Международная ситуация накануне Крымской войны

 

МОиНКР                      МОиНРФ

Кыргызско-Российский Славянский университет им.Б.Н.Ельцина

Факультет международных отношений

Кафедра международных отношений

 

Абыдкулов Сыргакэркин МО-2-12

Курсовая работа

  Международная ситуация накануне  Крымской войны

 

 

Научный руководитель : Бургуев А.А.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СОДЕРЖАНИЕ

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ВВЕДЕНИЕ

 

Крымская, или как её ещё называют, Восточная война стала одним из важнейших событий в истории России XIX века, военной истории и истории международных отношений. Актуальность изучения международной ситуации накануне Крымской войны обусловлена тем, что при изучении и анализе последующих и современных межгосударственных конфликтов следует учитывать опыт прошлых лет. Крымская война показывает, к чему ведёт амбициозная внешняя политика и надежда на содействие или нейтралитет сильных держав.

Объект исследования данной работы – внешняя политика России. Предмет исследования – международная ситуация накануне Крымской войны.

На сегодняшний момент написано немало работ по исследованию причин возникновения Крымской войны, ситуации накануне войны. Среди них можно отметить труды Богдановича «Восточная война», Зайончковского «Восточная война» и Тарле «Крымская война». Лучше всего изучена крымская кампания и оборона Севастополя, в меньшей степени изучена ситуация накануне войны, чем обусловлена актуальность выбранной темы. Источники по Крымской войне можно разделить на 2 группы: официальные документы и различные документы времён самой войны. Так же среди источников следует отметить труд Покровского М.Н. , посвящённый исследованию предвоенной ситуации «Дипломатия и войны царской России в XIX столетии написанный»

Цель курсовой работы – провести анализ ситуации накануне Крымской войны. Для достижения поставленной цели необходимо решение следующих задач:

– исследовать вмешательство России в Австро-Прусские отношения, а также подавление венгерского восстания

– проанализировать англо-русские и русско-фраццузские отношения

– изучить международную ситуацию накануне Крымской войны

 

Работа состоит из введения, трех глав, заключения и библиографического списка.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ГЛАВА 1. ПОДАВЛЕНИЕ НИКОЛАЕМ I ВЕНГЕРСКОГО ВОССТАНИЯ В 1849 г.  И ВМЕШАТЕЛЬСТВО РОССИИ В АВСТРО-ПРУССКИЕ ОТНОШЕНИЯ (1850 г.)

1.1.Отношение Николая I к революции 1848 г., подавление

венгерского восстания

Получив первые вести о февральской революции во  Франции,   Николай воскликнул, обращаясь к гвардейским    офицерам:    «На коней,   господа! Во Франции   республика!» Однако на самом деле царь и не думал об интервенции и о походе на Францию, как в 1830 г. В гибели Луи-Филиппа Николай видел лишь заслуженное возмездие. Но, если бы у него и было в первый момент намерение идти на Францию, то он не мог бы его осуществить по обстановке, так как мартовские революции в Вене,  Берлине,  Мюнхене, Дрездене, во всех государствах Германского  союза,  бегство Меттерниха,  полный провал всей меттерниховской системы,  панический испуг перед революцией,   который   парализовал   Фридриха-Вильгельма   в Пруссии и императора Фердинанда в Австрии, их немедленная готовность к капитуляции — все это  серьезно спутало карты Николая. Царь явно растерялся. Это видно из его переписки за этот период  с князем Паскевичем,   единственным  человеком, которому он  вполне доверял. Надо было «унять мерзавцев». На   свои   силы  для   выполнения   подобной   задачи  Николай в первой половине 1848 г. не мог рассчитывать. Но вот блеснул для него луч надежды: расправа Кавеньяка над парижским пролетариатом в страшные июньские дни 1848 года окрылила царя и преисполнила его надежд. Немедленно через посла в Париже, Киселева, он велел передать генералу Кавеньяку сердечную царскую признательность. Николай раньше   многих   других представителей реакции понял, что на парижских баррикадах сломлена не только французская, но и всеевропейская революция, и что опасность миновала. С этого времени, а особенно с поздней осени 1848 г. возобновляется вмешательство Николая как в австрийские, так и в прусские дела. Он бранит заглаза своего шурина Фридриха-Вильгельма IV и раздраженно «советует» ему в глаза поскорее ликвидировать следы малодушия, т. е. конституцию, исторгнутую у короля прусской революцией в марте 1848 г. В более мягких тонах он дает те же советы 18-летнему Францу-Иосифу, который вступил на австрийский престол 2 декабря 1848 г. после отречения его дяди императора Фердинанда. Франц-Иосиф, беспомощный без поддержки Николая, с рабской покорностью выслушивал советы царя. А Николай был крайне доволен и этим послушанием и тем, что фактическим диктатором Австрии, истинным преемником Меттерниха явился князь Феликс Шварценберг, в котором Николай долгое время видел лишь нечто вроде своего генерал-губернатора, посаженного в Вене для выполнения петербургских «советов». Николай ошибался и в Шварценберге и во Франце-Иосифе. Шварценберг его пленил тем, что по его настоянию был расстрелян схваченный в Вене делегат Франкфуртского парламента, Роберт Блюм. Но Николай не рассмотрел в Шварценберге дипломата, который сделает все зависящее, чтобы помешать царю во всех его восточных планах, едва только избавится окончательно от страха перед революцией. Царь не разглядел и во Франце-Иосифе очень самостоятельного, самолюбивого и настойчивого молодого человека, который повинуется лишь потому, что боится революции, но в дальнейшем не откажется от борьбы против Николая на Востоке.

За этот период царь дважды, в 1849 и в 1850 гг., вмешался в. дела Средней Европы — и оба раза в пользу Австрии. Вследствие этого вмешательства Австрия одержала решительную победу на двух наиболее для нее важных фронтах.

 

 Подавление венгерского восстания

 Первое вмешательство Николая было и дипломатическим и военным: оно произошло в 1849 г. в   связи с   венгерским   восстанием.

Второе вмешательство было исключительно дипломатическим; направлено оно было к ликвидации попыток объединения Германии.

Вмешательство царя в дело подавления венгерского восстания было обусловлено прежде всего опасениями за спокойствие в Польше, в случае если бы Венгрия стала прочным независимым государством. Далее, существование государства, управляемого революционером Кошутом, считалось также угрозой влиянию царской России на Балканском полуострове. Наконец, победа всеевропейской реакции была бы неполной, если  бы  восторжествовала  революционная  Венгрия.

Николай решил выступить лишь в самом конце весны 1849 г., именно тогда, когда австрийские генералы потерпели ряд позорнейших поражений.  Паскевич,  наместник  Царства Польского, взял на себя верховное руководство этой интервенцией. Австрийская империя после усмирения Венгрии  могла считать себя спасенной. Зато среди всех подданных Франца-Иосифа не было отныне более яростных врагов России, чем венгры. С этого момента габсбургская держава стояла прочно на ногах; свое «политическое выздоровление», как писала реакционная пресса, она вскоре использовала против той же России. Николай понял это довольно поздно — только в 1854 г., — когда  вполне ясно  стала   обозначаться  враждебная позиция Австрии. Разговаривая с генерал-адъютантом графом Ржевуским,  польским уроженцем,  Николай  спросил его:  «Кто из польских королей, по твоему мнению, был самым глупым?.. Я тебе скажу, — продолжал он, — что  самый глупый польский король  был   Ян  Собесский,  потому   что   он   освободил Вену от турок. А самый глупый из русских государей — я, потому что я помог австрийцам подавить венгерский мятеж». Свою политическую ошибку Николай понял лишь тогда, когда уже ничего нельзя было исправить.

Второе вмешательство Николая в европейские дела последовало в 1850 г. Оно тоже было вызвано не только настойчивыми просьбами Франца-Иосифа и князя Шварценберга, но и определенными целями самого царя.

 

 

 

1.2.Вмешательство Николая I в австро-прусские отношения и

«Ольмюцкое унижение»

После разгона, в  1849 г., Франкфуртского       парламента,   который   ставил   себе   целью объединение Германии, мечта об этом объединении вокруг Пруссии не покидала широких слоев германской буржуазии. Николай I ни за что не желал допустить это объединение. В значительной степени под влиянием своего грозного петербургского шурина — Николая I — Фридрих-Вильгельм IV и отказался принять германскую императорскую корону от «революционного сборища», как ему велено было из Петербурга именовать Франкфуртский парламент. Но под воздействием общего стремления к объединению даже реакционное прусское министерство графа Бранденбурга сделало в 1849 — 1850 гг. некоторые шаги к реорганизации бессильного Германского союза. Тогда Николай I самым решительным образом поддержал австрийского канцлера Шварценберга, который объявил, что Австрия не потерпит усиления Пруссии.

Николай вовсе не только потому противился в 1849 г. созданию Германской империи, что инициативу объединения взял на себя «революционный» Франкфуртский парламент: он не желал также чрезмерного усиления Пруссии. В этом вопросе он всецело сходился с австрийской дипломатией.

Далее, Николай стал агитировать в пользу сохранения Гольштейна за Данией. 2 августа 1850 г. представители России, Франции, Англии и Австрии подписали в Лондоне соглашение, которое закрепляло за Данией обладание Гольштейном. Это был первый тяжкий удар, нанесенный Пруссии. Шварценберг торжествовал. В Пруссии росло общественное возбуждение. Вернувшись из Варшавы, граф Бранденбург внезапно скончался; легенда приписывала его смерть оскорбительному обращению со стороны царя и волнению прусского премьера в связи с национальным унижением Пруссии. Шварценберг, уверенный в поддержке Николая, грозил Пруссии войной.

 

«Ольмюцкое унижение» Пруссии (29 ноября 1850 г.).

 В   ноябре   1850   г.   произошел   новый  конфликт  между  Австрией   и   Пруссией  из-за Гессена.    После    вмешательства    Николая, в городе Ольмюце 29 ноября было подписано соглашение между Пруссией и Австрией, причем Пруссия должна была совершенно смириться. Это «ольмюцское унижение» навеки запомнилось во всей Германии, как дело рук Николая.

Царь торжествовал на всех фронтах дипломатической борьбы. Говоря впоследствии об этих годах (до 1853 г.), английский министр Кларендон заявил в одном своем парламентском выступлении, что в те времена, по общему мнению, Россия обладала не только «подавляющей военной силой», но и дипломатией, отличающейся «несравненной ловкостью». Могущество Николая после венгерской кампании и после Ольмюца казалось непреоборимым. «Когда я был молод, то над континентом Европы владычествовал Наполеон. Теперь дело выглядит так, что место Наполеона занял русский император, и что, по крайней мере в течение нескольких лет, он, с иными намерениями и иными средствами, будет диктовать законы континенту». Так писал в 1851 г. очень осведомленный наблюдатель, барон Штокмар, друг принца Альберта и английской королевы Виктории.

Эти сравнения Николая с Наполеоном стали обычными в те годы, когда шла речь о влиянии России на дела Европы. В 1849 — 1852 гг. мнение о почти полном всемогуществе Николая в Средней Европе было довольно близким к истине. Что же касается Англии и Франции, — то здесь дело обстояло сложнее. Отсюда приближалась к Николаю гроза.

 

 

ГЛАВА 2. ОБОСТРЕНИЕ АНГЛО-РУССКИХ И РУССКО-ФРАНЦУЗСКИХ ОТНОШЕНИЙ

2.1. Развитие англо-русских отношений в период 1848 ― 1849 года.  Русская нота Турции об эмигрантах.

3 апреля 1848 г. Николай написал королеве  английской Виктории знаменательное  во многих отношениях письмо. Царь был растерян и подавлен: Европа представлялась ему уже лежащей в развалинах. Он писал Виктории как представительнице одного из двух государств, еще не поколебленных бушующим ураганом. Он приглашал Англию  соединиться с Россией и спасти общественный порядок. Момент был выбран подходящий. По мере развертывания революционных событий в Европе Пальмерстон все более беспокоился по поводу грозившего, казалось бы, Австрии распада. Он боялся: 1) вторжения французов в Северную Италию с целью изгнания австрийцев и 2) поглощения славянских народов Россией, что приблизило бы царские войска к Константинополю. И в том и в другом случае он, к удовольствию своему, встретил поддержку царя. Николай изо всех сил противился расширению влияния революционной Франции. С другой стороны, он не только не содействовал распаду Австрии, но и спас ее своей интервенцией. В Англии учли очень скоро, какой драгоценный, со своей точки зрения, момент упускает царь и какую безумную ошибку он совершает. Пальмерстон, конечно, и пальцем не пошевелил, чтобы воспротивиться русской интервенции, когда венгерские делегаты обивали все английские и французские пороги, прося о помощи. Он был вполне удовлетворен тем, что Австрия осталась противовесом и барьером на Ближнем Востоке против русского продвижения в Турции, и что этот результат достигнут был пролитием русской, а не английской крови. Это не помешало Пальмерстону выступить осенью того же 1849 г. в роли благороднейшего защитника угнетенных венгров, а одновременно и подорвать среди панически настроенных турок веру во всемогущество русского царя.

Русская нота Турции об эмигрантах.

Это   случилось   в   связи   с   новой   нелепой дипломатической ошибкой Николая:   25  августа    1849    г. царь    приказал    канцлеру Нессельроде направить турецкому правительству ноту с требованием выдачи четырех поляков (Бема, Дембинского, Замойского и Высоцкого), которые участвовали в свое время в восстании 1830 — 1831 гг., а в 1849 г. служили в революционной венгерской армии. Нота была составлена в очень резких, повелительных тонах. Русский посланник в Константинополе, Титов, должен был потребовать у Порты ясного и точного ответа: «да или нет», и объяснить министрам султана, что они «должны взвесить последствия отказа». Нота прямо давала понять, что Николай не остановится перед объявлением войны. Аналогичную ноту, но в более сдержанных выражениях, послала султану и Австрия относительно выдачи Кошута и других венгерских революционеров, бежавших в Турцию. Султан Абдул-Меджид обратился за советом к Стрэтфорду-Каннингу, который еще с июня 1828 г. находился в Константинополе со «специальным поручением». Стрэтфорд и французский представитель Опик убедили султана, что необходимо отказать царю и Францу-Иосифу в их незаконных  требованиях.  Стрэтфорд  сделал   это,  предугадав желание Пальмерстона, но еще не получив от него полномочий. 2 октября 1849 г. Пальмерстон перенес все это дело на рассмотрение пленума британского правительства. Лорд Россель, глава кабинета, одобрил поведение Стрэтфорда и линию поведения, предложенную Пальмерстоном. В Вене и в Петербурге были сделаны «дружественные представления» английского и французского правительств о желательности прекратить нажим на Турцию по делу об эмигрантах. Одновременно адмиралу Паркеру с английской эскадрой велено было послать большой фрегат к Дарданеллам и приблизить к турецким водам всю его эскадру, которая крейсировала недалеко от греческих берегов. Намек был понят. Николай прекратил все это дело. Положение было облегчено ему мягким и непривычно-любезным тоном английского министра. Пальмерстон не хотел в этот момент раздувать инцидент: не имея союзников, он не желал воевать с Россией.

2.2. Наполеон III как дипломат. Отношения Николая I к Наполеону III.

Начиная с 10 декабря 1848 г., когда Луи-Наполеон   был   избран   в   президенты   республики, и вплоть до переворота 2 декабря 1851 г. включительно, вся монархическая Европа с большой симпатией следила за развитием его внутренней и внешней политики. Уже самое избрание племянника Наполеона I на высший пост в республике указывало на быстрый рост реакционных настроений в среде буржуазии и крестьянства Франции. Но то, что стал делать на своем посту новый президент, окончательно убедило монархическую Европу, что этот человек быстро и бесповоротно, не стесняясь средствами, сведет к нулю все, что дала революция 1848 г. И это обеспечило Луи-Наполеону полное сочувствие всех руководителей европейской реакции. Только Фридрих-Вильгельм IV не доверял Луи-Наполеону. Что касается внешней политики президента, то впервые Европу взволновало выступление его по римскому вопросу. Папа Пий IX, изгнанный революцией из Рима и проживавший в городе Гаэте, обратился ко всем католическим державам с просьбой о помощи. Раньше, чем Австрия успела послать войска в Рим, Луи-Наполеон уже отправил в Италию сначала небольшой, а затем очень значительный (в 30 тысяч человек) отряд французских войск под начальством генерала Удино, который с боя взял Рим и уже 14 июля восстановил светскую власть папы. С одной стороны, «восточным монархам» с Николаем во главе это было очень по душе, так как знаменовало прочное водворение реакции во всей Центральной Италии. А с другой, — все указывало на то, что французы не собираются уходить из Рима. Это беспокоило и Пальмерстона в Англии и Шварценберга в Австрии. Эта римская экспедиция, так успешно законченная к середине июля 1849 г., воочию показала Европе, что Луи-Наполеон, весьма мало стесняющийся в вопросах внутренней политики, совсем уже ни с кем и ни с чем не намерен считаться в политике внешней.

 

Отношения Николая I к Наполеону III.

 Когда, 11 декабря   1851   г.,   Николай   получил  первые   официальные  вести   о   перевороте 2 декабря, он не мог воздержаться от выражений восторга. Русский посол в Париже граф Киселев получил приказ немедленно отправиться во дворец к принцу-президенту и передать ему вербальную ноту, в которой Николай полностью принимал ту версию, будто Наполеон спас Францию от «красной революции». Главное, что восхищало царя, это то, что принц-президент одним молодецким ударом истребил и революционеров и ненавистных Николаю либералов. «Одним ударом Луи-Бонапарт убил и красных и конституционных доктринеров. Никогда бы им не воскресать!» — так торжествовал канцлер Нессельроде. Радовались не только в Петербурге, но и в Вене. Едва только в Вену пришло сообщение о том, что принц Луи-Наполеон расправился с республикой, как Франц-Иосиф 31 декабря 1851 г. особым указом объявил австрийскую конституцию 1848 г. уничтоженной, а свою власть восстановленной во всей ее самодержавной полноте.

Но идиллии не суждено было продолжаться. Уже с весны, а особенно с лета 1852 г., после триумфальных поездок принца-президента по Франции, стало ясно, что Луи-Наполеон в очень близком будущем примет титул императора.

Николай смутился. Его любимец, охранитель общественного порядка, не желает довольствоваться своей властью: он хочет стать монархом «божьей милостью». Николай пробовал через посла Киселева в самых ласковых выражениях отговорить Луи-Наполеона. Конечно, ничего из этого не вышло. Повидимому, Николай окончательно стал на непримиримую точку зрения в этом вопросе под влиянием австрийского министра Буоля. Буоль доказывал, что можно признать Луи-Наполеона императором, но нужно ему показать, что «монархи божьей милостью» не могут его считать вполне равным себе. Во-первых, он монарх не наследственный: еще актами Венского конгресса 1815 г. династия Бонапартов была объявлена исключенной из французского престолонаследия; поэтому обращение к Луи-Наполеону должно быть не «государь и дорогой брат», а «государь и добрый друг». Во-вторых, остальные монархи не могут никак называть его Наполеоном III. Ведь именуя его третьим, они, значит, тем самым признают, что после Наполеона I законно царствовал во Франции сын Наполеона, «Наполеон    II», и что,   следовательно,     Бурбоны,    которые занимали престол в 1815—1830 гг., были просто узурпаторами! Николай понимал, что Луи-Наполеон именно затем и надумал называться третьим, чтобы оскорбить память Венского конгресса и всех его участников, в том числе и Александра I.

И все-таки из сообщений прусского посла при петербургском дворе генерала фон Рохова явствует, что Николай колебался. Только горячие убеждения фон Рохова, который всецело поддерживал точку зрения графа Буоля, окончательно убедили Николая, что следует настаивать на «добром друге» вместо «дорогого брата» и на титуле «император Луи-Наполеон» вместо «император Наполеон III». А дальше произошло следующее: парижский посол Н. Д. Киселев был в большой тревоге из-за неприятной и, как ему уже тогда казалось, небезопасной возни с титулованием нового императора. Но Нессельроде его успокоил из Петербурга: ведь и Австрия и Пруссия, а не одна только Россия решили представить свои поздравления и верительные грамоты в одинаковой форме. Не будет же новый император французов из-за этих мелочей ссориться разом со всеми тремя «восточными монархами». Киселев на время успокоился. Он получил аккредитивные грамоты, адресованные «императору Луи-Наполеону», и поздравительное письмо ему же от Николая, начинавшееся обращением: «Государь и добрый друг». Но каково же было волнение и негодование посла, когда оказалось, что Австрия и Пруссия изменили своему «союзнику» и обратились к новому императору, как к «Наполеону III», со словами: «Государь и дорогой брат». Фридрих-Вильгельм IV отделался каким-то нелепым объяснением перед Николаем, а Буоль, инициатор всей этой истории, оправдывался тем, что его с пути истинного сбила Пруссия. Николай почувствовал, что эта, на вид пустая, история содержит в себе нечто зловещее, и что его довольно коварно обманули те, на кого он положился. В конце декабря происходил в Петербурге обычный декабрьский парад, на котором присутствовал и дипломатический корпус. Вдруг, обратившись к послу Пруссии генералу фон Рохову и послу Австрии графу фон Менсдорфу, Николай сказал: «Меня обманули и от меня дезертировали!» И австриец и пруссак не посмели ничего ответить на это неожиданное приветствие.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ГЛАВА 3. МЕЖДУНАРОДНАЯ СИТУАЦИЯ НАКАНУНЕ КРЫМСКОЙ ВОЙНЫ

3.1. Переговоры Николая I с Англией по вопросу о разделе Турции.

Русско-французские трения в Турции

28 декабря 1852 г. (9 января 1853 г.) на вечере  у великой княгини Елены Павловны  в Михайловском дворце Николай I подошел к посланнику Великобритании сэру Гамильтону Сеймуру и повел разговор о Восточном вопросе. Слова императора своей «неожиданной откровенностью... и многозначительным содержанием» повергли британского дипломата в изумление, поскольку речь зашла о частичном разделе владений султана. В течение января — февраля состоялись еще три беседы на эту тему. Идеи, которые развивал государь перед английским посланником, сводились к следующему.

По мнению царя, в недалеком будущем мог произойти распад Османской империи. Это должно было случиться естественным путем. Турция — «больной человек», она умирает. А потому России и Англии следовало заблаговременно позаботиться о судьбе наследства «больного человека». «Я хочу говорить с вами как друг и как джентльмен,— сказал Николай.— Если нам удастся прийти к соглашению — мне и Англии,— остальное мне не важно, мне безразлично то. что делают или сделают другие». Далее он прямо заявил, что не допустит водворения Англии в Константинополе. Французы также не завладеют городом, как не получит его и Греция. «Может случиться, что обстоятельства принудят меня занять Константинополь», но «я... расположен принять обязательство не водворяться там, разумеется, в качестве собственника; в качестве временного охранителя — дело другое».

Самодержец не преминул изложить и конкретный план. Дунайские княжества (Молдавия и Валахия) уже фактически пользуются независимостью «под моим протекторатом». В такое же положение следует привести Сербию и Болгарию. «Что касается Египта, то я вполне понимаю важное значение этой территории для Англии. Тут я могу только сказать, что, если при распределении оттоманского наследства после падения империи вы овладеете Египтом, у меня не будет возражений против этого. То же самое я скажу и о Кандии (острове Крите.— Авт.)»> Прощаясь после одной такой беседы, царь просил посланника побудить лондонский кабинет высказаться об этом предмете. «Я доверяю английскому правительству. Я прошу у них не обязательства, не соглашения; это свободный обмен мнениями и, в случае необходимости, слово джентльмена. Для нас это достаточно»5,— заключил он.

Так был сделан важный "шаг, один из тех, которые и привели в конце концов к роковой развязке. По выражению современного исследователя В. Н. Виноградова, император Николай неоднократно «приоткрывал» свои подлинные намерения в Восточном вопросе. Так было в 1833 году в Мюнхенгреце, в 1844-м — в Лондоне, в 1853-м —в Санкт-Петербурге6. В. Н. Виноградов пишет, что «мысль о распаде империи султана являлась идеей- фикс Николая I». Однако она жила в нем как бы подспудно. На протяжении большей части своего царствования он был вынужден придерживаться другой линии — проводить политику «слабого соседа». Для того чтобы осуществилась «идея-фикс», требовалось благоприятное стечение обстоятельств. Но даже при появлении подобных обстоятельств предпочтительнее было, по мнению царя, вместо попыток установления единоличного влияния на Балканах и Ближнем Востоке произвести распределение сфер влияния в регионе с учетом интересов других держав, прежде всего Англии.

«Приоткрываясь» в беседе с Г. Сеймуром, император надеялся, что его зондаж будет встречен в Лондоне по меньшей мере с пониманием. Мог ли он тогда предполагать, что через год донесения британского посланника будут опубликованы в дипломатических «синих книгах» и его, Николая, секретнейшие предложения, став достоянием гласности, превратятся в мощный козырь в руках противников России?!

Надежды императора на благоприятную реакцию Англии не оправдались. Он допустил просчет. Подобные просчеты по мере развития восточного кризиса станут случаться все чаще. Привыкший к победам на внешнеполитическом поприще, избалованный успехами, которые к тому же без меры преувеличивались окружавшими его льстецами, гордый и самоуверенный государь Николай Павлович к концу своего царствования все больше утрачивал чувство реальности и столь необходимые политику трезвость мышления, сдержанность и осторожность, которыми обладал ранее.

Царь ошибся в оценке позиции Англии, оказавшейся более сложной, чем он ее себе представлял. Он исключал возможность действий Англии и Франции единым фронтом, преувеличивал глубину англо-французских противоречий, придавал слишком большое значение показному русофильству лорда Эбердина. Престарелый британский премьер действительно проявлял известную склонность к сотрудничеству с царской Россией, в которой привык видеть противовес Франции на Европейском континенте. Однако роль этого человека при выработке правительственного курса была не так велика, как хотелось думать императору Николаю. В коалиционном кабинете ее величества соперничали две фракции. Одну из них возглавлял премьер- министр, другую — министр внутренних дел Г. Дж. Пальмерстон, продолжавший и на своем новом посту оказывать значительное влияние на решение вопросов внешней политики.

Следует отметить, что соперничество различных течений в правящих кругах Великобритании вокруг восточной политики не носило принципиального характера. Это была скорее борьба по вопросам тактики. В то же время Англия имела стратегические цели на Востоке, следование которым считалось обязательным для каждого политика, какой бы ориентации он ни придерживался. Одной из главных целей являлось поддержание в целостности Османской империи, что мыслилось как часть более общей задачи, а именно охраны ближних и дальних подступов и путей, ведших к Британской Индии, прежде всего от пресловутой «русской угрозы».

Действуя неодинаковыми методами, пилиты, лидером которых являлся Эбердин, и виги во главе с Пальмерстоном в конечном счете стремились к одному — не допустить усиления позиций России в районе Черноморских проливов, ближневосточном регионе в целом. При этом Эбердин предпочитал идти более мирным путем, не доводя дело до открытой конфронтации. Он надеялся на то, что император Николай вовремя поймет неосуществимость своего проекта и отступит. Пальмерстон же был сторонником жесткой линии в отношениях с Россией, выступал за то, чтобы в переговорах был взят решительный тон. На инициативу царя следовало ответить отказом — таково было общее мнение.

В пользу подобного ответа говорило еще одно важное обстоятельство. Дело в том, что последние полтора десятилетия перед Крымской войной были отмечены прогрессировавшим падением российского влияния в Турции и соответственно ростом влияния западных держав — Франции и Англии — на экономику и политику этой страны. Совершенно очевидно, что менять создавшееся положение было явно не в интересах Лондона.

В ответ на предложение царя министр иностранных дел Джон Рассел писал, что британский кабинет вовсе не считает, будто Турция стоит на пороге серьезного кризиса, грозящего ей катастрофой, а потому вряд ли стоит заключать какие-либо соглашения о разделе ее наследства. В депеше Рассела в вежливой форме выражалось несогласие с Николаем практически по всем пунктам. В частности, говорилось о недопустимости даже временного занятия русскими Константинополя, Отмечалось, наконец, что англо-русское соглашение было бы с подозрением встречено не только Францией, но и Австрией.

Отрицательный ответ Лондона отнюдь не показался российскому императору тревожным симптомом. Скорее всего, он даже не воспринял его как отказ — настолько округлым и обтекаемым был язык документа. Если не удалась попытка договориться с англичанами, полагал Николай Павлович, то оставалась по крайней мере надежда, что они не станут мешать ему на Востоке.

 

Русско-французские трения в Турции.

Николай сбросил со счетов и Францию. Это была самая важная его ошибка.    Она    была    неизбежной. Царь не понимал ни положения Франции после переворота 2 декабря, ни стремлений ее нового властелина. В этом полнейшем непонимании были виноваты также русские послы — Киселев в Париже, Бруннов в Лондоне Мейендорф в Вене, Будберг в Берлине, а больше всех канцлер Нессельроде все они в своих докладах извращали перед царем положение дел. Они писали почти всегда не о том, что видели, а о том, что царю было бы желательно от них узнать. Когда однажды Андрей Розен убеждал князя Ливена, чтобы тот, наконец, открыл царю глаза, то Ливен отвечал буквально: «Чтобы я сказал это императору?! Но ведь я не дурак! Если бы я захотел говорить ему правду, он бы меня вышвырнул за дверь, а больше ничего бы из этого не вышло».

Начало   просветления последовало   в   связи с дипломатической  распрей   между   Луи-Наполеоном   и   Николаем,   возникшей по поводу так называемых «святых мест».  Началась она еще в 1850 г., продолжалась и усиливалась   в   1851   г., ослабела   в начале  и  середине  1852 г.   и вновь  необычайно обострилась как раз в самом конце 1852 г. и начале 1853 г. Луи-Наполеон,   еще  будучи  президентом,   заявил  турецкому правительству, что желает сохранить и возобновить все подтвержденные Турцией еще в  1740 г. права и преимущества католической церкви в так называемых святых местах, т. е. в храмах Иерусалима и Вифлеема. Султан согласился; но со стороны русской дипломатии в Константинополе последовал резкий протест с указанием на  преимущества  православной церкви   перед   католической   на   основании   условий  Кучук-Кайнарджийского мира. По существу эти пререкания, конечно, нисколько не интересовали ни Луи-Наполеона,   ни   Николая; для обоих дело шло о гораздо более серьезном вопросе. Впоследствии  министр  иностранных  дел  Наполеона   III  Друэя-де-Люис весьма откровенно заявил: «Вопрос о святых местах и все, что к нему относится, не имеет никакого действительного  значения  для  Франции.»   Весь  этот восточный   вопрос, возбуждающий    столько   шума,    послужил    императорскому [французскому] правительству лишь средством расстроить континентальный союз, который в течение почти полувека парализовал Францию.  Наконец,  представилась возможность посеять раздор в могущественной коалиции, и император Наполеон ухватился за  это обеими руками». Для Наполеона  Ш осложнения   на   Востоке,   хотя   бы   под   предлогом   какой-то ссоры из-за святых мест, были нужны, чтобы отколоть Англию и Австрию от России: именно на Востоке их интересы расходились с интересами царя; для Николая же вопрос о святых местах тоже был очень удобным и популярным предлогом для ссоры, но не с Францией, а с Турцией. Незаметно дело о святых местах переплелось с выдвинутой Николаем претензией не только защищать права православной церкви в Иерусалиме и Вифлееме, но и стать признанным самой Турцией защитником всех православных подданных султана, т. е. получить право постоянного дипломатического вмешательства во внутренние турецкие дела.