Футурологические теории общества второй половины ХХ века

Министерство образования и науки РФ

ГОУВПО "Тамбовский государственный университет  имени Г.Р.Державина" 
 
 

Футурологические  теории общества второй половины ХХ века

курсовая  работа 
 
 
 
 
 
 

выполнил: студент Моисеев М. А.

26 группа,

проверила: проф. Налетова И.В. 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Содержание

Введение……………………………………………………………………………...3

Раздел 1. Научные основы футурологии. Зарождение социальной футурологии………………………………………………………………………….5

Раздел 2. Классические футурологические теории……………………………..12

Раздел 3. Футурологическая теория Э. Тоффлера………………………………..22

Заключение………………………………………………………………………….30

Список  использованной литературы 
 
 

       Актуальность  моей работы обусловлена, с одной  стороны, большим интересом к  этой теме в современной социологии, с другой стороны, ее недостаточной  разработанностью.

       Переход от индустриального к постиндустриальному (информационному) обществу, начавшийся во второй половине XX, ведет к трансформации  политических институтов как при  демократических, так и авторитарных режимах. Эта трансформация характеризуется  снижением роли государства как  центра политического целеполагания  и появлением новых претендентов на власть со стороны надгосударственных структур, общественно-политических движений, бизнес-групп и других акторов  политики. Вызовы современной эпохи  требуют ответа на целый ряд проблем, связанных с процессом политических и социальных изменений, которые  приводят к кризису классической демократии. Поиск такого ответа способствовал  появлению целого ряда теоретических  концепций, в которых были сформулированы особенности развития постиндустриального  общества, базирующегося на информационно-коммуникативных  технологиях. Эти концепции я и собираюсь исследовать в своей работе.

       Основные  теории грядущего, на тот момент, постиндустриального  общества принадлежат таким известным  социологам как Дэниел Белл, Олвин Тоффлер.

       Кроме социологии, выбранную мной тему исследует  такая наука как философия, а  также политология.

       Цель  исследования - рассмотреть основные футурологические теории второй половины ХХ века.

       Задачи  исследования:

       1) определить сущность основных  футурологических концепций общества  данного периода; 

       2) охарактеризовать наиболее интересные  и значимые из них;

       Объект  исследования – концепции постиндустриального или информационного общества.

       Предмет исследования – футурологические теории общества. 
 
 
 

       Научные основы футурологии. Зарождение социальной футурологии

       Термин «футурология» был введен в 1943 году немецким социологом О. Флехтхаймом для обозначения «философии будущего» – науки, свободной от идеологических соображений и социально-утопических доктрин. В 60-тех годах этот срок был распространен в значении «Истории будущего» и " науки о будущем». В этот же время в работах при Американской академии искусств (под руководством Д. Белла), в докладах Римского клуба футурология оформляется как специальное направление.

       Интерес общества к социальной футурологии  исторически связан с попытками предвидения наступления тех или иных событий, а также развития различных процессов. В условиях глобальных войн и локальных военных конфликтов, экономических и политических потрясений, которыми была насыщена вся мировая история ХХ века, обращение к социальной футурологии носило преимущественно чрезвычайный характер. Научная потребность в футурологии была сформулирована американским ученым Н.Винером в виде основ кибернетики в 40-е гг. ХХ столетия. В 1968г, когда все мировое сообщество было обеспокоено непрекращающимися угрозами начала третьей мировой войны, видным общественным деятелем и промышленником А. Печчеи был основан «Римский клуб» - международная организация ученых, политиков и предпринимателей, цель которого заключалась в привлечении внимания к стратегическим проблемам и перспективам мирового развития. Доклады, подготовленные для клуба крупнейшими учеными Дж. Форрестером, Д. Тинбергеном, Б. Гаврилишиным и другими, дали толчок развитию науки.

       В развитии футурологии можно выделить основные временные этапы.

       Начало  футурологических исследований относится  к 1950-м гг., когда стали широко использоваться простые прогнозные модели. Также связан с социальным прогнозированием. В 1960 – 1970-е гг. наблюдался своеобразный «бум прогнозирования» - разработаны теоретические вопросы, новые методы, созданы сложные прогнозные модели. С конца 1970 – начала 1980-х гг. наступает следующий этап развития научной футурологии, достижения прогностики используются в деятельности предприятий и организаций разного профиля.

       Чтобы быть уверенным в эффективности  своего деятельности и достоверно знать  о ее вероятных последствиях, необходимо предвидеть на все больший срок вперед. Метод импровизации решений по мере возникновения проблем становится все менее надежным. Возможные  трудности, стечения обстоятельств  должны быть предусмотрены заранее, и в случае необходимости соответствующие  меры заготовлены заблаговременно.

       Прошлое, настоящее, будущее… Кое-кому, быть может, настоящее кажется просто хрупкой, неуловимой, постоянно перемещающейся пленкой между подавляющей массой прошлого, находящегося вне нашей  власти, и всецело предопределенным будущим. В действительности же объективные  закономерности и тенденции, определяющие ход истории, отнюдь не проходят сквозь настоящее, как сквозь стекло, но фокусируются и преломляются в нем, как в гигантской линзе.

       Появление обширной футурологической литературы в 60-х для многих оказалось неожиданным  и в определенном смысле даже парадоксальным явлением. Еще в 1957 году такой авторитетный на Западе социолог, как Реймон Арон, с апломбом провозгласил: «Мы слишком  озабочены XX веком, чтобы спекулировать  насчет XXI. Долговременные исторические предвидения вышли из моды». Увы, на этот раз обычно дальновидный социолог оказался элементарно непредусмотрительным. Ирония истории, собственно говоря, в  том и заключается, что необычайно возросший в последние годы интерес  людей к долговременному предвидению  объясняется именно их озабоченностью настоящим.

       Вот почему социальное прогнозирование, вызванное  к жизни настоятельными потребностями  современной эпохи, призвано не только и даже не столько предвидеть некое уготованное человечеству будущее, сколько повлиять на сознание и поведение людей в настоящем, побудить их к определенной деятельности и тем самым реализовать одно из возможных будущих. Социальное предвидение, следовательно, становится ареной ожесточенной борьбы между силами общественного прогресса и реакции.

       В то время как марксистское предвидение, теория научного коммунизма, вдохновляет  трудящееся человечество на борьбу за лучшее будущее, за социальную справедливость, ставшую наконец достижимой, реакционные  буржуазные идеологи обращаются к футурологии, чтобы завлечь людей в лабиринты  своих пророчеств, помешать им осознать реальные перспективы и альтернативы нашего века, заставить примириться  с будущим, уготованным для них  государственно-монополистическим  капитализмом.

       Эпизодические экскурсы в непосредственное и отдаленное будущее, которые раньше на свой страх  и риск предпринимали отдельные  ученые, вроде Фрица Бааде и  Роберта Юнгка, Джорджа Томсона  и Артура Кларка, Гаррисона Брауна и Фреда Полака, сменились теперь организованными и систематическими исследованиями долговременных тенденций  предстоящего развития общества.

       «Футурология», «фютюрибли» или «перспективная разведка» — какими бы неологизмами ни обозначалось на Западе это возрастающее стремление мысленно проникнуть в будущее, оно, несомненно, вызвано к жизни  главным образом двумя реальными  тенденциями нашей эпохи: стремительным  ускорением общественного развития и вовлечением все более широких  народных масс в активную историческую деятельность. Обе бросают вызов  господствующим классам антагонистического общества, теряющим контроль и над  ходом событий в мире, и над  общественным сознанием. С их точки  зрения, футурология, собственно говоря, призвана восстановить этот контроль, предусмотреть возможный ход  событий и позволить тем самым  принять заблаговременные меры, с  одной стороны, сформулировать альтернативу социализму и загипнотизировать сознание масс «уготованным будущим» — с другой. В первом случае речь идет о тщательной разработке так называемой «социальной технологии», о систематическом использовании достижений науки и техники для управления социальными процессами. Во втором — об изощренной «интеллектуальной технологии» как средстве манипулирования сознанием и поведением людей. Таковы две стороны футурологической медали.

       Социальная  футурология, как считают многие, призвана заменить традиционные, изжившие себя формы буржуазной идеологии. Не кто иной, как изобретатель самого термина «футурология» Осип Флехтхайм разъяснял на международной конференции по социальному прогнозированию в Осло в 1967 году, что этот термин был введен им в 40-х годах в США с целью отмежеваться как от одиозных идеологических доктрин прошлого, так и от «марксистского утопического мышления». Футурология, задуманная им как привлекательный, позитивный контраст и идеологии и утопии, должна была помочь вновь увлечь широкие массы буржуазно-демократическими социальными идеалами и ценностями. Не случайно также, что расцвет футурологии на капиталистическом Западе хронологически совпал с настойчивой пропагандой концепции «деидеологизации» современного общества. Один из наиболее видных представителей этой концепции американский социолог Дэниел Белл, автор книги «Конец идеологии» (1960 г.).

       Миф о «деидеологизации» общественных наук с самого начала был направлен  против марксизма, а также любых  иных радикальных течений на Западе. Это не скрывали сами его проповедники, среди которых наряду с Д. Беллом были такие видные буржуазные социологи, как Эдвард Шилс, Сеймур Мартин Липсет, Реймон Арон и многие другие. Под  предлогом критики «доктринерства, фанатизма, идеологической одержимости» они призывали человечество «освободиться  от навязчивых взглядов и фантазий, от треволнений идеологов и фанатиков» (Шилс), изображали идеологию вообще и революционные традиции как якобы «опиум интеллигентов» (Арон) и предвещали «истощение политических идей» и грядущий «закат идеологической эры» (Белл).

       Надо  сказать, что эта концепция настойчиво насаждалась буржуазной пропагандой  и получила сравнительно широкое  распространение среди интеллигенции  на Западе, особенно среди тех ее представителей, которые усматривали  в ней благовидное оправдание для своего сотрудничества с господствующими  классами капиталистического общества. Однако популярность мифа о «конце идеологии» оказалась недолговечной. С резкой критикой концепции «деидеологизации»  выступили не только марксисты, убедительно  показавшие несостоятельность противопоставления науки и идеологии, но и многие демократически настроенные социологи  в лице Райта Миллса, Ирвинга Хоровица, Ла Паломбары и др. Отречение от идеологии, как подчеркивали они, означало бы примирение с существующим строем, со всеми его социальными несправедливостями. В сущности, отмечал, например, Миллс, это отречение является мнимым, ибо  «конец идеологии, конечно же, сам  является идеологией, пусть фрагментарной  и, быть может, скорее даже выражающей определенное умонастроение. Конец  идеологии — это в действительности идеология конца: отказа от политической сознательности как общественного явления».

       Резкое  обострение противоречий и конфликтов в капиталистических странах  на исходе 60-х годов сопровождалось, как и предсказывали марксисты, усилением политической и идеологической борьбы. Социальный кризис, в который  оказалась ввергнута капиталистическая  система, возвестил не о «закате  идеологической эры», но о конце  «конца идеологии» как сколько-нибудь правдоподобной социологической концепции.

       Именно  в такой социальной обстановке на смену «концу идеологии» пришла «футурология», призванная в какой-то мере реабилитировать  американских социологов в глазах общественного  мнения. В этой связи весьма поучительны размышления Кришана Кумара о возникновении футурологии, опубликованные в английском еженедельнике «Лиснер»: «В 50-х годах некоторые видные американские интеллектуалы провозгласили так называемый „конец идеологии“ на Западе… Эта оценка ими положения дел в наших индустриальных обществах сейчас, разумеется, воспринимается как небылица: назидательная сказка близоруких провидцев, явная идеология и поразительное самодовольство».

       Все это заставляет обращать внимание не только на методологическую и теоретическую  обоснованность социальных прогнозов, но и на их идеологическое содержание, на то, чьим интересам они объективно служат.

       Идеологическая  функция футурологических концепций  становится вполне очевидной в таких  акциях, как организация в 1967 году в США симпозиума на тему «Следующие пятьдесят лет: 1967–2017 годы», издание  американской Ассоциацией внешней  политики книги «К 2018 году». Конечно, никому не возбраняется стремление мысленно проникнуть в грядущее столетие; больше того, демографические, градостроительные, экологические и иные прогнозы долговременных тенденций на 50 и даже 100 лет вперед могут быть вполне оправданными и  целесообразными. Однако совершенно нелепыми и научно несостоятельными были бы при этом попытки приурочить такие  прогнозы не к десятилетиям, а к  годам. Вот почему, приурочивая свои предсказания к 2017 или 2018 году, буржуазные экономисты, социологи и политологи просто набрасывают футурологические одеяния на свои идеологические мероприятия  и кампании. В самом деле, то, что  выглядит явно бессмысленным с точки  зрения научной экстраполяции, приобретает  весьма определенный идейно-политический смысл как изощренная попытка  воздействовать на общественное мнение с целью умалить значение 50-летия  Великой Октябрьской социалистической революции, извратить события в 1967 и 1968 годах, досадные для правящих кругов на Западе.

       В своих прогностических экскурсах  буржуазные футурологи устремляются не только в следующее столетие, но даже в… XXV век, о чем свидетельствует, например, появление любопытной книги  Бернхэма Патнэма Беквита «Следующие 500 лет: научные предсказания главных социальных тенденций». Разумеется, ни о каком серьезном научном прогнозе на такой срок вообще не может быть и речи.

       Легенда о мнимой «идеологической нейтральности» и «политической беспристрастности» футурологии теперь уже мало кого вводит в заблуждение. Как подтвердила III Международная конференция по исследованию будущего, состоявшаяся осенью 1972 года в Бухаресте, буржуазные футурологи сами склонны отказаться от декларации «чистой науки», призванной якобы лишь просветить людей относительно предстоящих событий, и открыто  пишут об идеологическом назначении как чужих, так и своих собственных  концепций будущего.

       Классические  футурологические теории

       Концептуальное обоснование информационного общества берет свое начало в футурологии. Первыми к этой теме обратились американские социологи Д. Белл и О. Тоффлер, предложившие собственные интерпретации грядущего постиндустриального общества. Работа Д. Белла «Грядущее постиндустриальное общество» впервые была опубликована в 1973 г., книга О. Тоффлера «Третья волна» в 1980 г. Ученые пришли в своих работах к широким футурологическим обобщениям.

       Рассмотрим  две классические футурологические концепции — социально ориентированная теория постиндустриализма Д. Белла и теория социального прогноза О. Тоффлера. Именно эти авторы внесли наиболее весомый вклад в понимание сущности грядущего информационного общества и роли информации в развитии электронной демократии.

       В теоретической концепции Д. Белла  грядущее общество определяется как  постиндустриальное. Основными его  характеристиками являются: информация - главный источник и средство производства; глобальная система средств массовой коммуникации и вызванный ею рост производства услуг; изменение образа жизни и образа деятельности в  соответствии со сменой способов и  средств передачи информации и ее дальнейшего применения и использования. Автор теории постиндурстриализма акцентирует внимание на проблемах политического развития.

       Концепция «послеиндустриального общества»  в изложении впервые ее сформулировавшего  Д. Белла представляет собою, быть может, наиболее оригинальную и во многом незаурядную попытку в немарксистской социологической литературе обобщить и предвидеть социальные последствия  научно-технической революции.

       В своей монографии «Изменение знания и технологии» он отмечает пять главных  факторов «послеиндустриального общества», которые в тенденции ведут  к глубоким социальным преобразованиям:

       1) создание сферы экономических услуг;

       2) преобладание класса профессионально-технических  специалистов;

       3) центральное положение теоретического  знания как источника нововведений  и определения политики в будущем;

       4) возможность самоподдерживающегося  технологического роста;

       5) создание новой «интеллектуальной технологии».

       Обстоятельно  характеризуя новые тенденции в  современном капиталистическом  обществе, Белл объективно выражает интересы, надежды и опасения широких кругов университетской и академической  интеллигенции, связанные с будущим. Именно этой ориентацией на творческую интеллигенцию продиктованы следующие  выводы: «…если мы попытаемся представить  форму общества — по крайней мере передового западного общества —  примерно в 2000 году, становится ясно, что  «старый» индустриальный порядок на исходе и начинается создание «нового» общества. Грубо говоря, если ведущими лицами последних ста лет были бизнесмен, предприниматель и промышленный администратор, то «новыми людьми» станут ученые, математики, экономисты и социологи, практики новой «интеллектуальной технологии», которая нарождается благодаря появлению вычислительных машин. Основными учреждениями нового общества, поскольку от них будет зависеть творческий поиск и отбор лучших талантов, будут интеллектуальные учреждения. Ведущая роль в новом обществе будет принадлежать не бизнесменам и корпорациям, какими мы видим их сегодня, но корпорациям исследования и развития, индустриальным лабораториям, экспериментальным станциям и университетам. В сущности, скелет структуры нового общества виден уже сейчас». 

       Белл  признает, что в его «послеиндустриальном обществе» интеллигенция, а тем  более ученые не будут составлять подавляющей массы населения  и даже просто большинства. Но ведь и сейчас, восклицает он, «большинство членов общества не бизнесмены, и все же об этом обществе можно сказать, что оно «цивилизация бизнеса». Основной социально-экономической базой творческой интеллигенции в борьбе за ключевые позиции в обществе, за влияние и власть станут, по его мнению, «мультиверситеты» — своеобразные аналоги монополистических корпораций в сфере науки и образования. Для Белла характерна подмена производственных отношений технологическими, из которых он затем непосредственно выводит господствующие типы социальных организаций, учреждений и институтов, приписывая им неоправданную самостоятельность в обществе. Если «доиндустриальное общество» породило армию и церковь, индустриальное — капиталистическую корпорацию, то в «послеиндустриальном» будут преобладать «мультиверситеты», то есть гигантски разросшиеся академические учреждения и университеты, ставшие государством в государстве. Основным фактором экономического развития в «послеиндустриальном обществе», продолжает Белл, будет уже не капитал, находящийся в руках буржуазии, а теоретическое и прикладное знание, которым будет распоряжаться интеллигенция. В этой технократической утопии политические знания будут диктоваться не партикулярными интересами собственников капитала, а научными соображениями, долговременными национальными интересами. Отличительной чертой этого общества по сравнению с предшествующим „индустриальным обществом“ явится также вытеснение рыночного механизма распределения товаров и услуг неким неуточняемым «социальным механизмом». Итак, заключает Белл, «послеиндустриальное общество» является также «коммунальным» обществом, в котором первоначальной социальной единицей становится не личность, а скорее община, и в нем «социальное решение» будет преобладать над простой тотальной суммой индивидуальных решений, которые, взятые в совокупности, приводят к кошмарным ситуациям, о чем можно судить на примере индивидуального автомобиля и заторов общественного транспорта». В своем прогнозе Белл отмежевывается от примитивных представлений о конвергенции двух социальных систем и в этой связи пишет: «Идея послеиндустриального общества не претендует на исчерпывающий охват социальных изменений. Такие индустриальные страны, как США, СССР, ФРГ и Япония, в политическом отношении организованы по-разному, и точно так же послеиндустриальное общество может вылиться в различные политические формы».

       Д. Белл рассматривал историю как смену  трёх эпох, (или трёх типов общества): доиндустриальная, индустриальная и  постиндустриальная. Доиндустриальное общество было организовано вокруг взаимодействия человека с природой: ресурсы обеспечивались добывающими отраслями промышленности, а общество подчиняется законам  снижающейся отдачи и низкой производительности. Д. Белл в своей книге «Грядущее  постиндустриальное общество» определяет данную эпоху как «такой социальный порядок, который основан на примитивных  производственных формах, развивающихся  прежде всего в отраслях, обеспечивающих добычу и первичную обработку  ресурсов, наиболее пригодных для  удовлетворения самых настоятельных  потребителей» Труд в этом случае фактически является неквалифицированным, развитие способностей человека обусловлено  в первую очередь сложившимися традициями, и люди остаются неразрывно связаны  с прошлым. Индустриальное общество знаменует собой радикальный  разрыв с такой традиционностью  и становится важнейшим условием становления постиндустриальной системы. Индустриальное общество – это уже  взаимодействие человека с преобразованной  природой, в его рамках добыча природных  ресурсов сменяется производством  заранее определённых продуктов, наблюдается  возрастающая квалификация работника, основным производственным ресурсом становится энергия, человек оказывается способным  делать определённые локальные технологические  и хозяйственные прогнозы. И, наконец, постиндустриальное общество: Д. Белл противопоставляет его индустриальному обществу в качестве такого, где «производство как дискретный и постоянно возобновляющийся процесс сменяется непрерывным воздействием на окружающую среду, где каждая сфера человеческой деятельности оказывается тесно связана со всеми другими». Постиндустриальное общество основано на «игре между людьми», в которой на фоне машинной технологии доминирующую позицию занимает технология интеллектуальная, основанная на информации. В этих условиях основным ресурсом становится информация, приоритет переходит от полуквалифицированных работников к инженерам и учёным, дальнейшее совершенствование знаний человека о мире происходит в первую очередь на базе применения абстрактных моделей и системного анализа, центральное значение приобретает кодификация теоретического знания, а важнейшей задачей учёных становится перспективное прогнозирование хозяйственных и социальных процессов. Быстрое развитие науки и техники в постиндустриальном обществе делает социальную революцию излишней, поскольку её место занимает научно-техническая революция.

       Что касается вопроса о характере  перехода от одного типа общества к  другому, то Белл чётко противопоставляет  постиндустриальное и индустриальное общества как теоретические принципы. «В теоретическом аспекте, - отмечает он, постиндустриальное общество принципиально  отличается от доиндустриального и  индустриального. Как теоретический  принцип, идея индустриализма не возникла из аграрного способа производства. В равней степени, стратегическая роль теоретического знания как нового базиса технологического развития или роль информации в преобразовании социальных процессов никак не связаны с  ролью энергии в создании промышленного  или производящего общества. Короче говоря, это аналитически независимые принципы». Между тем, Д. Белл не считает необходимым столь же чётко разводить их хронологически, говоря: «Было бы безрассудно пытаться точно датировать социальные процессы (с помощью каких критериев можно определить, когда капитализм сменил феодализм?), но наше представление о времени… вынуждает нас искать какие-то символические точки, которые могли бы ознаменовать возникновение нового понимания общества».

       «В  этом смысле позиция Д. Белла базируется на двух моментах. С одной стороны, он предпочитает рассматривать становление  постиндустриального общества через  призму поступательно развивающихся  процессов, которые в раной мере можно трактовать и как модификацию  самого социума, и как совершенствование  теоретических представлений о  нём. Так, он акцентирует внимание прежде всего на таких основных признаках  технократической эры, как рациональность, планирование и предвидение, отмечая, что одним из важнейших признаков  постиндустриального общества становится «разительное изменение в моральном  настрое – новая «ориентация на будущее», распространившаяся во всех станах и социальных системах». С другой стороны, он стремится максимально чётко указать на то, что новые тенденции не предполагают в качестве своего непосредственного результата разрушение прежних экономических и социальных форм». В Предисловии к изданию 1976 года он пишет: «Постиндустриальное общество… не замещает индустриальное, так же как индустриальное общество не ликвидирует аграрный сектор экономики. Подобно тому, как на древние фрески в последующие эпохи наносятся новые и новые изображения, более поздние общественные явления накладываются на предыдущие слои, стирая некоторые черты и наращивая ткань общества как единого целого».

       Постиндустриальное  общество возникает благодаря переменам  в социальной структуре, которая  включает экономику, структуру сферы  занятости и систему стратификации. Это то общество, в котором преобладает  сектор услуг, которое основано на производстве услуг. Если индустриальное общество определяется через количество товаров, определяющее уровень жизни, то постиндустриальное общество характеризуется качеством  жизни, измеряемым услугами и различными удобствами, - здравоохранением, образованием, отдыха и культурой. Неадекватность рынка для удовлетворения потребностей людей в нормальном окружении, равно как и в лучшем здравоохранении и образовании, ведёт к развитию функций государственной и муниципальной власти. Рост технических потребностей и профессионального мастерства делает образование , и в частности доступ к высшему образованию, условием вхождения в постиндустриальное общество. Информация становится основным ресурсом, а внутри организации – источником силы. Профессионализм превращается в основной критерий общественного положения. Постиндустриальное общество в той же мере является информационным обществом, в какой индустриальное общество – товаропроизводящим. Постиндустриальное общество представляет собой общество знаний в двояком смысле. Во-первых, источником инноваций всё в большей степени становятся исследования и разработки, основанные на теоретическом знании. Во-вторых, прогресс общества однозначно определяется успехами в области знания. В индустриальном обществе главной экономической проблемой была проблема капитала: как институционализировать процесс накопления досточных сбережений и превратить их в инвестиции. В постиндустриальном обществе главная проблема заключена в организации науки, а важнейшим институтом становится университет или научно-исследовательская лаборатория.