Ирина Эланс

Автор который поможет с любыми образовательными и учебными заданиями

Феномен самиздата

Студент:

Руководитель: Андреева О.В.

Москва

2009

Оглавление

Введение ………………………………………………………......3

Глава 1. Феномен самиздата …………………………………......6

1.1. Определение самиздата ……………………………....6

1.2. Распространение самиздата …………………….........7

1.3. История и предыстория самиздата …………………11

Глава 2. Устный самиздат …………………………………….....12

Глава 3. Самиздат 1960-х-1970-х. Первые периодические издания.....17

3.1. Оттепель ...…………………………………………………...17

3.2. Литературная периодика самиздата ………………………..20

3.3. Правозащитный самиздат 1960-х – 1970-х гг. ……………..23

3.4. Хроника текущих событий ………………………………….26

Глава 4. Самиздат в 1970-х – 1980-х гг. ………………………………....29

4.1. Литература самиздата …….……….………………………...29

4.2. Периодическая печать самиздата ………….……………….31

4.3. Литература тамиздата. Эмигрантские издательства….……37

Глава 5. Самиздат в 1980-х – 1990-х годах. Закат самиздата …………...41

Заключение

Библиографический список

Приложение

1. Феномен самиздата

1.1.Определение самиздата

Такое культурное явление как самиздат не имеет конкретного определения или конкретной даты рождения. Считается, что слово «самиздат» подарил родному наречию поэт Николай Глазков в конце 1940-х гг. Постоянно сталкиваясь с нежеланием редакций печатать его произведения, Глазков составлял небольшие машинописные сборники своих стихов и прозы, сшивал их в брошюры форматом в пол-листа и дарил друзьям. А на титуле, на месте предполагаемого названия издательства, ставил им самим придуманное слово «Самсебяиздат». Сама форма этого слова издевательски указывает на издательства сталинского времени, каждый из которых для простоты бюрократического восприятия был снабжен унифицированным словесным хвостом — «издат» (Гослитиздат, Политиздат, Воениздат, Детиздат, Метеоиздат, Стройиздат и т.п.).- ЗВС

На рубеже 1960-х или несколькими годами ранее термин был подхвачен литературной молодежью, которая усилила его «игровое» звучание, редуцировав его до «самиздат» — уже прямое передразнивание «государственного» наименования — Госиздат. Потеряв ироническую окраску, он стал полноправной лексемой, обозначающей целую систему подпольных или кустарных изданий и публикаций. Это одно из слов, вошедших транскрипцией в международный словарь: с русского оно не переводится. Таким образом, ХХ век обогатил английские, французские, немецкие и японские словари «спутником», «большевиком», «колхозом», «гулагом» и, наконец, «самиздатом».

Так же "Самиздатом" в 70-ые, начале 80-х XX века назывались книги, собранные из светокопий страниц журналов популярной литературы (из-за малых тиражей, не попадавших на прилавок). Например - "В августе 44-го" Владимира Богомолова, "Царь-рыба" В. П. Астафьева, "Белая Гвардия" М.Булгакова и т.д. Данный "Самиздат" мог преследоваться не за содержание, а за "расхищение социалистической собственности", т.е. бумаги, ресурса светокопира (были все только в госсобственности), материала переплёта (отсутствие в свободной продаже).

Согласно Александру Даниэлю, сыну известного советского поэта и переводчика Ю.Даниэля, «самиздат — это специфический способ бытования общественно значимых неподцензурных текстов, состоящий в том, что их тиражирование происходит вне авторского контроля, в процессе их распространения в читательской среде. Автор может лишь «запустить текст в самиздат, дальнейшее не в его власти».»

Владимир Буковский дал своё собственное определение: «Самиздат: сам сочиняю, сам редактирую, сам цензурирую, сам издаю, сам распространяю, сам и отсиживаю за него» в автобиографическом романе «И возвращается ветер…».

Для некоторых людей самиздат имеет огромное культурное и историческое значение: «Самиздат с большой буквы – это сложившийся в 50-60-х годах двадцатого столетия общественный институт функционирования параллельной культуры в Советском Союзе, который стал кровеносной системой общественного движения, сыгравшего важную роль в становлении новых идеологий, ставшего зачатком гражданского общества и повлиявшего на трансформацию коммунистической системы».

В широком же смысле самиздат - способ неофициального и потому неподцензурного распространения литературных произведений, а также религиозных и публицистических текстов в СССР, когда копии изготавливались автором или читателями без ведома и разрешения официальных органов, как правило, машинописным, фотографическим или рукописным способами.

1.2. Распространение самиздата

Механизм самиздата таков: автор отпечатывает свое произведение наиболее доступным частному лицу в советских условиях способом — на пишущей машинке — в нескольких экземплярах и раздает копии своим знакомым. Если кому-то из них прочитанное покажется интересным, он делает копии с доставшегося ему экземпляра и раздает их своим знакомым и т.д. Чем больший успех имеет произведение, тем быстрее и шире происходит его распространение. Конечно, самиздат чрезвычайно нерентабелен в смысле затрат труда и времени, но он нашел талантливых авторов, энергичных и бесстрашных распространителей, у него не переводятся читатели и техническая база его совершенствуется, потому что он оказался единственно возможной формой преодоления государственной монополии на распространение идей и информации. «Люди, изголодавшиеся по правдивой картине мира и нефальсифицированному знанию, готовы ради этих благ жертвовать своим временем, трудом и даже терпеть преследования».

Изначально самиздат возник как дешёвая и доступная альтернатива массовой типографской печати и распространялся в рукописном варианте и в виде машинописных копий. Для ускорения процесса размножения использовалась копировальная бумага. При переписке вручную (шариковой ручкой) на газетной бумаге (50г/м2) отчётливо получалось три копии, при использовании пишущей машинки — пять копий. На папиросной бумаге копий получалось больше, но ввиду её полупрозрачности можно было использовать только одну сторону листа.

Вот, например, воспоминания Наталья Горбаневской, одной из основателей информационной бюллетени «Хроника текущих событий», об Ахматовой и распространении её «Реквиема»: «Протягивая мне шариковую ручку, Анна Андреевна сказала: «Этим карандашиком перед вами переписал «Реквием" Солженицын». Но кроме меня и Солженицына - этим ли, не этим ли «карандашиком» - «Реквием» переписали у Ахматовой десятки людей. И, конечно, каждый или почти каждый, вернувшись домой, сел за пишущую машинку. Я сама отпечатала, наверное, десятка два закладок по четыре экземпляра в каждой. Раздавая «Реквием» друзьям и знакомым, я каждый раз выдвигала простое требование: «Перепечатаете - один экземпляр возвращаете мне». И дальше все шло по новому кругу. Так только через мои руки распространились сотни экземпляров «Реквиема», а общий его самиздатский тираж достиг по меньшей мере нескольких тысяч.»

В 1970-х гг. для размножения самиздата работники крупных советских институтов стали использовать принтеры (АЦПУ – автоматическим цифровом печатающем устройстве для больших ЭВМ, работающих с перфокарт или перфолент, или магнитных носителей — лент или дисков) и плоттеры, а также бумагу больших форматов. Для размножения машинописного самиздата в тех же институтах стало использоваться ксерокопирование. Иллюстрации перед размножением фотографировались, печатались на фотобумаге как обычные фотографии и вклеивались вручную в готовое издание. Иногда фотографировалось (на стандартную 35-мм плёнку) всё издание целиком. Негативы использовались для передачи материалов за рубеж и для размножения. Таким образом распространял самиздат А. А. Болонкин: «Я был неплохим фотографом и хорошо освоил репродуцирование (фотографирование) книг. К тому времени из-за границы в среду советской интеллигенции стали проникать крамольные издания. Достаточно было кому-то из интеллигентов заиметь 1-3 книги, как по принципу: ты мне дашь почитать то-то, а я тебе дам почитать то-то, начинался процесс обмена литературой. Для нас этот процесс резко упростился. Обычно для внимательного прочтения толстой книги нужны недели. На такой срок давали неохотно (подобная литература была на разрыв!), но на 1-2 вечера получить любую книгу или самиздат можно было без особого труда. Этим занимался в основном Валерий Балакирев. Но и Юрий Юхновец (прим. – друзья Болонкина, познакомившие его с самиздатом) также добывал немало литературы.

Получив книгу на несколько часов, они мчались ко мне, я тут же совал ее под репродукционную установку и перефотографировал за 1-2 часа. Знакомство с содержанием происходило часто после того как книга уже была возращена владельцу.

Таким способом мы изготовили фотопленки и отпечатки многих зарубежных книг, периодических изданий, самиздатовских материалов и подпольных журналов. Например, книгу Конквиста "Большой Террор", Авторханова “Технология власти”, Джиласа "Новый класс", Марченко "Мои показания", Бердяева "Истоки и смысл русского коммунизма", зарубежные журналы "Посев", "Грани", "Вестник РСХД", советские подпольные журналы: "Хроника текущих событий", "Свободная мысль", "Демократ", "Луч Свободы", "Вече" и др. К этому времени Балакирев познакомился с сыном ответственного идеологического работника ПК КПСС. И через него стал получать нелегальные типографские советские переводные издания зарубежных политических книг. В частности, я помню, мы заимели таким способом фотопленку и фотокопию книги Шиклинг Вилли “Хрущевская шарманка”.

Подобным образом мы за короткое время составили весьма обширную библиотеку из сотен, если не тысяч запрещенных произведений. Фотопленки были удобны и тем, что с них любой фотолюбитель мог изготовить сам нужное число отпечатков».

Самиздат предполагал всё новые и новые способы распространения. Вышеупомянутый Болонкин сам участвовал в этом. «Самиздатовские вещи, журналы в подавляющем большинстве были отпечатаны на пишущей машинке, копии их были слепые и трудночитаемые. Я понимал, что без приличной множительной техники правозащитное движение будет вечно обречено на забаву очень узкого круга мыслящей интеллигенции. Я на долгое время засел в Ленинскую библиотеку.

Все же по крупицам в литературе, старым патентам, мне удалось собрать необходимые сведения, а заодно и способы шифрования, тайнописи и конспирации. Эта информация была обобщена в самиздатовской книге Сухов "Простые методы размножения технической документации", а также в ряде самиздатовских статей по методам размножения и статей по методам шифрования, тайнописи и конспирации. Выход был один - множительную технику надо создавать самим, она должна быть легко изготавливаемой и достаточно производительной.

Для практического применения мною фактически был заново изобретен и технологически отработан метод мимеографии, очень простой и эффективный. На пропитанный парафином микалентной бумаге пишущей машинкой печатался текст. Полученная матрица накладывалась на чистый лист бумаги и по ней прокатывался валик с краской. Внизу получалась копия текста. Весь процесс получения оттиска занимал несколько секунд. Я заказал 7 или 8 резиновых валиков одному из мастеров МВТУ и снабдил и обучил Балакирева, Юхновца, Давыдова, Зарю, Шаклеина пользованию этими аппаратами. Аппарат был прост, практически он состоял только из резинового валика. Впоследствии, при обыске у Георгия Давыдова в Ленинграде КГБ не обратило на него внимания.

После изобретения аппарата "Хроника текущих событий", подпольные

журналы, стали выходить не по 4-5 копий, а сотнями экземпляров только в нашей группе, не говоря уже о других. Заря даже снял для этой цели отдельную квартиру, привлек своего друга Рыбалко и организовал настоящую типографию. К сожалению, он действовал, в основном, из корыстных побуждений и тайно от нас продавал порой за значительную сумму литературу случайным людям. До момента ареста только нашей группой было размножено в общей сложности более 150 тысяч страниц запрещенной литературы и кадров фотопленок.»

В конце 1980-х гонения на самиздат прекращаются, машинописная и рукописная формы самиздата уходят в прошлое, а основным инструментом размножения становится АЦПУ и матричный принтер. Тогда же в самиздат приходит коммерция: распечатанные на АЦПУ «Штирлиц» Асса и Бегемотова и подборки политических анекдотов распространяются по почте наложенным платежом.

В период распространения ЭВМ — начиная с конца 1970-х годов — началось распространение самиздата в виде компьютерных наборов данных, переносимых с ВЦ на ВЦ на магнитных лентах или, реже, дисках.

С начала 1990-х и до настоящего момента для изготовления первой копии издания используется лазерный принтер, а потом оно размножается на ксероксе. В связи с общедоступностью оргтехники и расходных материалов на лазерном принтере может быть распечатан и весь тираж издания. Машинописный самиздат сейчас практически не встречается, зато некоторые рукописные издания сами по себе являются художественными произведениями.

Методом самиздата распространялись не только литературные произведения, публицистика и изображения, но и музыка. Аудиопроизведения либо нарезались иглой самодельного фонографа на старых рентгеновских снимках («на костях») либо записывались на магнитофон и впоследствии копировались друг у друга. В 1970-80-х гг. это породило феномен магнитоальбомов.

1.3. История и предыстория самиздата

В России почти всегда существовала более или менее жесткая цензура, и поэтому со времен Радищева запрещенные к публикации произведения ходили по рукам в списках. Но они лишь дополняли литературу и публицистику. Как массовое явление, как основное средство самопознания и самовыражения общества самиздат — явление уникальное. Оно характерно для послесталинской эпохи в СССР и странах со сходной социально-экономической системой.

Спецификой русских и российских государственных конструкций всегда было внимание властей к идеологической составляющей власти; как следствие, периоды относительного свободомыслия чередовались с периодами жесткой цензуры и жесточайших запретов — так что потаенные рукописи всегда находили своих читателей.

На протяжении всей российской истории не прекращались гонения на печатные и непечатные «ереси». Тексты летописей при копировании нередко подвергались редактуре, из них исключались нежелательные «на сегодняшний момент» эпизоды — или заменялись новыми. Появлялись искаженные или вымышленные факты; так в рукописных текстах создавались более привлекательные для данной власти трактовки. Были грамоты, еретические рассуждения, ложные указы, альбомы.

Нелегальная публицистика на Руси имеет огромную историю: какой общественный резонанс имели, например, «Житие протопопа Аввакума» или переписка князя Андрея Курбского с Иваном Грозным. Еще Петр I полагал себя вынужденным издать «Указ о тех, кто взаперти пишет». Были прелестные письма Емельяна Пугачева, листовки, газеты, книги, брошюры, издания Герцена (по терминологии ХХ века — типичный тамиздат, т.е. изданное за границей, в отличие от самиздата).

Нелегальная пресса сыграла большую роль в победе большевиков в 1917 г. и способствовала изменению государственного строя России. Неудивительно, что победившие серьезно отнеслись к собственной информационной безопасности: уже в течение 1920-х гг. вся пресса, не проводившая идеологию правящей партии, была ликвидирована, почти все частные и независимые издательства и типографии закрыты. Партия стремилась отформатировать своей пропагандой все слои населения и все жанры, так что основным принципом советской журналистики был декларирован — и действительно явился — принцип «партийности» издания.

Но уже в голодной Москве с сентября 1918 года по 1922 год появляется то, что сейчас можно было бы назвать «самиздатом». В Книжной лавке писателей М.А.Осоргина продаются переписанные от руки авторские сборнички стихотворений Андрея Белого, Михаила Кузмина, Николая Гумилева, Владислава Ходасевича, Максимилиана Волошина (причем как раз волошинские «Стихи о России», запрещенные цензурой) и других известных литераторов. Особую переписческую активность проявлял Вадим Шершеневич, который копировал для продажи не только свои, но и чужие стихи. Причина отказа от типографского станка в эпоху военного коммунизма была скорее технико-экономическая, нежели цензурная, но в каком-то отношении эти грубо скрепленные листки, где каллиграфическим почерком записаны тексты нередко эпатажного, вызывающего характера, можно прямо соотнести с постфутуристическим самиздатом «трансфуристов» 60—80-х годов. Традиция осоргинских рукописных сборничков продолжалась и в 20—30-е годы, но самодельные книги изготовлялись уже не для открытого распространения, а передавались в виде подарков, приватно, полутайно, с неким конспиративным оттенком. Таков лагерный самиздат — например, переписанные на зоне по памяти заключенной Т.С.Гнедич «Кипарисовый ларец» И.Анненского и «Путем зерна» В.Ходасевича.

Начало 1930-х годов можно охарактеризовать полным триумфом редакторских ножниц, которые постепенно превращаются в главный инструмент советского литературного процесса. Советская цензура 1930—70-х годов превзошла свою царскую предшественницу масштабом претензий, всевластием и изощренной жестокостью. В зону повышенного внимания цензоров попали не только явные или скрытые политические намеки или малейшие, на внешний взгляд невинные отклонения от генеральной идеологической линии, но и вопросы художественной формы, стиля, даже словоупотребления. Известны случаи, когда достаточно было цензору обнаружить в поэтическом тексте слово «душа», чтобы автор получил не только категорический отказ в публикации, но и оказался внесенным в черные списки писателей, чьи произведения обязаны подвергаться особенно тщательной и жесткой проверке. В числе таких потенциально опасных авторов в Ленинграде конца 70-х годов значился, например, М.Е.Салтыков-Щедрин: любая цитата из его книг, помимо обычной «литовки» (цензорской визы) должна была быть снабжена специальным разрешением из отдела пропаганды Ленинградского обкома — там классика окорачивали и «вводили в русло».

В обстоятельствах тотального контроля за печатным словом и жестоких расправ с инакомыслящими не могло быть и речи о регулярных нелегальных изданиях: сведений о нелегальных публикациях сталинского периода практически нет. В кровавые 30-е годы советский читатель оказался запуган еще больше, чем писатель. Даже просто чтение неопубликованных стихов на частной квартире могло обернуться арестом или крупными неприятностями не только для автора и хозяев дома, но и для слушателей (уголовное преследование за недоносительство). Пример тому — арест Осипа Мандельштама после одного из таких квартирных чтений в 1934 году.

Глава 2. Устный самиздат

Ответом на политическое и нравственное давление в те времена стала не протестная подпольная журналистика, а устный анекдот, тот самый фольклор, который не увядал на Руси еще с незапамятных времен скоморохов.

Рукописи в 30—40-е годы многие просто боялись держать дома, поэтому либо прятали их у друзей, либо заучивали наизусть и потом воспроизводили. «И хотя за анекдоты сажали так же охотно, как и за крамольные мысли, доверенные бумаге, степень свободы у говорящего все равно была гораздо выше, чем у пишущего». Рассказчики анекдотов (устный самиздат) карались по 58-й статье. Но блестящая традиция советского политического анекдота постепенно угасала с ослаблением цензурного режима. В последние сталинские годы начали появляться тайные рукописи — не сгоревшие в столах, они начали очень осторожно ходить по дружеским рукам; по большей части это были тексты художественные и мемуарные. Массовый же самиздат, как и неподцензурная журналистика, возникли в «вегетарианский» период хрущевской оттепели.

Начался самиздат со стихов — возможно, из-за легкости перепечатывания благодаря небольшому объему, легкости запоминания, а может быть, были тому и глубинные причины: духовное освобождение началось с области простых человеческих чувств.

В конце 50-х — начале 60-х годов в самиздате циркулировали и эссе, и рассказы, и статьи, но господствовали там стихи. Москва и Ленинград были буквально захлестнуты списками стихов запрещенных, забытых, репрессированных поэтов предреволюционного и советского времени — Ахматовой, Мандельштама, Волошина, Гумилева, Цветаевой и еще многих, сохраненных памятью людей старшего поколения. Жадно читали и поэтов-современников. Огромной популярностью пользовались и некоторые официально дозволенные (Евтушенко, Мартынов), но благодаря самиздату знали и не печатаемых государственными издательствами поэтов — Иосифа Бродского, Наума Коржавина и многих-многих других.

«Увлечение поэзией стало знамением времени. Стихами болели тогда люди, ни прежде, ни позже поэзией и вообще литературой особенно не интересовавшиеся. Более того, повышенная жажда самовыражения, пробудившаяся в сбросившем оцепенение обществе, многих заставила взяться за перо. По оценке Юрия Мальцева, в тогдашнем самиздате ходили произведения более 300 авторов. Среди них преобладали молодые.

Владимир Буковский пишет о том времени, что по всей Москве в учреждениях и конторах машинки были загружены до предела: все кто мог перепечатывал для себя и для друзей — стихи, стихи, стихи... Создалась молодежная среда, паролем которой было знание стихов Пастернака, Мандельштама, Гумилева».

В 60-е годы возникло нечто вроде института профессиональных запоминальщиков, своего рода аэдов и акынов — хранителей устной традиции, причем воспроизводился не только текст, но и манера чтения того или иного автора. Этих людей называли «ходячими магнитофонами». Большинство самиздатских текстов, составляющих монументальную 9-томную «Антологию у Голубой Лагуны» (Хьюстон — Нью-Йорк, 1977—1987, автор-издатель Константин Кузьминский), записывались именно таким способом — по памяти. Самым, пожалуй, известным из «ходячих магнитофонов» был ленинградец Григорий Ковалев («Гришка-слепой»): благодаря его феноменальной памяти сотни замечательных поэтических текстов не канули в Лету — они были записаны с его голоса и изданы Кузьминским.

Устный поэтический самиздат начал бурно распространяться параллельно повсеместному внедрению автоматических венгерских кофеварок «экспрессо» — в кафе и крошечных забегаловках, где собиралась молодежь Москвы и Петербурга. Кофеманы осваивали близлежащие скверы и дворики, которые превращались в уличные клубы, в пятачки свободного слова. Власти пытались контролировать эту новую для советских людей форму общения, и, тем не менее, каким-то чудом, по недосмотру идеологического начальства, в Москве и Ленинграде возникло несколько площадок, где поэтическое слово могло звучать, не будучи стеснено рамками цензуры.

В 1962 году финский писатель Мартти Ларни опубликовал в «Литературной газете» восторженную статью о спонтанных поэтических чтениях у памятника Маяковскому в Москве, где свои стихи мог обнародовать любой желающий. Финна поразило внимание, с каким москвичи слушали стихи, — ситуация, по его словам, невозможная на Западе. Всё началось, когда 29 июня 1958 г. в Москве открыли памятник поэту Владимиру Маяковскому на площади его имени. На официальной церемонии официальные поэты читали стихи. А когда официальная часть закончилась, стали читать стихи желающие из публики. Незапланированный вечер поэзии многим понравился, и договорились встретиться здесь же, у памятника, снова. Чтения стали происходить чуть ли не каждый вечер. Большинство участников составляли студенты. Наряду с разрешенными читали стихи забытых и репрессированных поэтов, а также свои собственные. Иногда возникали литературные дискуссии.

Власти вскоре стали мешать встречам. Дружинники задерживали чтецов, записывали их фамилии и сообщали в институты. Обычной мерой наказания было исключение с «волчьим билетом». Периодически проводились обыски у активистов чтений, у них выгребали машинописные листки со стихами и прочий самиздат. На площади Маяковского провоцировались драки, иногда памятник оцепляли и не подпускали к нему в обычное для встреч время. Эти собрания продолжались до осени 1961 г., когда перед XXII съездом партии, обеспечивая «порядок» в Москве, их окончательно разогнали. Летом 1961 г. были арестованы несколько завсегдатаев сходок. Владимир Осипов, Эдуард Кузнецов и Илья Бокштейн были осуждены по статье 70 УК РСФСР («антисоветская агитация и пропаганда») за то, в чем повинны они не были — якобы за попытку создания подпольной организации. Вскоре после этой статьи «маяковку» начали усиленно контролировать, и затем сборища поэтов прикрыли. Осипов и Кузнецов получили по 7 лет лагеря, Бокштейн — 5.

В это же время в Ленинграде открывается «Кафе поэтов». Местная культура литературных кафе восходила к знаменитым «Бродячей собаке», «Привалу комедиантов» и «Квисисане» (прим. - самые известные литературно-артистические кабаре Петербурга Серебряного века). Атмосфера в «Кафе поэтов» на Полтавской раз в неделю, по субботам, как бы реанимировала в допустимых дозах вольный воздух серебряного века. Поначалу здесь читали без всякой цензуры — кто и что хотел. В «Кафе поэтов» выступали и державшиеся с подчеркнутым аристократизмом «ахматовские сироты», и полупролетарские графоманы из заводских литобъединений, и тринадцати-пятнадцатилетние подростки. Здесь Иосиф Бродский впервые прочел публично свой «Рождественский романс» и «Холмы»; в атмосфере, близкой к скандалу, звучали неопубликованные тексты Глеба Горбовского и Виктора Сосноры, Дмитрия Бобышева и Александра Кушнера. Здесь состоялся дебют Леонида Аронзона и Александра Альтшулера, сопровождавшийся обнародованием — впервые за полвека — отчетливо артикулированного литературного манифеста группы «герметистов» (прим. – религиозно-философское учение). «Кафе поэтов» просуществовало два года, потом сменилось комсомольское начальство, ввели строгую предварительную цензуру и вскоре заведение вовсе закрыли.

К середине 60-х культура литературно-кофейного общения, особенно развитая в Ленинграде, полностью выходит из-под надзора властей и переживает подлинный расцвет. Кафетерий «Аэрофлота» в начале Невского, кафе «Север» напротив Гостиного Двора, шаткие стойки в кондитерской на Малой Садовой, а затем прославленный «Сайгон» на углу Владимирского и Невского, чуть позже — психоделический «Огрызок» у метро «Маяковская» и криминальный «Рим» у метро «Петроградская» становятся интеллектуаль-ными центрами, где постоянно читают и обсуждают стихи. Позже, после 1966 года именно из этих точек начинается усиленная циркуляция поэтического самиздата. Любопытно, что в Москве, за исключением, пожалуй, «Психодрома» (скверика возле университета) и кафе «Ивушка», где собирались поэты, близкие в то время к Рюрику Ивневу, ничего похожего на ленинградскую литературную кофеманию не было.

В этой молодежной среде в середине 60-х годов зародилось первое неофициальное литературное объединение, отражавшее все ее достоинства и недостатки. Эта литературная группа назвала себя «СМОГ», что расшифровывалось двояко: «Смелость, Мысль, Образ, Глубина» или (чаще) «Самое Молодое Общество Гениев». Смысл их литературных и духовных поисков был в бегстве от всего навязываемого, скорее не из-за осознанного политического протеста против данной системы, а из-за отвращения к банальности и заданности. Однако при жгучей потребности сказать что-то свое, смогисты были неопытны, и лишь немногие обладали талантом. Сколько было смогистов, трудно сказать, потому что четкого членства не было. Каждый должен был сам решить, принадлежит ли он к СМОГу, и не обязан был никого оповещать об этом. Они издавали самиздатский журнал «Сфинксы», распространявшийся преимущественно среди студентов; выпустили тем же способом несколько сборников рассказов и стихов.

2. Самиздат 1960-х-1970-х. Первые периодические издания

2.1. Оттепель

Хрущевская оттепель, главными политическими вехами которой стали ХХ и ХХII съезды КПСС, преобразила общественную атмосферу в стране, породила надежды значительной части интеллигенции на демократические перемены. Официальное осуждение сталинизма, относительная гуманизация внутренней политики и усиления властей по прекращению продолжавшейся 10 лет «холодной войны» сопровождались напряженными попытками активной части общества переосмыслить недавнее прошлое, понять причины трудностей послесталинского времени и определить перспективы будущего развития страны.

Разумеется, новый курс КПСС отнюдь не предполагал отмены идеологической цензуры и не привел к уничтожению репрессивного аппарата. Тем не менее, оттепель способствовала оживлению общественной мысли и творческой энергии, стала толчком для развития свободной литературы, не принимавшей заповеди социалистического реализма и не умещавшейся в рамках диктуемого «сверху» идеологического стандарта.