М. М. Бахтин: о языке диалога

Министерство образования  и науки Российской Федерации

Федеральное агентство по образованию

Государственное образовательное учреждение

высшего профессионального  образования

«Оренбургский государственный университет»

Факультет гуманитарных и  социальных наук

Кафедра истории философии

 

 

 

 

КУРСОВАЯ РАБОТА

М. М. Бахтин: о языке диалога

 

 

«Допустить к защите»
«___» ___________2010 г.		Демченко Л.М.
Руководитель		Писарчик Т. П.
Студент		Макшанова И. С.
Нормоконтролер		Недорезов В.Г.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Оренбург 2010

Содержание

 

Введение………………………………………………………………………3

1 Нравственный модус поступка ……………………………………………4

1.1 Идеологема личности в концепции М. М. Бахтина….…………………4

1.2 Диалог как универсальное проявление человеческой жизнедеятельности…………………………………………………………………8

2 Проблемы философии языка в творчестве М. М. Бахтина………...........23

2.1 Язык диалога «Я» и «Другого»……………………………….................23

2.2 Диалогическая концепция социальной онтологии языка……………..29

Заключение…………………………………………………………...............33

Список литературы…………………………………………………..............35

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Введение

 

Актуальность  темы. Актуальность теоретического исследования нравственного модуса поступка и философии диалога М. М. Бахтина весьма велика и определяется прежде всего возможностью развития понимания сущности и феноменологии самобытия личности и межчеловеческого со-бытия.

Интересно то, что Бахтина  довольно часто заявляют как персоналиста, экзистенциалиста или структуралиста. Оно, конечно, не без толики истины, так как они (в частности Ф. де Соссюр, Ж. Лакан, Ф. Достоевский, З. Фрейд, В. Я. Пропп) повлияли на автора, но следует  оговориться: тут прежде разноконтекстность бахтиновских смыслов в отношении  понятийного аппарата (или обращенности к разным аккумулятивам): Бахтин поддерживает идею Ф. де Соссюра, которая представляет нам язык как готовую вещь, как устойчивую неизменную систему нормативно тождественных форм индивидуального сознания. Другими словами идея «абстрактного объективизма». Но он выделяет еще одну не менее важную идею, которая выдвигает на передний план не менее важные свойства языка, а именно: язык не просто подчиняется индивидуально-психологическим законам – «индивидуалистический субъективизм». Бахтинское понимание речи — всеобще; это понимание резко отлично и от обычного «монологичного», «грамматического» ее понимания (единица речи — предложение), и от соссюровского (в потенции — структуралистского) ее понимания.

Философская антропология Бахтина  начинается с «Другого», а не с  «Я».  Другой – реальное, а не абстрактное существо. Это суверенная инстанция, значимая для меня и незаместимая личность, самодовлеющая реальность. Но, в то же время, он, так же как и я, не совпадает с собой. Человек не вещь. Внутри у него бескрайние просторы космоса. Казалось бы, это утверждение роднит Бахтина с экзистенциалистами. Но, тем не менее, между ними существует принципиальная разница. Экзистенциализм предлагает погружение в себя, Бахтин – погружение в другого. Но «вживаясь» в другого я не теряю себя до конца. Мы не сливаемся в одно существо и не повторяем жизни друг друга.

Понятие Другой у Лакана многозначно, но наполненное различными смыслами бессознательное субъекта, по Лакану не содержит никого, помимо себя самого.

Бахтин предложил иной подход: хотя язык, с помощью которого выражается бессознательное, подчиняется  индивидуально-психологическим законам, но само бессознательно по своей сути глубоко социально. В концепции  Бахтина можно также наблюдать  фигуру Другого, с помощью слова  которой создаются границы личности и в диалоге, с которой происходит ее формирование. Но Другой - это также способ отчуждения личности от социального, выраженного в культуре, и, прежде всего в слове.

 

Цели и задачи. Целью настоящего исследования является теоретическое изучение онтологических оснований Поступка и концепции «Другого» М. М. Бахтина как концепции субъектно-личностного самобытия и   межчеловеческого со-бытия.

Задачи: рассмотреть концепцию «Другого», проблему личности в понимании Бахтина и их соотношение; знаковую среду культуры, а так же диалогизм «Я», «Другого» и, вместе с тем, «поступка» как их определяющее; попытаться раскрыть методологический статус «Другого».

 

Степень разработанности. Данного вопроса (или проблематики работ М. М. Бахтина) касались и анализировали такие авторы как: Б. О. Корман, А. А. Фаустов,

А. Б. Бочаров, который рассматривал концепцию автора в философии Бахтина, П. В. Пешков, В. С. Библер о поэтике культуры у Бахтина, Г. Батищев, Г. В. Дьяконов, который анализировал концепцию «Другого» у Бахтина, С. С. Аверинцев с блестящим лингвистическим экскурсом о творчестве  Бахтина, Б. Н. Попов, Г. К. Косиков, М. Смагина, которая проделала компоративистическую работу по Бахтину и Лакану, показала общее и различие в них философствовании, а так же наметила Бахтина как в некотором роде структуралиста.

Бахтин стал так называемым предтече (или даже одним из) современных  концепций и мысли постмодернистов  западной Европы, в частности французского постмодернизма, кои идеи перекликаются  с оными.

 

Новизна курсовой работы заключается в том, что, как уже было сказано, мысль Бахтина созвучна с последними наработками мыслителей. Концепция Другого, язык их диалога с «Я» в социокультурном контексте весьма актуальны и проблематичны.  Рождение Другого раскрывает «поступок» и диалог с «Я», где последний уже не центр, а периферия.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«Смысл бытия, для которого признано несущественным мое единственное место в бытии, никогда не сможет меня осмыслить, да это и не смысл бытия-события»

М. М. Бахтин

1 Нравственный модус поступка

1.1 Идеологема личности в концепции М. М. Бахтина

Личность — не абстрактная  схема, не «понятие», а конкретное, реальное бытие конкретного реального  «действительного человека», со своим  именем и укорененностью в конкретном реальном бытии. Причем, это не внешняя («объективированная») конкретность, а  внутренняя, сущностная. Фундаментальное  положение философии Бахтина  — утверждение онтологического (и потому неустранимого ни в теории, ни в жизни) различия между основными  «архитектоническими моментами» человеческой жизни, которые он определяет как  «я-для-себя», «я-для-другого», «другой-для-меня». Именно «я-для-себя» является ядром живой конкретной личности. Это надо понимать не в гносеологическом смысле (личность — это лишь самовосприятие, самооценка и т. п.), а в бытийном: личность живет из себя (что вовсе не означает для себя). Жизнь личности — та «жизнь, которую я признаю своей, в которой я активно нахожу себя...»¹, и только в этой «живой переживаемой жизни» действительно существует реальный человек. Личность выступает внутренним центром, изнутри связующим всю душевную активность.

Эксплицируя фундаментальную  бахтинскую идеологему личности, необходимо, на наш взгляд, выделить три основополагающих момента.

В противоположность вещи личность обладает своим, по выражению  Бахтина, внутренним пространством (еще  точнее было бы: внутренним хронотопом). Поскольку это «пространство» лишено каких бы то ни было физических (вещных) свойств, для определения личности можно воспользоваться и еще одним бахтинским понятием аналогичного содержания - понятием «внутренней социальности».

Еще одно знаменательное парадигматическое схождение: «Антитеза внутреннего и внешнего», согласно рассуждению А.Ф. Лосева, «совершенно необходима для понятия личности», поскольку «пребывающее ядро» личности «есть всегда противопоставление себя всему внешнему, что не есть она сама»².

Устройство даже самой  сложной вещи рано или поздно может  быть постигнуто вполне исчерпывающе; именно в этом смысле вещь не имеет своего «внутреннего пространства». Личность же, обладающая «агностическим» ядром самобытности (ср. чеховский мотив «личной тайны»), может быть адекватно понята, рассмотрена, проанализирована лишь в тех весьма ограниченных пределах, в каких сама раскроется навстречу познающему.

За бахтинским концептом  «личности» (иногда манифестируемым словами «человек», «внутренний человек», «сознание») довольно прозрачно угадывается кантовская «вещь-в-себе». С теми, однако, более чем существенными оговорками, что далеко не каждый феномен бытия является полноценной вещью-в-себе (личностью), а являющиеся таковыми - вполне познаваемы, но лишь в той степени, в какой они сами сумеют раскрыться (или не сумеют утаиться). Невольно возникающий у Бахтина акцент «подследственности» представляется исторически и психологически значимым: как всякий «вечности заложник» Бахтин прожил свою горькую жизнь «у времени в плену».

Если вещь (с большими или меньшими затруднениями) может  быть уничтожена или воссоздана вновь, то «ядро личности», как именует Бахтин внутреннее пространство «я» в его целостности, невоспроизводимо (уникально) и неуничтожимо (принадлежит вечности). Иначе говоря, личность событийна, она есть непредсказуемое и неизгладимое внутреннее событие мировой жизни. Тогда как внешние физические процессы в чисто вещном мире инертной материи - законосообразны, бессобытийны, подобны квазисобытиям мифа.

Любая вещь может служить (и на самом деле обычно является) знаком другой вещи, личности или отношения. Тогда как личность, манифестируемая  вещными знаками своей жизни, сама в качестве знака чего бы то ни было использована быть не может.

Личность - это чистый смысл  и, подобно всякому смыслу, актуализируется, самоопределяется и самораскрывается лишь при встрече с иным смыслом, для чего, собственно говоря, ей и  потребна межличностная вещно-телесная сфера знакового материала.

В знаковой среде культуры, быта, политики этот сокровенный смысл  индивидуального бытия каждого внутреннего «я», подобно лучу света в гранях, дробится на множество относительных значений, составляющих семантику личной жизни, увиденной как текст повседневнотворимой биографии. Но сама личность в этом отношении транссемантична. Она есть абсолютная человеческая ценность, точка отсчета в той внутренней системе ценностей, которая изнутри «я» упорядочивает картину внешнего мира. Говоря словами Тейяра де Шардена: «Какое из человеческих творений имеет самое большое значение для коренных интересов жизни вообще, если не создание каждым из нас в себе абсолютно оригинального центра, в котором универсум осознает себя уникальным, неподражаемым образом, а именно нашего «я», нашей личности? Но это существенное мы не можем отдать другим, как мы даем пальто или передаем факел, ибо мы - само пламя»³.

Существенная особенность  бахтинского персонализма (здесь стоит оговориться и обозначить условность данного «ярлыка») состоит в неантагонистичности, амбивалентности личностного и вещного бытия: «Одни наши акты (познавательные и моральные) стремятся к пределу овеществления, никогда его не достигая, другие акты - к пределу персонификации, до конца его не достигая»⁴.

Личность — это «все в человеке, что определяется словами  «я сам» или «ты сам», в чем  он находит и ощущает себя, за что он отвечает»⁵, это его личная, конкретная и глубоко индивидуальная точка зрения на мир и на себя самого. Поэтому в личности как таковой нет и не может быть ничего, что не входит в ее кругозор, чего она сама о себе и о мире не знает, за что она сама не несет ответственности. Это, однако, не означает солипсизма личности, ее замкнутости в собственном «я». Личность неразрывно связана множеством разнообразных отношений с миром и, прежде всего, с миром других людей. Бахтин особо подчеркивает диалогичность сознания и самосознания человека, принципиальную несамодостаточность «одного сознания». Личность и существует прежде всего на границе («на пороге») своих отношений (реальных или мыслимых) с миром. Это всегда будут именно ее отношения, отношения конкретной личности: «только я единственный во всем бытии я-для-себя и все остальные другие-для-меня — вот положение, вне которого для меня ничего ценностного нет и быть не может... с этого началось и вечно начинается какое бы то ни было событие для меня»⁶.

Конкретность личности —  и в ее неповторимости, которая определяется прежде всего содержательной наполненностью ее индивидуальной ценностно-смысловой позиции, «познавательно-этической жизненной направленности». Эта конкретная неповторимая позиция личности есть совершенно необходимое условие ее существования, ибо личность — это живой, реально существующий человек, а «жить — значит занимать ценностную позицию в каждом моменте жизни, ценностно устанавливаться»⁷.

Личность — это не механическая сумма внешне связанных элементов (свойств, качеств, факторов и т. п.); личность — целое ее составляющие «проникнуты внутренним единством  смысла»⁸. Именно в личности заключено то «неслучайное в человеке», его «единая эмоционально-волевая познавательно-этическая установка», которая и придает единство и единственность всему человеческому в человеке, интегрируя и персонифицируя все его «отдельные» свойства и проявления. Принципиально важно, что Бахтин понимал цельность и единство личности не в позитивистском смысле, не как стабильность, однозначность, повторяемость, «содержательное себе равенство»: в этом смысле, писал Бахтин, «само слово «единство» должно было бы оставить... не единство, а единственность себя, нигде не повторяющегося целого и его действительности... здесь ближе может охарактеризовать слово «верность»⁹. Действительно, термин «верность» (верность себе, своей личностной позиции), точнее и полнее соответствует бахтинскому пониманию личности, так как в нем (в отличие от категорий достаточно нейтральных (безличных): «целостность», «единство») отчетливо звучит субъектность, собственная активность личности.

С личностью мы имеем дело там и тогда, где и когда  человек принимает на себя ответственность  за себя, свое бытие и свои поступки (поступок у Бахтина имеет широкое  толкование: «Таким поступком должно быть все во мне, каждое, движение, жест, переживание, мысль, чувство»¹⁰. И наоборот - личная ответственность, долженствование «впервые возможно там, где есть признание факта бытия единственной личности изнутри ее»¹¹. Как реальность личности, так и ее единственность — и даны, и заданы: «Моя единственность дана, но в то же время есть лишь постольку, поскольку действительно осуществлена мною как единственность, она в акте, в поступке, т. е. задана»¹². Поэтому личность должна все время осуществлять свою личностность», подтверждать свое «не-алиби-в бытии», т. е. принять ответственность за свое бытие и ответственно поступать со своего единственного и незаменимого места в бытии.

Однако бытие личности — всегда со-бытие, личность всегда находится в напряженном взаимодействии с миром других людей, и потому любой ее поступок с необходимостью включает ответственность не только за себя, но и за другого (других), за свои взаимоотношения с ним: «Два принципиально различных, но соотнесенных между собой ценностных центра знает  жизнь: себя и другого, и вокруг этих центров распределяются и размещаются  все конкретные моменты бытия»¹³. Этот со-бытийный, нравственный модус поступка — одна из ключевых характеристик бытия личности.

С этих позиций решает Бахтин и проблему свободы личности (свободы  воли), понимая ее как «свободу моего  поступления». Я свободен, но «не  могу освободить себя от долженствования»¹⁴, от моей индивидуальной ответственности. И в этом я всегда свободен осуществить ответственный поступок, стать автором своей жизни, «нравственным субъектом». Именно эта «нравственно значимая и ответственно активная установка сознания» противостоит «безответственному самоотданию бытию, одержанию бытием»¹⁵, именно она превращает пассивного «объекта», способною лишь на «пассивную психическую реакцию», в активную нравственную личность.

Таким образом, в концепции  Бахтина нравственное бытие личности приобретает статус онтологической, атрибутивной ее характеристики, а  общий нравственный, гуманистический  пафос его подхода радикально отличается от получивших распространение  в психологии структурно-функциональных, ролевых, системных и других, в  сущности, утилитарно-прагматических трактовок личности.  

Эти две взаимодополняющие характеристики личности по Бахтину тесно связаны с уже описанными. Личность как я-для-себя, как свободный ответственный субъект и автор своей жизни-поступления, как живой конкретный и неповторимый человек,— такая личность принципиально не может получить полное, однозначное и окончательное завершение.

Бахтин солидарен с  Ф. Достоевским в том, что личность никогда полностью не совпадает  с самой собой и к ней  неприложима формула тождества  «А есть А», что личность изнутри себя, по своей воле способна выйти за пределы всего, что она есть как объективное, «вещное» бытие, как она определена и понятна извне. Отсюда Бахтин делает вывод методологического порядка: принципы и методы изучения личности радикально отличаются от принципов изучения «вещных» аспектов бытия и, чем «ближе к личностному пределу, тем неприложимее генерализующие методы». Они, конечно, «приложимы» (по воле исследователя), но характер метода исследования роковым образом предопределяет его результат, и, изучая человека как «вещь», исследователь и получит в итоге лишь «вещную» транскрипцию человека, потому что «субъект как таковой не может восприниматься и изучаться как вещь, ибо как субъект он не может, оставаясь субъектом, стать безгласным»¹⁶.

Диалог по праву может  считаться главным героем всего  творчества Бахтина: «Диалогические отношения... это почти универсальное явление, пронизывающее... все отношения человеческой жизни»¹⁷. Поэтому диалог в работах Бахтина весьма «многолик» и в зависимости от сферы приложения «принципа диалога» — диалог в речи, в слове, в сознании, в культуре и т. д. — приобретает конкретное и каждый раз специфическое содержательное наполнение.

Диалог на «высшем уровне» - это и есть, по Бахтину, диалог личностей (межличностный диалог). На этом уровне важнейшей, конституирующей характеристикой диалога является равноправие — взаимное отношение друг к другу вступающих в общение как к суверенным, полноценным «я» со своими мирами, своей позицией в со-бытии, имеющими равные права «в отношении к истине» и в отношении авторства собственных поступков это взаимная «диалогическая позиция, которая утверждает самостоятельность, внутреннюю свободу, незавершенность и. нерешенность» друг друга; иными словами, равноправие в диалоге — это взаимное отношение собеседников друг к другу и к себе как к личности. Именно этот нравственно полноценный эмоционально-волевой тон, направленность взаимного со-бытия ««я» и другого» отличает диалог «в высшем смысле» от всех иных способов общения. Только в таком диалоге личность существует как личность и только в диалоге может быть достигнуто ее понимание (которое с необходимостью превращается во взаимопонимание) как личности: «Подлинная жизнь личности доступна только диалогическому проникновению в нее, которому она сама ответно и свободно раскрывает себя»¹⁸. Это принципиальный методологический вывод Бахтина: личность как таковая не может быть «объектом изучения», она может стать лишь «субъектом обращения», диалогического обращения, для которого другой — не «он» и не «я», а полноценное «ты», то есть другое чужое полноправное «я»...¹⁹

Наконец, еще один аспект открытости личности — ее устремленность вперед, в будущее. Эта сторона  бытия личности также получает у  Бахтина своеобразное раскрытие  — через смысловую сферу. Мир, в котором живет личность—  «царство целей»: «Мое определение  самого себя дано мне... в категориях еще-не-бытия, в категориях цели и смысла, в смысловом будущем»²⁰. Благодаря этой целеустремленности и интенциональности личность превращается в «становящееся бытие», она всегда открыта в будущее, незавершена и способна «как бы изнутри перерасти и сделать неправдой любое овнешняющее и завершающее... определение. Пока человек жив, он живет тем, что еще не завершен и еще не сказал своего последнего слова».

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

1.2 Диалог как универсальное проявление человеческой жизнедеятельности

 

Теперь, к чему подводит Бахтин и что мы попытаемся пояснить далее, необходимо участное мышление, необходимо соотнесение себя с Другим. Нужен умственный и душевный отклик, необходимо вхождение в мир другой человеческой вселенной. «Здесь является нечто абсолютно новое: надчеловек, над-я, то есть свидетель и судья всего человека (всего я), следовательно, уже не человек, не я, а другой»²¹. Философская антропология Бахтина начинается с «Другого», а не с «Я».  Другой – реальное, а не абстрактное существо. Это суверенная инстанция, значимая для меня и незаместимая личность, самодовлеющая реальность. Но, в то же время, он, так же как и я, не совпадает с собой. Человек не вещь. Внутри у него бескрайние просторы космоса. Казалось бы, это утверждение роднит Бахтина с экзистенциалистами. Но, тем не менее, между ними существует принципиальная разница. Экзистенциализм предлагает погружение в себя, Бахтин –погружение в другого. Но «вживаясь» в другого я не теряю себя до конца. Мы не сливаемся в одно существо и не повторяем жизни друг друга. Происходит обогащение события: «моя жизнь сопереживается им  в новой форме, в новой ценностной категории – как жизнь другого человека, которая ценностно иначе окрашена и иначе приемлется, по иному оправдана, чем моя собственная жизнь». Я и Другой взаимодействуют нераздельно и неслиянно. В напряжении своей вненаходимости, в использовании привилегии своего единственного места вне других людей и заключается продуктивность события. С помощью диалога не только обретают истину, но и соприкасаются с  бытием, узнают его. Диалог пронизывает всю человеческую речь, все отношения и проявления человеческой жизнедеятельности.  Человек и Человек – вот державный момент человеческого мира. Другой – «это тот, по которому я выверяю своё бытие. Если я не признаю его хотя бы частичной правоты, не пытаюсь принять этой правоты, превратить её в частичку своего сознания, я обедняю самого себя. Воинственно упраздняя чужую точку зрения, я отвергаю не чужую идею, а чужое бытие»²².

Только благодаря другодоминантности возможен полифонический диалог. Полифонизм предполагает наличие внутренней потребности участников диалога в наличие вертикальной иерархии ценностей. Полифонический диалог – это не двойное, а тройное событие – триалог. Это третье событие не может быть заранее полностью предусмотрено. И оно тем богаче, «чем более участники полифонирования открыты вертикальной ценностной перспективе своего восхождения». Именно в этом всеобъемлющем третьем они находят свою общность. Ещё одной чертой полифонии является стремление участников найти себя через отражение в другом. И, наконец, диалог может быть полифоническим только при «бескорыстном погружении каждого в общение, осуществляемое в его самоценности, необратимости в средство; в нём исходно предпочтение себе других: в желанной правоте, доброте, красоте.

Особенности полифонического  диалога Бахтин рассматривает на примере творчества Достоевского. Его  романы наполнены множеством относительно самостоятельных, полноценных и  неслиянных голосов и сознаний. Они  не опредмечены и не слиты в  монолит единой авторской идеи. Герои как бы движутся  каждый в своём направлении, не зависящем от логики автора. Они развивают своё своеобразие и специфичность, сохраняя при этом органическое единство целого. Мир Достоевского – это «художественно организованное сосуществование и взаимодействие духовного многообразия, а не этапы становления единого духа»²³. Достоевский изображал «человека в человеке», а не идею в человеке. Идея лишь среда, в которой развивается сознание человека. Жизнь идеи в одиноком сознании не интересовала писателя. Его вдохновляло взаимодействие сознаний в эфире идей. При этом мысль героев не стремится «к закруглённому и завершённому системно-монологичному целому. Она напряжённо живёт на границах с чужой мыслью, с чужим сознанием»²⁴.

В полифоническом произведении нет ни отдельной доминирующей мысли, ни системного единства идеологии. Здесь  царствует диалог идей, равноправное сосуществование мировоззрений. В  результате такого подхода перед  автором «развёртывается не мир объектов, освещённый и упорядоченный его монологическою мыслью, но мир взаимно освещающихся сознаний, мир сопряжённых смысловых человеческих установок. Среди них он ищет высшую авторитетнейшую установку, и её он воспринимает не как свою истинную мысль, а как другого истинного человека и его слово. Авторская мысль не несёт здесь функцию всепроникающего мировоззрения. Она входит в общую полифонию произведения как равнозначное и равноправное сознание, существующее среди других таких же сознаний.

«Всё возможное бытие  и весь возможный смысл располагаются  вокруг человека как центра и единственной ценности…»²⁵. Всё, что прежде говорилось о человеке можно изложить языком социо-культурной тематики. Культура полифонична. Она, так же как и человек, двухполюсна. Она не совпадает  с собой. Её внутренний мир, по меньшей мере, двулик. Поэтому возможно самосознание культуры. Диалог культур происходит на их границах. Они не смешиваются между собой и не превращаются друг в друга. Они взаимодействуют антиномийно: нераздельно и неслиянно. Каждая культура жаждет общения с другой культурой, чтобы, отразившись в ней как в зеркале,  лучше разглядеть себя. Встречаясь друг с другом и познавая себя, единичные культуры создают цепь формирующейся ноосферы.

На границах культур образуется новый смысл, новая идея, новое  видение.  Именно на этом стыке «возможно выйти за пределы того сгустка жизненных смыслов и целей, что присущи данной культуре, и выйти в иные спектры ценностных и смысловых определённостей, в то межкультурное пространство, в котором и смысл бытия, и определённая направленность разумения впервые становятся, в котором они изначальны»²⁶. Только с помощью определённых культурных смыслов можно выйти в иные культурные миры. Плодотворный диалог с иной культурой и со своей собственной культурой может вести только тот, кто сомневается в своих основах и смыслах. Только напряжённое межкультурное общение по последним вопросам бытия способно вывести человека на новый уровень созерцания мира.

Означенной проблемой  в культуре интересовался М.М. Бахтин, придерживающийся той точки зрения, что познать суть явлений культуры как системы (а также отдельных культурных систем) возможно при помощи диалогизма логического и символического. Диалогизм Бахтина - это установка на исходный диалогизм в понимании культуры (и ее субъектов) как текста вообще, а точнее - речи, где происходит познание «объекта», «вещи», «предмета» в общении, во взаимодействии. Создавая произведение культуры - субъект культуры, автор в творчестве выступает как целое через форму отношения к событию (а всякое принципиальное отношение несет творческий характер), через форму его переживания в целом жизни и мира.  
          Согласно взглядам Бахтина, общение, направленное на полноценное взаимопонимание субъектов культуры, а также их собственное активное самоисследование (внутренний диалог «Я-ТЫ») происходит благодаря эстетической деятельности. Эта деятельность состоит в завершении «Я» через другое «Я» в его целостности и «другости» (как иной мир) в общении и, как следствие, понимание этого в художественном творчестве. Постижение идеи и ее смысла возможно только в контексте эстетической деятельности, когда возникает «живой контакт с чужой мыслью, воплощенной в чужом голосе». Таким образом, при наблюдении внешнего театрального процесса, выявляется, что актер, воплощая автора посредством режиссера, отражается в зрителе. М. М. Бахтин заложил основы «семиотики в ее современном виде», то есть семиотики, которая признает, что самым важным, что придает значению смысл, является не знак, а все высказывание, в состав которого входит данный знак.  
          По Бахтину, в процессе понимания один голос отвечает на другой, и «на каждое слово понимаемого высказывания мы как бы наслаиваем ряд своих отвечающих слов» и значений. Это подразумевает и минимальную диалогичность. В диалогизме Бахтин находил ключ к раскрытию сущности человека, его индивидуальности.  
          Диалогическая всеобщность понимается Бахтиным в трех планах, трех смыслах.  
          «Вот, соответственно, три выдержки из книг Бахтина, определяющие эти  
три смысла диалогической всеобщности: