Феномен идентичности России: угрозы и перспективы как цивилизации
МИНОБРНАУКИ РОССИИ
Федеральное государственное автономное образовательное
учреждение высшего
«Южный федеральный
Отделение «Регионоведение»
Куканова Вероника Владимировна
Феномен идентичности России: угрозы и перспективы как цивилизации
КУРСОВАЯ РАБОТА
студентка 2 курса 1 группы
по направлению 032000 – Зарубежное регионоведение
(Евразийские исследования)
Научный руководитель –
Добаев Игорь Прокопьевич
Ростов-на-Дону - 2013
Оглавление
Введение 2
Идентичность России 5
Россия как европейская страна 7
Россия как цивилизация 11
Взгляд на Россию со стороны евразийства 14
Жизнеспособность России как цивилизации 19
Угрозы на пути формирования России как цивилизации 22
В глобальном «интерьере» 26
«Концепция-2020» 28
Заключение 31
Список литературы 33
«От края до края своих равнин, от берега до берега морей, Россия внемлет всемогущему голосу Бога, который обращается к человеку, возгордившемуся великолепием жалких своих городов. <...> Удивительно, как мощно одарены нации от природы: на протяжении более чем столетия благовоспитанные русские - знать, ученые, власти предержащие - только тем и занимались, что клянчили идеи и искали образцы для подражания во всех обществах Европы. И что же? Смешная фантазия государей и придворных не помешала русскому народу остаться самобытным».
Астольф де Кюстин
Введение
Что есть Россия? Это действительно
сложный вопрос, на который вряд
ли возможен однозначный ответ. Подобный
вопрос, особенно в эпоху перемен,
предполагает непростую формулу
ответа. Тем более что исторический
опыт свидетельствует о различных
ипостасях и версиях Руси, России,
о сосуществовании
Причем не только в историческом,
диахронном русле, считая от мозаики
Киевской Руси и региона Ордынского
улуса, Московского царства и
Российской империи до России-СССР
и России-РФ. Но также в географическом,
пространственном прочтении данной
темы: северо-восточной Московии, обширной
северо-западной Новгородской и Псковской
республик, южно-западнорусского
Поиск содержательного, полноценного ответа на вопрос о культурно-исторической сущности российского общественного организма, обладающего колоссальной, однако не простой для освоения территорией, специфическим миропониманием и реализующего собственную формулу миростроительства, отчасти напоминает юридическое расследование, в ходе которого фиксируются не только внешние признаки ситуации, но и внутренние, психологические мотивы поступков.
Так же в ходе социального,
исторического
Выраженным признаком российского бытия является, пожалуй, его пограничность, прочерченная линиями старых и новых трансграничных и межцивилизационных трактов. Территория России последовательно очерчивалась и прирастала в соответствии с географией «путепроводов» своего времени. Ее внешние рубежи обрамлены пунктирами значимых торговых маршрутов - начиная со знаменитого днепровского западного пути «из варяг в греки», но также волжского «к персам», а порою дальше, по следам странствий, скажем, Афанасия Никитина. Южная граница - это фактически линия Великого шелкового пути. На севере же, вдоль Ледовитого океана, проходил «соболиный тракт», уходивший за Урал, в Мангазею и далее чуть ли не к водам Великого океана.
Преодолев в конце концов пределы Евразии, российская государственность в весьма своеобразном обличье (напоминавшем отчасти матрицу Ост- и Вест-Индских компаний) вышла на просторы третьего континента. Иными словами, обустроив контур даже не евразийской, а уникальной триконтинентальной державы.
Рассуждая о пространственных измерениях российской государственности, мы порою забываем, что Россия исторически не только евразийское пространство, она шире. Это был прообраз уникальной трансконтинентальной страны, раскинувшейся в один из периодов своей истории не на двух, но на трех континентах, включив тихоокеанские острова, Аляску и часть Калифорнии
И всё-таки: что же такое Россия? Она - не Азия и не Европа, не Евразия и не Азиопа. И не наследница Византии. Все это внешние обличья, не открывающие внутреннюю, прикровенную суть культурно-исторического пространства. Россия также не моноэтническое государство и не просто пограничная территория христианской культуры.
Мыслилась она своими идеологами и метафизиками как «особое место», средоточие «остатка» верных, которые хранят истину в мире, заливаемом водами нового потопа, и являются новой общностью: именно в этом смысле - Третьим Римом, где, кстати, русские - не этнос, а «ромеи», а Русское царство - царство Ромейское.
Подобные культурно-
На протяжении длительного периода подобные умонастроения - подчас в весьма различных обличьях - питали Россию, являясь подспудной движущей силой как внутренней, так и внешней экспансии.
Предельность и напряжение, наличествующие в ощущении метаисторической роли, предопределили широкий спектр претензий на универсальную, державную роль и на глобальное присутствие.
Приходится, однако, еще раз
подчеркнуть: подобное самосознание народа
и власти, самоопределение и
Идентичность России
Россия — одна из тех стран, которая в последние столетия развивалась в соответствии с ориентациями европеизма. Но в этой культуре европеизм был не единственным, а лишь поздним ее уровнем, ставшим сознанием России. Бессознательное же России сформировано византийскими и еще более древними — восточными традициями. Россия демонстрировала себя на уровне сознания западной державой, о чем свидетельствовал, например, проект создания Священного Союза Александра I, утверждающего единство европейского христианского мира, но на уровне подсознания она представляла собой более сложный цивилизационный организм.
Когда предшественник О.Шпенглера — Н.Данилевский формулировал, что в своих взаимоотношениях с Россией Запад никогда не доверял России в силу ее сохраняющейся самостоятельности, то он не учитывал еще одного аспекта, способного быть аргументом в пользу такого утверждения. Стараясь сохранить свою самостоятельность, Запад исключал возвращение в восточный мир, в безличную стихию, и растворение в этой стихи. В соответствии с этим комплексом он не доверял и не мог доверять России полностью потому, что Россия продолжает оставаться двуликим Янусом. В иных суждениях она предстает синонимом Востока. Этому удивляться не приходится, поскольку населяющие ее народы исповедуют ислам. А следовательно, в противостоянии Запада и Востока Россия воспринималась слабым звеном. Растворение Запада в восточном мире, о возможности чего пишет К.Ясперс, могло начаться именно с России. В этом и скрывается причина некоторого недоверия Запада по отношению к России. Россия воспринималась проблемой именно с этой точки зрения.
Теперь перейдем к рассмотрению идентичности современной России. Предварительное разбирательство того, что следует понимать под термином «Запад», снабдило нас надежным инструментарием, позволяющим определить, что мы понимаем под «Россией». И после этого можно уже вполне корректно и обоснованно описать соотношение и того и другого в настоящем и вероятном будущем. Существует два принципиально различных понимания современной России (впрочем, это можно сказать и о царской романовской, где велись оживленные споры по тому же поводу). Россию можно понимать либо как страну, либо как самостоятельную цивилизацию. В зависимости от принятого решения, как мы понимаем Россию, будет определяться и структура наших отношений с Западом.
Россия как европейская страна
Если Россия — страна, то ее следует соотнести с другими странами, например, такими как Франция, Германия, Англия или США. Следовательно, ее придется отнести к Европе (по частичному географическому расположению, преобладанию христианства и индоевропейскому происхождению доминирующих славянских этносов — в первую очередь, великороссов) и соответственно к «Западу». Многие считают Россию европейской державой. Такое мнение преобладает:
- у романовской аристократии,
- у русских западников и
- у современной российской политической элиты.
Из уст Путина и Медведева мы неоднократно слышали высказывания о том, что «Россия — европейская страна». Если встать на эту позицию, то надо почти сразу признать, что Россия — «плохая, а то и вовсе ужасная европейская страна», так как она явно выпадает из того, что принято считать нормативным образцом западной цивилизации. Ценностная, социальная, политическая, культурная и психологическая идентичность России настолько отличается от европейского и американского общества, что сразу же возникает сомнение в ее принадлежности к Западу. Самый главный критерий при этом — природа российской модернизации. При ее рассмотрении мы явно видим все признаки экзогенности, то есть внешнего происхождения модернизационного импульса, который не вызревал внутри самого общества, но искусственно и насильственно (авторитарно или тоталитарно) навязывался сверху тиранической властью деспота (Петр Великий) или экстремистскими фанатиками (большевики). В России не вызревали и не вызрели:
- ни капитализм,
- ни индивидуализм,
- ни демократия,
- ни рационализм,
- ни личная ответственность,
- ни правовое самосознание,
- ни гражданское общество.
Напротив, преобладали и преобладают до сих пор установки традиционного общества:
- патернализм,
- коллективизм,
- иерархичность,
- отношение к государству и обществу как к семье,
- превосходство морали над правом, этического мышления над рациональным и т.д.
Кроме того, Россия впитывала многие европейские черты — как ценностные, так и технологические, но адаптировала их к своему собственному укладу и заставляла служить своим интересам и своим ценностям. Россия активно черпала у Запада различные элементы, но им упорно не становилась. Отсюда — крайнее раздражение людей Запада (и особенно русских западников) в отношении России, которая представляется им зловещей и агрессивной «карикатурой на Европу», имитирующей ее внешние формы, но вкладывающей в них свое исконно русское содержание. Россия отличается не просто от какой-либо европейской страны, подобно тому, как и те различаются между собой. При пересечении российских границ меняется сам культурный дух, мы переходим из одного культурно-исторического типа к другому. Россия отлична именно от Европы, от Запада всего целиком. Если же настаивать, что Россия все-таки — это часть Запада и европейская страна, то можно сделать два вывода. Либо Россию надо фундаментально реформировать в западном ключе (чего пока никому не удавалось довести до конца), либо Россия представляет собой какой-то иной Запад, «другую Европу». Первый случай наиболее частый. Но то упорство, с которым русский народ и русское общество отказываются от глубинной вестернизации (лишь имитируя ее внешне), саботируют принятие европейских ценностей (подделывая их под особый национальный лад), отыскивают в самом западном обществе экстравагантные сценарии, позволяющие ускользнуть или размыть строгий императив чисто западных ценностей и установок (что очевидно и в царский, и — особенно — в советский период), заставляет полагать, что превращение русских в европейцев дело совершенно безнадежное. И Россия так и останется лишь «недо-Западом», «Западом второго сорта» — не в силах впитать по-настоящему сущность западной идентичности. Второй случай, когда речь идет о том, что Россия — это Запад, но другой, не менее сложен. Во-первых, даже если сами русские считают себя «Западом», но только особым — например, православным, поствизантийским, славянским и т.д., европейцы никогда не признавали и не признают этого, считая такую претензию «высокомерной и бездоказательной амбициозностью». Попытки настаивать на ней только усилят напряженность и вызовут ответную реакцию. Если Россия — это Запад, причем настаивающий на том, что его надо принимать и признавать таким, каков он есть, само понятие «Запад», острота его исторического, геополитического, технологического и культурного вектора, размывается, рассеивается и рушится. Если Россия часть Запада, то Запад больше не Запад, а не пойми что.
И наконец, обе позиции, педалирующие, что Россия — европейская страна, усугубляют свою противоречивость твердым осознанием того, что у России есть свои собственные интересы, которые всегда или почти всегда входят в противоречие с интересами стран Запада. Независимость и свобода Родины всегда была для русских наивысшей ценностью, и это явное и устойчивое расхождение интересов заставляло ставить под сомнение общность ценностей и принадлежность к единой цивилизации. Это не главный аргумент, так как и между европейскими державами были глубокие противоречия, но в сочетании с двумя вышеприведенными соображениями это создавало благоприятный фон для закономерных сомнений в гипотезе о принадлежности России к Западу. Лишь позиция крайних западников более или менее состоятельна — правда, с чисто теоретической, абстрактной точки зрения. Они утверждают, что Россия — это «полное уродство», которое должно быть насильственно превращено в часть Запада путем искоренения всякой самобытности, отказа от собственных интересов, введением внешнего управления и сменой этносоциального состава населения. Чтобы Россия могла стать полноценной европейской страной, ее надо предварительно уничтожить до основания. Но даже радикальный эксперимент большевиков не справился с этой задачей, и Россия со всеми своими особенностями возродилась из пепла. Тем более не удалось это либерал-реформаторам и олигархам 1990-х.
Однако убежденность в том, что Россия — европейская страна, до сих пор присуща правящему классу России. И недаром именно правящий класс всегда был источником модернизации и вестернизации русского общества. Пушкин справедливо замечал, что «в России правительство — единственный европеец».
Россия как цивилизация
Другой взгляд на Россию определяет ее как самостоятельную цивилизацию. Сергей Кара-Мурза в своей статье «Жизнеспособность России как цивилизации»1 под Россией понимает большую и устойчивую (долговременную) систему, собравшую на общей мировоззренческой и социальной матрице большое число культурных и этнических общностей вокруг общего (системообразующего) ядра – русского народа и русской культуры.
Позиция осознания России как цивилизации была свойственна поздним славянофилам (Леонтьев, Данилевский), русским евразийцам, младороссам, национал-большевикам (Устрялов, сменовеховцы). По их мнению, Россия предстает как явление, которое следует сравнивать не с отдельной европейской страной, но с Европой в целом, с исламским миром, с индусской или китайской цивилизацией. Данилевский называл это «культурно-историческим типом». Можно говорить о «славяно-православной» или русской цивилизации. Еще точнее выражение Россия-Евразия, которое ввели в оборот первые евразийцы (Н. Трубецкой, П. Савицкий, Г. Вернадский, Н. Алексеев, П. Сувчинский, В. Ильин и т.д.). Такое написание подчеркивает, что речь идет не о стране, не о простом государственном образовании, но о цивилизационном единстве, о государстве-мире.
Наличие европейских и азиатских черт в России как цивилизации не должно приводить к поспешному выводу, будто речь идет о механическом сложении заимствований с Запада и Востока. Термин «Евразия» указывает: это нечто третье, цивилизация особого типа, сопоставимая по масштабу и оригинальности, но отличная по ценностному содержанию от цивилизаций и Востока, и Запада.
Если принять утверждение,
что Россия есть цивилизация, все
становится на свои места — и
в эпоху Московского царства,
и в санкт-петербургский
Россия-Евразия (=особая цивилизация) обладала и своими самобытными ценностями и своими интересами. Ценности относились к традиционному обществу, с акцентом на православной вере и специфическом русском мессианстве.
На политические и социальные устои существенное влияние оказала имперская идея Чингисхана и централизированное устройство монгольской орды. Естественное развитие этого комплекса не требовало модернизации и не несло в себе предпосылок появления тех идей, принципов и тенденций, положенных в основу Нового времени в Европе. Но наличие на Западе активной и агрессивной колонизаторской силы, навязчиво пытающийся продвинуть на Восток не только свои интересы, но и свои ценности, заставляло Россию периодически вставать на путь частичной и оборонительной модернизации (и вестернизации). Эта модернизация была экзогенной, но не колониальной. Ее частичный, гибридный характер и ответственен за ту карикатурность России, которой возмущались русские западники, начиная с Чаадаева, но которую, со своей стороны, порицали и русские славянофилы (Хомяков, Кириеевский, братья Аксаковы и т.д.).
В этом случае русская история
предстает как циклическая
Россия не часть Запада и не часть Востока. Это цивилизация сама по себе. И сохранение такой свободы, независимости и самобытности перед лицом других цивилизаций — как с Запада, так и с Востока, составляет вектор русской истории.
Взгляд на Россию со стороны евразийства
Стоит заметить, что у сторонников евразийства несколько другое мнение об идентичности России. То, что она представляет собою часть Востока, превосходно покажут философы и историки-евразийцы (Г.Вернадский, Н.Трубецкой, Л.Карсавин, П.Савицкий, Г.Флоровский, А.Карташев). Пожалуй, мысль, в соответствии с которой судьба России связана не с Западом, а с Востоком, они довели до крайнего выражения. Так, Г.Вернадский показал, что исторический процесс стихиен. Он приводится в движение глубоко заложенными в нем и не зависящими от воли людей силами. Эти силы Л.Гумилев потом назовет пассионарностью. На территории Евразии развитие этой стихии имело несколько циклов.2 В основе каждого такого цикла оказывается очередная попытка вызвать к жизни государство, способное объединять многие этносы и народы, достичь единства евразийского мира. Первая такая попытка связана с возникновением скифской империи, в составе которой были и славяне. За ней следовали гуннская и монгольская империи, куда тоже входили славяне. Четвертая попытка достичь единства евразийского мира связана с историей российской империи, сохраняющей связи с Востоком и включающей в себя множество этносов, не имеющих отношения к христианскому миру.
Теория евразийцев — это важная веха в познании цивилизационной идентичности. Она свидетельствует о стремлении утвердить русскими не только свою самость, но и оппозиционность по отношению к Западу. Эта оппозиционность подчеркивалась близостью России к Азии. Так, евразийцы жестко формулировали: «Мы должны осознать себя евразийцами, чтобы осознать себя русскими. Сбросив татарское иго, мы должны сбросить и европейское иго».3
Здесь важно констатировать, что в истории отечественной мысли у евразийцев были предшественники. Ведь это не евразийцы, а еще Ф.Достоевский сформулировал: «Русский не только европеец, но и азиат». Если уж цитировать пророка, то, может быть, стоит обратить внимание на следующую сказанную им фразу: «В грядущих судьбах наших, может быть, Азия-то и есть наш главный исход».4 Стремясь объяснить этот, столь странный для ХIХ в. вывод, Ф.Достоевский его прояснял: «Это стыд, что нас Европа сочтет азиатами, преследует нас уж чуть не два века. Но особенно этот стыд усилился в нас в нынешнем девятнадцатом веке… Этот ошибочный стыд наш, этот ошибочный наш взгляд на себя единственно как только на европейцев, а не азиатов (каковыми мы никогда не переставали пребывать), — этот стыд и этот ошибочный взгляд дорого, очень дорого стоили нам в эти два века, и мы поплатились за него и утратою духовной самостоятельности нашей, и неудачной европейской политикой нашей, и, наконец, деньгами, деньгами, которых бог знает сколько ушло у нас на то, чтобы доказать Европе, что мы только европейцы, а не азиаты».5
Таким образом, можно констатировать, что сформулирована идея, которую евразийцы и подхватят. «А между тем Азия — да ведь это и впрямь может быть наш исход в нашем будущем, — опять восклицаю это. И если бы совершилось у нас хоть отчасти усвоение этой идеи — о, какой бы корень был тогда оздоровлен! Азия, азиатская наша Россия, — ведь это тоже наш больной корень, который не то что освежить, а совсем воскресить и пересоздать надо! Принцип, новый принцип, новый взгляд на дело — вот что необходимо».6
Из сказанного следует: евразийцы вышли из «Дневника писателя» Ф.Достоевского. Так, например, Н.Трубецкой доказывал, что российская государственность складывалась под сильным давлением государственности, созданной Чингисханом. Это не было лишь внешним усвоением, оно было преображено собственными, и прежде всего ассимилированными византийскими традициями. Татарская государственная идея была трансформирована: «Потускневшие и выветрившиеся в процессе своего реального воплощения, но все еще сквозящие за монгольской государственностью, идеи Чингисхана вновь ожили, но уже в совершенно новой, неузнаваемой форме, получив христианско-византийское объяснение. В эти идеи русское сознание вложило всю силу того религиозного горения и национального самоутверждения, которыми отличалась духовная жизнь той эпохи; благодаря этому идея получила небывалую яркость и новизну и в таком виде стала русской».7
Евразийцы обратили внимание на то, что в ситуации, когда русские могли раствориться в империи Чингисхана и потерять самостоятельность, они тем не менее не ассимилировались, не отатарились, не утратили своей самобытности. Более того, московские цари оказались последователями Чингисхана. Н.Трубецкой пишет: «Если из всех отдельных правителей обособившихся провинций монгольской империи только московские цари стали притязать на овладение всей территории некогда объединенной Чингисханом Евразии, если у одних этих московских царей оказалась не только внешняя, но и внутренняя сила для реального осуществления этого притязания и если, присваивая себе наследие Чингисхана, Россия, тем не менее, не утратила своей национальной индивидуальности, а, наоборот, утвердила ее, — то произошло это потому, что благодаря вышеописанному психологическому процессу только в одной России и идеи Чингисхана религиозно переродились и предстали в одновременной и подлинно специфически-русской форме. Именно сила горения русского религиозно-национального чувства переплавила северо-западный улус монгольской монархии в московское царство, в котором монгольский хан оказался замененным православным русским царем».
Вот в этой силе горения
религиозно-национального
Так ли это? Несмотря на невладение для интерпретации феномена духовного горения специальной терминологией, евразийцы все же это явление констатировали. Так, когда Н.Трубецкой говорит о горении религиозно-национального чувства, то, по существу, он имеет в виду тот же самый феномен пассионарности, не называя его термином, используемым Л.Гумилевым. Но именно это горение духа и способствовало тому, что уже не русские ходили на поклон к татарам, а сами татары приходили служить к русским князьям. Россия стала преемницей татарской государственности, способной объединять разные народы, в силу именно пассионарного подъема.
Вот почему русских часто называют скифами. Вот почему французские критики обнаружили в романе Л.Толстого скифство. И чем дальше, тем больше. Скифство переставало быть на положении бессознательного. Удивляться тут не приходится. Г.Вернадский констатирует в славянском этносе наличие иранской (скифской) крови. «Историческая подпочва русского государства создана была скифами».9 Тема скифства России приобретает особую значимость в связи с мыслью К.Ясперса по поводу того, что разгадка настоящего и будущего связана с тем, что произошло в доистории, в доосевое время. Это то, что мы и называем коллективным бессознательным.
Однако любопытно, что
чем больше начинает привлекать Восток,
тем очевидней оказывается
Жизнеспособность России как цивилизации
В трудах Данилевского, Шпенглера, Тойнби и Сорокина были предложены признаки и критерии для выделения и различения «локальных» цивилизаций. Сложился цивилизационный подход к взгляду на историю. Из него исходили философы и политики, даже исповедуя более абстрактные формационные подходы (это видно в трудах самого Маркса). Изучение истории, развития и актуального состояния стран в рамках цивилизационного подхода стало частью рационального, в том числе научного, знания.
Государственная власть вырабатывает доктрину своей политики и принимает стратегические решения исходя из цивилизационных представлений о своей стране. В Средние века эти представления выражались на языке религии, в Новое время были выработаны светские понятия – культура и цивилизация, нация и национальная идея, геополитика.