё совершенно безлюдные. Здесь, в дебрях олонецких лесов, в архангельских ледяных пустынях, появились первые раскольничьи скиты, устроенные выходцами из Москвы и соловецкими беглецами, спасшимися после взятия монастыря царскими войсками. В1694 г. на реке Выг обосновалась поморская община, где видную роль играли братья Денисовы – Андрей и Семён, известные во всём старообрядческом мире. Позднее в этих местах на реек Лексне, появилась женская обитель. Так сложился знаменитый центр древнего благочестия – Выголексинское общежительство.
Другим местом укрытия старообрядцев стала Новгородо-Северская земля. Ещё в 70-е годы XVII в. бежали в эти места из Москвы, спасая свою старую веру, поп Кузьма и его 20 последователей. Здесь, под Стародубом, основали они небольшой скит. Но не прошло и двух десятков лет, как из этого скита выросло 17 слобод. Когда волны государственных преследователей докатились до стародубских беглецов, то многие из них ушли за польскую границу и поселились на острове Ветка, образуемом рукавом реки Сожи. Поселение стало быстро возвышаться и разрастаться: вокруг него также появилось более 14 многолюдных слобод.
Знаменитым местом старообрядчества конца XVII столетия был и Керженец, названный по одноимённой речке. Множество скитов было построено в чернораменских лесах. Здесь велась полемика по догматическим вопросам, к которой присушивался весь старообрядческий мир. Донские и Уральские казаки тоже оказались последовательными сторонниками древнего благочестия.
К концу XVII в. наметились основные направления в старообрядчестве. Впоследствии каждое из них будет иметь свои традиции и богатую историю.
