Стросон П.Ф "Значение и истина"

ВВЕДЕНИЕ

Стросон берет в качестве отправной точки наши привычные  и интуитивно очевидные представления  о мире, составляющие сердцевину того, что обычно называется здравым смыслом. Выявляя, так сказать, основные роды сущего, он тем самым достраивает  эти представления до некоторой  завершенной картины, и ориентиром ему в этом деле служит то, на какие  объекты и сущности мы можем ссылаться  при помощи выражений нашего языка, причем ссылаться таким образом, чтобы и говорящий, и слушающий  могли иметь в виду одно и то же. Такой способ употребления языковых выражений Стросон называет «идентифицирующей  референцией» (identifying reference), и это  понятие является ключевым в его  философии языка. Нужно отметить, что переводчики предложили иное выражение для этого понятия - «распознающее обозначение».

Среди всего существующего  в мире, считает Стросон, люди способны осуществлять идентифицирующую референцию к отдельным вещам, событиям, людям  и иным индивидуальным объектам. Эти  объекты он обозначает одним философским  термином «партикулярии» и противопоставляет  их универсалиям вроде качеств, чисел  и классов. Анализу партикулярий и их основных видов посвящена  первая часть «Индивидов». Этот анализ Стросон начинает с тел, или материальных вещей. Рассматривая разнообразные  способы идентификации вещей, используемые людьми в их вербальной коммуникации, британский философ стремится показать особую роль этого вида партикулярий. Во-первых, идентификация вещей была бы невозможна, если бы они не были связаны  между собой системой пространственных и временных отношений, причем устойчивость этой системы обеспечивается тем, что  некоторые вещи допускают многократную повторную идентификацию, а стало  быть, они обладают непрерывным существованием во времени и сохраняют свою самотождественность. Согласно Стросону, это служит важнейшим  доводом против скептицизма в  отношении внешних вещей. Во-вторых, через соотнесение  их с материальными телами люди способны идентифицировать и многие другие виды партикулярий, которые сами не имеют пространственно-временной локализации. К их числу Стросон относит «личные» партикулярии (ощущения, чувственные данные, ментальные состояния), а также процессы, события и теоретические объекты вроде элементарных частиц, атомов и т.п. Поэтому вещи являются базисными партикуляриями, но не в том смысле, что они обладают каким-то особым существованием или что все остальные сущности каким-то образом редуцируемы к ним, а в том смысле, что многие другие виды партикулярий находятся в «идентификационной зависимости» от них (в рассматриваемом переводе этот термин передан, соответственно, как «зависимость по распознаванию»).

Подробно анализируя «грамматический» критерий различения субъекта и предиката  и «категориальный» критерий различения референции и предикации, Стросон  показывает, что особенностью предикатных  выражений является их неполнота, или  незавершенность, т.е. не будучи дополненными, они, в отличие от субъектных выражений, не могут образовывать утверждения. Это находит отражение в том, как вводятся в суждение термины  партикулярий и универсалий. Так, термин может использоваться для идентифицирующей референции к партикулярии только в  том случае, если говорящему известно истинное эмпирическое суждение о существовании  только одной партикулярии, отвечающей определенной дескрипции, выражаемой этим термином, но данное суждение не утверждается, а лишь предполагается говорящим, будучи пресуппозицией того, что он утверждает. Когда же термин используется для  идентифицирующей референции к универсалии, ничего подобного не требуется, ибо  знание универсалии не содержит в  себе знания некоего эмпирического  факта, а подразумевает лишь знание языка. Хотя термины универсалий  не заключают в себе «весомости факта», было бы неправильно, считает Стросон, не признавать за ними той степени реальности, какую отводит им наш язык.

Итак, разделяя с другими  аналитическими метафизиками веру в  то, что единственный путь к реальности лежит через язык, Стросон построил свою онтологию на анализе обыденного языка, взятого в его деятельностно-функциональном измерении. Возможно, подход философа покажется неубедительным или неоправданным, но в любом случае знакомство с философией Стросона расширяет наши представления о языке, о соотношении языка и мира, о проблемах индивидуализации и о многом другом, что в ней обсуждается.

.

ГЛАВА 1 ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ ЗНАЧЕНИЯ И ИСТИНЫ

1.1 Идеи Стросона и Райл

В течение последней четверти нашего столетия Оксфорд занял, или  лучше сказать вновь занял  то положение, которое он занимал  шестьсот лет тому назад, - положение  крупнейшего центра философии в  Западном мире. В тот же самый  период предшественник Стросона на этой должности проф. Гилберт Райл был сердцем этого центра. Ему многим обязаны, а именно его проницательности, предприимчивости, его совершенно неавторитарному наставничеству; еще большим обязаны его философской плодовитости, яркости и оригинальности.

Для философов характерно то, что над своей собственной  деятельностью они размышляют в  том же духе, что и над объектами  этой деятельности; с философской  точки зрения исследуют природу, цели и методы философского исследования. Когда проф. Райл писал в такой  метафилософской манере, он иногда производил впечатление весьма строгого философа, роль которого заключается  в исправлении небрежных обыденных  рассуждении, в прояснении путаных  мыслей или в демонстрации правильных образцов для наших интеллектуальных усилий.

Проф. Райл выполнял свою долю этой необходимой критической работы. Однако когда мы рассматриваем его  философское творчество в целом, то получаем впечатление роскошного изобилия, а не аскетизма, тонкой проницательности, живой иллюстративности и увлеченности. Каждая исследуемая им тема получала прекрасное освещение благодаря  методу, органично соединявшему в  себе внимание к деталям, воображение, столкновение противоположных точек  зрения и обобщение. Интересовавшие его вопросы охватывают широкую  область, в том числе относятся  к философии значения и философии  сознания. Если бы я мог чему-то отдать предпочтение, то я выбрал бы его анализ мышления, о котором он уже много написал и еще напишет. Быть может, это наиболее тонкое и глубокое из всех его философских исследований. Как у немногих философов, у проф. Райла мысль и стиль ее выражения тесно связаны: образность и ироничность, острая полемичность, взвешенность и точность суждений - все это не просто декоративные украшения его аргументации, но элементы самой формы его мысли. Если бы потребовалось одним словом охарактеризовать его мышление и стиль изложения, то профессор Стросон уже дважды невольно произнес это слово - блеск. Его сочинения внесли блестящий и весомый вклад не только в философию, но и, что не менее важно, в английскую литературу.

Что значит для чего бы то ни было иметь значение - тем способом или в том смысле, в котором  имеют значение слова, предложения  или сигналы? Что значит для отдельного предложения иметь определенное значение или значения? Что значит для отдельной фразы или слова  определенное значение или значения? Все эти вопросы очевидным  образом связаны между собой. Любое общее истолкование значения (в подходящем смысле) должно согласоваться  с истолкованием значений отдельных  выражений. Кроме того, мы должны признать две взаимодополняющие истины: во-первых, значение предложения, в общем, некоторым  систематическим образом зависит  от значений входящих в него слов; во-вторых, конкретное значение некоторого слова  определяется его конкретным систематическим  вкладом в значения содержащих его предложений. Стросон не собирался отвечать на эти столь очевидно связанные вопросы. Это не задача для одной лекции и одного человека. Профессор хотел бы здесь обсудить определенный конфликт, едва заметный в современных подходах к решению этих вопросов. Его можно было бы назвать конфликтом между теоретиками коммуникации-интенции и теоретиками формальной семантики.

Согласно мнению первых, невозможно сформулировать адекватное истолкование понятия значения без ссылки на то, что говорящий обладает направленными  на слушателя интенциями определенного  сложного вида. Конкретные значения слов и предложений, без сомнения, в  значительной степени обусловлены  правилом или соглашением, однако общую  природу таких правил или соглашений в конечном счете можно понять только с помощью понятия коммуникации-интенции. Противоположная точка зрения, по крайней мере в своем негативном аспекте, состоит в том, что данная концепция либо просто извращает  подлинное положение вещей, либо ошибочно принимает случайное за существенное. Конечно, можно ожидать  определенной регулярности в отношениях между тем, что люди намереваются сообщить, высказывая определенные предложения, и тем, что эти предложения  конвенционально означают. Однако система  семантических и синтаксических правил, детерминирующих значения предложений, - система, в совершенном владении которой и заключается знание языка, вообще не является системой правил для коммуникации. Правила могут  быть использованы для этой цели, но это случайно для их существенного  характера. Вполне возможно, что кто-то полностью понимает язык, т. е. обладает совершенной лингвистической компетенцией, не имея ни малейшего представления  о его коммуникативной функции, если, конечно, обсуждаемый язык не включает в себя слов, прямо ссылающихся  на эту функцию. 

1.2 Столкновения правил  и функций

Столкновение по такому центральному для философии вопросу несет  в себе нечто гомеровское, в таком  столкновении должны участвовать боги и герои. Стросон может назвать по крайней мере, некоторых живых полководцев и доброжелательных духов: с одной стороны, скажем, Грайс, Остин и поздний Витгенштейн; с другой стороны - Хомский, Фреге и ранний Витгенштейн. 

Первые принадлежат к  теоретикам коммуникации-интенции. Их общую позицию наиболее простым  и понятным, хотя и не единственным, способом можно выразить так: общая  теория значения должна строится в  два шага. Сначала следует сформулировать и разъяснить исходное понятие коммуникации (или коммуникации-интенции) в таких  терминах, которые не опираются на понятие лингвистического значения, а затем показать, что второе понятие  может и должно быть разъяснено на основе первого 2. Для любого теоретика, следующего этим путем, фундаментальным  понятием теории значения является понятие  значения, которое говорящий или  использующий язык придает чему-то в процессе интенционального произнесения в конкретных обстоятельствах. Произнесение есть нечто произведенное или  совершенное говорящим, причем не обязательно  с помощью голоса, это может  быть жест, передвижение или расположение объектов определенным образом. То, что  произносящий подразумевает под  этим, конкретизируется в данном случае посредством конкретизации той  сложной интенции, с которой он произносит свое высказывание. Анализ такой интенции слишком сложен, чтобы  заниматься им здесь, поэтому Стросон ограничивается приблизительным описанием.

Одной из интенций говорящего может быть стремление убедить публику  в том, что он, говорящий, верит  в некоторое суждение, скажем, при  этом говорящий может не скрывать своей интенции и сделать так, чтобы публика о ней узнала. Или же у говорящего может быть интенция передать своей публике  мысль о том, что он, говорящий, хочет, чтобы слушатели осуществили  некоторое действие, скажем, р; при  этом он может не скрывать своей  интенции от слушателей. Если интенция говорящего выполняет еще некоторые  другие требования, то в этом случае можно сказать, что говорящий  что-то подразумевает под своим  высказыванием: в частности, в первом случае он в изъявительном наклонении подразумевает, что р; во втором случае в повелительном наклонении он подразумевает, что слушатели должны осуществить  действие а Грайс привел аргументы  в обоснование того, что при  достаточной внимательности и изощренности можно разработать такое понятие  коммуникации-интенции или, как он это называет, понятие значения говорящего, которое выдержит критику и не опирается на понятие лингвистического значения.

Теперь несколько слов о том, каким образом предполагается осуществлять анализ лингвистического значения на основе значения говорящего. Здесь Стросон опять-таки не вдается в детали, ибо они слишком сложны. Однако основная идея сравнительно проста. Мы вполне естественно привыкли думать о лингвистическом значении в терминах семантических и синтаксических правил и соглашений. И когда мы осознаем громадную сложность этих правил и соглашений, их способность, как подчеркивает современная лингвистика, генерировать бесконечное число предложений в данном языке, мы можем почувствовать себя бесконечно далеко от тех простых ситуаций коммуникации, о которых, естественно, думаем, когда пытаемся истолковать понятие значения говорящего, не обращаясь к понятию лингвистического значения. Однако правила и соглашения управляют человеческими действиями и целенаправленной человеческой активностью. Поэтому мы должны спросить себя, какие целенаправленные действия управляются этими соглашениями? Правилами для чего являются эти правила?

И очень простая мысль, лежащая в основе обсуждаемой  концепции, состоит в том, что  эти правила как раз и являются правилами для коммуникации, соблюдая которые говорящий может достигнуть своей цели, осуществить свою коммуникацию-интенцию. Именно это образует их существенную сторону. Иными словами, вовсе не счастливая случайность позволяет  использовать правила для этой цели, напротив, глубинную природу этих правил можно понять лишь в том случае, если рассматривать их как правила, служащие для коммуникации.

Эта простая мысль может  показаться в различных отношениях слишком простой. Ясно, что в процессе использования языка мы можем  сообщать очень сложные вещи, и  если мы должны рассматривать язык как, по сути дела, систему правил, способствующих осуществлению наших коммуникаций-интенций, и такой анализ не содержит в себе круга, то не должны ли мы приписать  самим себе чрезвычайно сложных  коммуникаций-интенций (или, по крайней  мере, стремлений) независимо от того, имеются ли в нашем распоряжении лингвистические средства для осуществления  этих стремлений? Не абсурд ли это? Кажется, что абсурд. Однако сама по себе программа анализа не приводит к нему. Программа лишь утверждает, что понятие соглашений коммуникации мы можем разъяснить на основе понятия доконвенциональной коммуникации как базисного уровня.

Если дано, что мы способны сделать это, то существует не один, а несколько способов использования  наших лингвистических способностей. И дело представляется таким образом, что мы можем объяснить понятие  конвенций коммуникации на основе понятия  доконвенциональной коммуникации. 

Мы можем, например, избрать  аналитико-генетический вариант. Допустим, говорящий успешно осуществляет доконвенциональиую коммуникацию с  данной аудиторией, высказывая х. Он обладает некоторой сложной интенцией  по отношению к аудитории, рассматриваемой  как коммуникация-интенция, и осуществляет эту интенцию посредством произнесения х. Предположим, что первичная интенция была такой, что, произнося х, говорящий  подразумевал, что р, и поскольку  он достиг успеха, аудитория именно так его и поняла. Если теперь та же самая проблема коммуникации встает еще раз перед тем же говорящим и той же аудиторией, то поскольку им известно, что, произнося  х, говорящий подразумевает, что  р, постольку у говорящего есть основания  опять произнести х, а у аудитории - истолковать это прежним образом. (Основанием является знание о том, что другой обладает тем знанием, которое имеется у первого). Таким  образом, легко видеть, как произнесение х можно обосновать как обозначающее, что р. Поскольку оно действует, оно получает обоснование, а затем  оно действует, поскольку имеет  обоснование. Легко также видеть, как от группы, состоящей из двух сторон, перейти к более широкой  группе. Мы можем перейти от доконвенционального  значения р произнесения х к конвенциональному  значению р произнесения х, но теперь уже в соответствии с конвенцией.

1.3 Конвенциональное значение

Такое объяснение конвенционального  значения на основе значения говорящего само по себе недостаточно, ибо оно  охватывает лишь тот случай, когда  произнесение не имеет структуры, т. е. его значение нельзя систематическим  образом вывести из значений его  частей. Однако для лингвистических  типов произнесения как раз характерно обладание структурой. Значение предложения  является синтаксической функцией значений его частей и их расположения. Однако не существует принципиальных причин, не позволяющих доконвенциональному  произнесению обладать определенной сложностью - той сложностью, которая дает возможность  говорящему, однажды достигшему успеха в коммуникации, повторить свой успех, воспроизведя одну часть своего первого  произнесения и изменяя его другую часть.

Тогда то, что он подразумевает  во втором случае, будет отчасти  похоже на то, что он подразумевал в  первом случае, а отчасти будет  отличаться. И если он во второй раз  достигнет успеха, то это откроет  путь к обоснованию рудиментарной  системы типичных произнесений, т. е. она станет конвенциональной в рамках некоторой группы.

Система конвенций может  быть модифицирована для удовлетворения таких потребностей, которые мы едва ли могли вообразить себе до появления  этой системы. А ее модификация и  обогащение, в свою очередь, создают  возможность появления таких  мыслей, которых мы не смогли бы понять без подобного обогащения. На этом пути мы можем представить набросок альтернативного развития. Исходные коммуникации-интенции и успехи в  коммуникации дают толчок к возникновению  ограниченной конвенциональной системы  значений, которая создает возможность  своего собственного обогащения и развития, что, в свою очередь, содействует  расширению мышления и коммуникации, которые начинают предъявлять новые требования к ресурсам языка, удовлетворяющим эти требования. Во всем этом присутствует, конечно, некий элемент мистики, однако это вообще характерно для интеллектуального и социального творчества человека. 
Все сказанное выше представляет собой самый приблизительный набросок некоторых характерных особенностей коммуникативно-интенциональной теории значения и намек на то, каким образом она могла бы ответить на тот очевидный упрек, что некоторые коммуникации-интенции уже предполагают существование языка. В моем изложении опущены некоторые тонкие нюансы, однако, я надеюсь, оно послужит достаточной основой для представления противоположных точек зрения, которые мне хотелось бы осветить. 

ГЛАВА 2 ПОНЯТИЕ УСЛОВИЙ  ИСТИНЫ И КОММУНИКАЦИИ

2.1Понятие противоположной  концепции

Перейдем теперь к противоположной концепции, которую до сих пор профессор Стросон характеризовал только в ее негативном аспекте. Конечно, сторонники этой концепции разделяют некоторые фундаментальные положения своих оппонентов. И те, и другие согласны относительно того, что значения предложений языка в значительной мере детерминированы семантическими и синтаксическими правилами или соглашениями этого языка. И те, и другие признают, что члены любой группы или сообщества людей, которые знают некоторый язык и обладают общей лингвистической компетенцией, имеют в своем распоряжении более или менее мощное средство коммуникации и благодаря этому способны влиять на убеждения, предрасположенности и поведение друг друга. И те, и другие согласны, что эти средства последовательно используются совершенно конвенциональным образом, так что люди, желающие общаться посредством речи, так или иначе вынуждены обращаться к конвенциональным значениям произносимых ими предложений. Представители этих концепций начинают расходиться только при рассмотрении отношений между правилами языка, детерминирующими значение, и функцией коммуникации: одни настаивают на том, что общая природа этих правил может быть понята только благодаря ссылке на эту функцию, другие (по-видимому) отрицают это.

Отрицание, естественно, приводит к вопросу: каков же общий характер тех правил, которыми, в некотором  смысле, должен овладеть каждый, кто  говорит на данном языке и понимает его? Отвергаемый ответ обосновывает их общий характер с помощью социальной функции коммуникации, т.е. передачи убеждений, желаний или инструкций. Если этот ответ не принимается, должен быть предложен другой. Поэтому мы вновь спрашиваем: каков общий характер этих значение правил?

Мне представляется, что существует лишь один ответ, который был основательно разработан и заслуживает серьезного рассмотрения в качестве возможной  альтернативы концепции теоретиков коммуникации. Это ответ, опирающийся  на понятие условий истинности. Мысль  о том, что смысл предложения  детерминирован условиями его истинности, можно найти у Фреге и раннего  Витгенштейна, и мы вновь обнаруживаем ее у многих последующих авторов. В качестве примера Стросон берет недавнюю статью проф. Дэвидсона. Дэвидсон совершенно справедливо обращает внимание на то, что адекватное понимание означивающих правил языка L будет показывать, каким образом значения предложений зависят от значений слов в языке L. И теория значения для L, говорит он, сможет сделать это, если она содержит рекурсивное определение понятия истины в L. "Очевидная связь", продолжает он, между таким определением истины и понятием значения такова: "определение задает необходимые и достаточные условия истинности каждого предложения, а задание условий истинности есть способ задания значения предложения. Знать семантическое понятие истины для некоторого языка есть то же самое, что знать, что значит для предложения - любого предложения - быть истинным, а это равносильно, в любом нормальном смысле этого слова, пониманию языка" 3.

В цитированной статье Дэвидсон ставит узкую задачу. Однако эта  задача включается в более общую  идею, говорящую о том, что синтаксические и семантические правила совместно  детерминируют значения всех предложений  языка посредством детерминации условий их истинности. 

Теперь, если мы хотим обнаружить корень проблемы, выделить решающий вопрос, мне кажется важным хотя бы на первое время оставить в стороне один класс возражений против такой концепции  значения. Я говорю об одном классе возражений, однако этот класс допускает  разделение на подклассы. Так, можно  указать на то, что существуют некоторые  виды предложений, например, повелительные, вопросительные, к которым понятие  условий истинности кажется неприменимым, поскольку конвенциональное произнесение таких предложений не означает высказывания чего-то истинного или ложного. Можно  опять-таки указать на то, что даже те предложения, к которым понятие  условий истинности кажется применимым, могут включать в себя выражения, вносящие некоторое изменение в  их конвенциональное значение, однако это изменение нельзя объяснить  посредством их условий истинности. Сравни, например, предложение "К  счастью, Сократ умер" с предложением "К несчастью, Сократ умер". Сравни предложение формы "р и q" с  соответствующим предложением формы "р, но q". Ясно, что значения членов каждой из этих пар предложений различны, однако далеко не ясно, чем отличаются условияих истинности. И эту проблему порождают не одно или два выражения.

Ясно, что обе общие  теории значения и общая семантическая  теория для конкретного языка  должны иметь средства преодоления  указанных трудностей. Но все-таки их можно считать второстепенными. Теоретики коммуникации сами 4неявно соглашаются с тем, что почти  во всех предложениях существует субстанциальное  ядро значения, которое может быть эксплицировано либо в терминах условий  истинности, либо с помощью некоторого близкого понятия, производного по отношению  к понятию условий истинности. Для предложений-предписаний, например, это будет понятие условий  согласия, а для предложений-приказаний - понятие условий выполнимости. Следовательно, если мы считаем, что  какое-то истолкование может быть дано самому понятию условий истинности - истолкование, которое действительно не зависит от ссылки на коммуникацию-интенцию, то вполне разумно предполагать, что большая часть проблем общей теории значения может быть решена без такой ссылки. По тем же самым причинам мы можем считать, что большая часть конкретной теории значения для конкретного языка L может быть сформулирована без какой бы то ни было ссылки на коммуникацию-интенцию. Ее можно построить, систематически устанавливая синтаксические и семантические правила, детерминирующие условия истинности для предложений языка L.

Конечно, как уже было отмечено, кое-что все-таки нужно добавить и к нашей общей теории, и  к нашим конкретным теориям. Так, к конкретной теории нужно добавить истолкование тех трансформаций, которые  предложения с условиями истинности преобразуют в предложения с  условиями согласия или выполнимости. А общая теория должна будет сказать, что собой представляют такие  производные предложения в общем. Однако все это, хотя и значительно  увеличивает количество предложений, само по себе немного добавляет и  к общей, и к частной теории. Будут необходимы и иные дополнения в связи в упомянутыми мною другими возражениями. Но, воодушевленный своим предполагаемым успехом, теоретик может рассчитывать справиться с  некоторыми из этих дополнений, не обращаясь  к коммуникации-интенции. В приступе великодушия он может уступить права  на небольшой участок фактической  территории теоретической семантики  теоретику коммуникации-интенции, не вытесняя последнего в гораздо менее  привлекательную область, называемую теоретической прагматикой.

2.2 Функции коммуникации  и понятие условий

Это простой вопрос о том, можно ли само понятие условий  истинности объяснить или понять без апелляции к функции коммуникации. Требуется небольшое разъяснение, прежде чем профессор Стросон обратиться к непосредственному анализу этого вопроса. Стросон свободно пользовался выражением "условия истинности предложений" и говорил об этих условиях как детерминированных семантическими и синтаксическими правилами языка, которому принадлежат предложения.

В таком контексте мы, естественно, понимаем слово "предложение" как "типовое предложение. (Говоря так, я имею в виду, что существует только одно предложение русского 5 языка "Я чувствую трепет" или  только одно предложение "Вчера ей исполнилось шестнадцать лет", которые могут быть произнесены  в бесконечном числе случаев  различными людьми и в разных обстоятельствах). Для многих типовых предложений, в частности для упомянутых выше, вопрос о том, являются ли они как  предложения истинными или ложными, не может быть поставлен, ибо это  не инвариантные типовые предложения, которые естественно называть истинными  или ложными, а нечто изменчивое, что люди произносят в разнообразных  конкретных случаях для выражения  суждений. Но если понятие истинностной оценки в общем неприменимо к  типовым предложениям, то как может  быть применимо к ним понятие  условий истинности?

Мы же предполагаем, что  условия истинности - это и есть те условия, при которых предложение истинно! Однако это затруднение очень легко разрешается. Нужно лишь указать, что для многих типовых предложений - быть может, для большинства, произносимых в обыденных разговорах, утверждение об условиях истинности может и должно быть систематически релятивизировано относительно контекстуальных условий произнесения. Тогда общее утверждение об условиях истинности такого предложения будет не утверждением об условиях, при которых данное предложение истинно, а общим утверждением о типе условий, при которых различные конкретные произнесения его дадут различные конкретные истины. Существуют также и другие, более или менее эквивалентные, хотя и менее естественные способы разрешения этого затруднения. Теперь, наконец, мы обращаемся к центральному вопросу. Для теоретиков формальной семантики, как я их называю, основная тяжесть как общей теории значения, так и частных семантических теорий ложится на понятие условий истинности и, следовательно, на само понятие истины. Оставим его в покое. Однако мы не можем считать, что у нас имеется адекватное общее понимание понятия значения, если у нас нет адекватного общего понимания понятия истины. 

2.3 Понятие истины

Здесь имеется один ход  мысли, который способен полностью  разрушить все надежды на достижение адекватного понимания, и если Стросон не ошибается, он вызывает определенные симпатии у некоторых теоретиков формальной семантики. Это попытка ответить на требование общей экспликации понятия истины, возвращая нас назад, к концепции истины в данном языке L в стиле Тарского - концепции, которая достигает ясности и точности благодаря рекурсивному определению правил, детерминирующих условия истинности для предложений L. Однако это означает полный отказ от рассмотрения общей философской проблемы. Соглашаясь с общим утверждением о том, что значения предложений некоторого языка полностью или в значительной степени детерминированы правилами, задающими условия истинности, мы затем ставим общий вопрос о том, что собой представляют условия истинности или условиями чего они являются? И мы говорим, что понятие истины для данного языка определяется посредством правил, детерминирующих условия истинности предложений этого языка. 
Очевидно, мы не можем этим удовлетвориться. Поэтому мы вновь обращаемся к нашему общему вопросу об истине. И сразу же чувствуем некоторое смущение, ибо мы привыкли думать, что об истине вообще можно сказать очень мало. Но посмотрим, что можно сделать с этим малым. Есть один способ сказать об истине нечто бесспорное и достаточно общее. Тот, кто высказывает некоторое утверждение, высказывает истину тогда и только тогда, когда вещи, о которых идет речь, таковы, как о них говорится, или несколько иначе: тот, кто высказывает некоторое предположение, выражает истинное предположение тогда и только тогда, когда вещи таковы, как говорится о них в предположении.

Теперь эти простые  и безопасные замечания соединим с общепринятыми идеями относительно значения и условий истинности. Тогда  мы сразу же получаем: значение предложения  детерминируется теми правилами, которые  устанавливают, какими должны быть вещи с точки зрения того, кто произносит предложение; какие положения вещей  предполагает тот, кто высказывает  предположение. Затем, вспомнив о том, что эти правила релятивизированы относительно контекстуальных условий, мы можем перефразировать это  следующим образом: значение предложения  детерминировано правилами, которые  устанавливают, какое утверждение  делает тот, кто высказывает это  предложение в данных условиях, или  какое предположение делает тот, кто в данных условиях высказывает это предложение, и так далее.

Таким образом, благодаря  понятию истины, мы возвращаемся к  понятию содержатся таких речевых  актов, как утверждение, предположение  и тому подобное. И здесь теоретик коммуникации-интенции получает свой шанс. Безнадежно, говорит он, пытаться определить понятие содержания таких  речевых актов, не обратив никакого внимания на понятия самих этих речевых  актов. Разумно считать, что суждение или утверждение занимают центральное  положение во всех речевых актах, в которых высказывается в  том или ином модусе нечто истинное или ложное. (Стремясь к определенности, мы ценим рассуждения главным образом потому, что ценим информацию.) И мы не можем, настаивает теоретик, объяснить понятие суждения или утверждения, не прибегая к помощи интенции, направленной на слушателя.