ПЕРМСКИЙ  ГОСУДАРСТВЕННЫЙ  ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

Исторический  факультет

Заочное отделение 
 
 

Курсовая  работа

По дисциплине «История»

Тема: Политическая нестабильность после смерти Василия III 

Студента 1 курса:

Бормотова

Анатолия

Леонидовича

                                                    Преподаватель: 

Ленц

Галина

Тимофеевна 
 
 
 

Пермь 2010

Содержание

Введение

     На  протяжении многих столетий Россия держалась на трех фундаментальных основах: общине (мире), самодержавии и православии. Безусловным лидером в этой триаде по отношению к российской истории XVI века следует считать самодержавие с его национальными особенностями и закономерностями складывания.

     В системе представлений о монархической власти в России существенным является вопрос о ее возникновении и условиях формирования, однако гораздо больше сомнений и споров у историков вызывает дополнительный элемент политической системы России XVI века - институт земского сословного представительства и других органов государственной власти русского централизованного государства.

     Предмет данного исследования – политическая нестабильность.

     Объект исследования – Россия после смерти Василия III.

     Целью настоящей работы является характеристика той формы правления, которая сложилась в России после смерти Василия III.

     Необходимым условием достижения поставленной цели является решение следующих задач:

• исследование трудов российских историков, в работах которых отражена проблема политической нестабильности после смерти Василия III;
• проанализировать политическую ситуацию, которая сложилась в годы правления Елены Глинской и боярского правления;
• изучить роль политической нестабильности в истории России XVI века.      

     Хронологические рамки: время после смерти Василия III до царствования Ивана IV.

     Территориальные рамки:  Московское княжество.

     Характеристика  источников. О времени регентства Елены Глинской и боярского правления рассказывают несколько летописей. Важнейшими из них являются Воскресенская, Вологодско-Пермская летописи и Царственный летописец. Все эти летописи были уже известны Карамзину и цитируются им по рукописям в «Истории государства Российского».

     Воскресенская летопись, как известно, кончает  свое изложение на 1541 годе. Ее повествование, относящееся к 8 годам царствования Ивана IV, отличается сухостью, официальным характером и определенным стремлением обелить боярское правление и очернить Елену Глинскую. Таковы известия о «поимании» дядей малолетнего великого князя, Юрия и Андрея Ивановичей. Они носят характер официальных справок, в конечном итоге возлагающих вину за гибель обоих удельных князей на правительницу Елену Глинскую. Великая княгиня велит боярам арестовать Юрия, «берегучи сына». Арестованный Юрий погибает в темнице. Великой княгине приписывается и гибель Андрея Ивановича. По летописи, великий князь и его мать велели арестовать Андрея и посадить его в темницу.

     Подробный рассказ о событиях обрывается в  Воскресенской летописи на 1537 годе, затем следуют три кратких известия 1538, 1539 и 1540 гг., известия же 1541 г., в сущности, представляют собой повесть «о приходе крымского царя Сафа Киреа на Русскую землю». Не касаясь вопроса о том, когда появилась Воскресенская летопись как особый летописный свод, отметим только, что время возникновения ее известий за 1533-1537 гг. нужно датировать примерно 40-ми годами XVI в.

     Значительно полнее запись о событиях 1533-1547 гг. в  Царственной книге и других летописцах, связанных с ней общностью  происхождения (например, в Львовской летописи). В этих летописях всячески подчеркивается боярское «самовольство», заметно желание перенести на бояр ответственность за политические расправы, совершенные при Елене Глинской. Таков «Летописец, начало царство царя и великого князя Ивана Васильевича» и ему подобные, которые, в противоположность Воскресенской летописи с ее боярскими тенденциями, отражают взгляды Ивана Грозного. Но и тут и там в летописных известиях виден скорее позднейший редактор, старавшийся осмыслить прошлое в определенных рамках, подсказанных ему политической обстановкой своего времени, чем очевидец и участник событий.

     Значительно ближе к событиям времени Елены  Глинской стоит Вологодско-Пермская летопись, щедро цитируемая Н. М. Карамзиным. Карамзин называет ее ветхим Синодальным летописцем № 365. Летопись заканчивается известиями 1533-1538 гг., заимствованными из двух различных летописцев. По своему характеру она является лучшим источником по истории правления Елены Глинской и носит черты довольно явной близости к великокняжескому двору.

     Для истории 1533-1547 гг. несомненное значение имеют и другие летописные своды, в частности новгородские и псковские.

     Историографический обзор. В исторической литературе «боярское правление» 1530-1540-х гг. обычно рассматривается как период произвола временных правителей, часто сменявших друг друга у власти, междоусобной борьбы боярских кланов, утраты внутриполитических ориентиров и ослабления внешнеполитических позиций страны. Однако оценка этой эпохе была дана постфактум, спустя десятилетия. В сочинениях конца 1540-х - начала 1550-х дана хотя и краткая, но весьма негативная характеристика этого периода. Боярам в вину ставилось властолюбие, насилие, междоусобные распри и взяточничество. Такой вывод можно делать не только по комментариям летописи, но и по упоминанию некоторых фактов: в официальной московской летописи не указано проведение губной реформы. Таким образом, вся внутриполитическая жизнь России в период после смерти Елены Глинской до царского венчания сведена к придворным интригам и боярским противоборствам.

     Когда началось научное изучение истории  России XVI века, в основе теорий лежали официальные летописные памятники  грозненского времени: Никоновская  и Львовская летописи. Поэтому  неудивительно, что оценки «боярского правления» конца XVIII - начала XIX в. мало отличались от летописных характеристик. М.М. Щербатов писал: «Пользуясь младенчеством великого князя, российские сановники старались каждый свое честолюбие удовольствовать». Аналогичной точки зрения придерживался Н.М. Карамзин, однако исключая из списка таких бояр Бельских. Но у такой позиции нашелся и противник - С.М. Соловьев. Он считал, что период «боярского правления» - столкновение двух противоположных начал - родового и государственного, т.к. после смерти Глинской у власти становятся люди, преданные удельной старине. В.О. Ключевский считал причинами боярских усобиц личные счеты, а не государственный порядок. Еще решительнее отсутствие каких-либо принципиальных оснований боярской вражды подчеркнул С.Ф. Платонов.

     Так в истории возникло 2 различных подхода к оценке «боярского правления»: большинство ученых рассматривали его как период произвола бояр, боровшихся за власть; иную точку зрения отстаивал Соловьев, увидевший в событиях этого периода глубинные исторические процессы.

     Продолжателем теории Соловьева стал И.И. Смирнов. Он возражал против точки зрения Платонова и подчеркивал принципиальное политическое значение борьбы при московском дворе. Смысл «боярского правления», по его мнению, заключался в попытке бояр задержать процесс строительства централизованного государства путем разрушения аппарата власти и управления... и возрождения нравов и обычаев времен феодальной раздробленности. Последний тезис вызвал критику многих историков, в т. ч. А.А. Зимина. Он считал, что годы «боярского правления» речь уже не могла идти о возвращении к феодальной раздробленности; соперничавшие группировки стремились не к разрушению центрального аппарата государства, а к овладению им в корыстных интересах. Кроме того, если Смирнов считал реакционными все боярские группировки, то его оппоненты безоговорочно зачисляли в лагерь реакции только князей Шуйских.

     Более подробно позиции отечественных  историков - как советского периода, так и современных - будут рассмотрены  непосредственно в тексте работы.

     Курсовая работа состоит из введения, двух глав, заключения и библиографического списка.

Глава 1. Историография с 1917 – 1991 гг., с 1991 до настоящего времени

     В последнее десятилетие отечественная  историческая наука претерпела ряд  существенных изменений, которые позволяют говорить об усилении тенденций к глубинной трансформации российской историографии.

     В 1990-е годы историческое знание в  России утрачивает ряд присущих советской  традиции черт - значительной степени  идеологизации гуманитарного знания, примата материалистического миропонимания в историческом исследовании, господствующее положение формационного подхода и т. д. Данные изменения нередко трактуются как кризис советской историографии, познавательный потенциал которой и ее научный статус скептики склонны ставить под сомнение. Это в свою очередь ставит проблему изучения познавательных возможностей традиции, господствующей в отечественной исторической науке большей части XX в., - советской¹.

     Решение поставленной проблемы может быть достигнуто посредством изучения освещения в советской историографии исторической темы, которая также рассматривалась в предшествующей ей традиции - дореволюционной и последующей - современной. Среди подобных тем можно выделить проблему восприятия фигуры носителя верховной власти в средневековой Руси, изучением которой отмечены основные традиции отечественной исторической науки.

     Транслируемое В. Н. Татищевым, М. М. Щербатовым и особенно Н. М. Карамзиным представление о  монархическом государстве как  о «палладиуме» русской истории, уходящее своими истоками еще к эпистолярному наследию Грозного, в модернизированном виде прошло через всю российскую историографию XIX в. Особое звучание тезис о неизбежности развития России по пути укрепления монархической государственности получил в работах представителей историко-юридической школы, прежде всего ее старшего поколения - К.Д. Кавелина, С. М. Соловьева и Б. Н. Чичерина. Это обуславливалось усвоением отечественной историографией представления о неизбежности прогресса сначала в гегельянской, а затем позитивистской трактовке, помещенного в социально-политическую плоскость².

     На  этой основе и велось изучение фигуры носителя верховной власти на средневековой  Руси. Царь, как правило, рассматривался в системе его взаимоотношений  с боярством, которое изображалось скорее как окружение монарха, нежели как особая социальная группа3. При этом подчеркивался прогрессивный характер самодержавных устремлений московских государей (особенно Ивана III, Василия III и Ивана IV), направленных против осколка родового быта - косного боярства (особенно в трудах представителей старшего поколения историко-юридической школы). Впрочем, борьба с боярством нередко представлялась и как борьба против лиц, а не против порядка, что было закономерно в русле представления о боярстве как об окружении государя.

     В советской исторической науке в  трактовке роли царя в средневековой  Руси произошли существенные изменения. Достигнуто это было прежде всего  посредством помещения изучения в иной контекст - социально-экономический. Смещение акцентов, в числе причин которого были и соображения идеологического порядка, значительно трансформировало проблемное поле отечественной медиевистики, поставив ранее не поднимаемые или слабо освещаемые в историографии вопросы. Самое пристальное внимание стало уделяться связи между социально-экономическими интересами представителей определенных социальных групп и их деятельностью. Более того, эта связь была возведена в абсолют, превратившись в единственно возможную мотивацию деятельности средневекового человека.

     Представление об оппозиционной сущности взаимоотношений  государя и боярства, привлекательное  для понимания истории в русле  борьбы противоположностей, было позаимствовано советской историографией, которая, однако, наполнила его новым содержанием. Царь на Руси теперь стал рассматриваться не как самоценная фигура, отражающая лишь собственные интересы, а прежде всего как защитник интересов определенных социальных групп. Понятно, что при этом внеклассовая теория самодержавия, разрабатываемая дореволюционной историографией, стала объектом самой резкой критики.

     Огромную  роль для изучения царя в средневековой  Руси сыграло обусловленное в  значительной мере политическими причинами  усвоение теории пяти формаций, каждая из которых обладала четко очерченным набором экономических, социально-политических и культурных характеристик. Помещение отечественного историографического полотна в пятичленную периодизацию мировой истории, предпринятое в 20-30-е годы, сообщило данной традиции в восприятии царской власти на Руси дополнительный колорит. Так, периоду позднего феодализма, в который был помещен интересующий нас XVI в., в марксистском прочтении мировой истории должна была соответствовать особая форма верховной власти - абсолютизм. Как отмечал В. В. Мавродин, «образование сильного государства в условиях того времени возможно было лишь как создание государства со складывающейся самодержавной властью во главе»³. Понятно, что все факторы, способные, как казалось, затормозить и поколебать торжество абсолютной монархии в России, были помещены в разряд реакционных. Неудивительно поэтому, что верхний этаж московской аристократии, обретшей классовые черты, в отличие от дореволюционной трактовки ее как окружения монарха, был помещен в ряд тормозящих поступательное развитие факторов. Так, для историографии 1940 - начала 50-х г. характерно следующее определение боярства: «Бояре-княжата в своих вотчинах чувствовали еще себя по-прежнему удельными князьями, неограниченными владыками. Воротынские, Одоевские, Шуйские и др. были в своих уделах и велия отчины под собой имели. В вотчинах бояр-княжат жила многочисленная дворня, слуги, стояли укрепленные острожки, собирались целые рати. Носители традиций феодальной раздробленности - бояре-княжата препятствовали усилению самодержавной власти и централизации государства».

     Особенно  отчетливо подобная трактовка проявилась в «Характеристика царя Ивана Грозного» В. О. Ключевского⁴. На сходных позициях стоял и автор первого обобщающего труда по русской средневековой общественной мысли М. М. Дьяконов. Согласно его точке зрения ее развитие явилось в значительной степени следствием принятия московским государем царского титула, поскольку появилась необходимость его отстаивания как вне, так и внутри страны, на фоне сопротивления сил, явно незаинтересованных в укреплении позиций московского самодержца.

     Особенно  это проявилось в работах М.Н. Покровского. Понятно, что подобный подход к изучению роли знати в  процессе складывания централизованного  государства наложил свой отпечаток  на рассматриваемую познавательную конструкцию, основы которой советская историографическая традиция во многом унаследовала от предшествующей. Обрисовывая почти трагическую участь московских князей в окружении непокорных и заносчивых бояр, представители рассматриваемой историографической традиции обращали внимание на необходимость самого энергичного противодействия сложившемуся (согласно представителям советской историографии) положению вещей.

     Особое  влияние на складывание данной историографической традиции оказало мнение И. В. Сталина  о терроре, проводимом Иваном Грозным: «Царь Иван был великий и мудрый правитель Иван Грозный был очень жестоким. Показывать, что он был жестоким, можно, но нужно показать, почему необходимо быть жестоким. Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семей уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени». Определение «Ивана Грозного как прогрессивной силы своего времени и опричнины как его целесообразного инструмента», данное столь авторитетной (и не только в историографических кругах) фигурой во многом предопределило характер традиции изучения царской власти на средневековой Руси в советской исторической науке.

     Одна  из первых в советской историографии  характеристик московских великих князей принадлежит Р. Ю. Випперу⁵. Так, определяя Ивана III, заложившего основы Московского государства XVI в., как истинно великого правителя, автор помещает в один ряд с ним (по крайней мере, по широте замыслов и стремлений) его знаменитого внука.

     Как во многом справедливо заметил С. Ф. Платонов «книгу профессора Виппера можно назвать не только апологией Грозного, но его апофеозом. Выведенный из рамок национальной истории на всемирную арену, Грозный показался и на ней весьма крупным деятелем».

     Столь же апологитична оценка монарха и в работах И. И. Полосина. Рисуемый автором образ мудрого и дальновидного правителя подкреплялся представлением о принципиальном тождестве путей внутренней политики, направленной на укрепление личной власти самодержца, на Руси XVI в. и в ряде стран Европы (Польше). Не разделяя в классовом отношении земщину и опричнину (это будет сделано позднее), И. И. Полосин определяет государство Ивана Грозного как дворянскую монархию, центром которой была опричнина⁶. Иными словами, автор рассматривает внутриполитические мероприятия Ивана IV как попытку отстранения феодальной знати от управления страной путем непосредственного вмешательства в дела управления посредством наделения государева двора более широкими властными полномочиями.

     Изменение в восприятии великокняжеской власти и ее носителей (и Грозного прежде всего) было вызвано, как это часто бывало в XX в., изменением политической конъюнктуры. В историографии начинают дублироваться некоторые из политических шагов новых лидеров страны. Так, почти сразу же после известного доклада руководителя партии и страны на XX съезде КПСС в Институте Истории С. М. Дубровским делается доклад «О культе личности в некоторых работах по истории (об оценке Ивана IV и других)», в котором подвергается самой резкой критике личность первого русского царя. Несмотря на ряд критических замечаний, высказанных в адрес доклада (И. И. Смирновым и др.)⁷, изменения политической ситуации существенным образом трансформировали историографическую традицию восприятия царской власти и боярства. Так, стали подвергаться критике исследователи, переоценившие роль личных качеств Ивана Грозного в проводимой им политике, и начинает подниматься проблема более основательного изучения роли конкретных социальных групп в эпоху русского средневековья (например, роль народных масс в свержении ордынского ига).

     В центр изучения советской исторической науки помещается период образования  и развития арены действия объективных  закономерностей, избавленной от действия субъективного (в т. ч. и человеческого) фактора - Русское централизованное государство, созданное в результате «длительного процесса усложнения политической структуры, вызванного сдвигами в хозяйстве страны, в ее общественном строе, характере и размахе классовой борьбы». С факторов субъективных (в т. ч. личных особенностей московских князей и лиц из их окружения) центр исследований смещается на изучение действия исторических закономерностей, продуктом действия которых, согласно Л. В. Черепнину, автору крупнейшего труда в данной области, и явилось Русское централизованное государство⁸.

     Подобное  смещение акцентов оказало стимулирующее  воздействие на историографию. Как  следствие этого в отечественной  медиевистике появилось множество  работ детально рассматривающих  ранее слабо изученные стороны политической истории.

     Самому  пристальному изучению подвергся важнейший  элемент московской политической системы - боярство. К его исследованию подошли  с самых различных сторон. Так, появляются работы, рассматривающие  материальную базу московской аристократии. Среди этих работ следует выделить прежде всего «Исследования» С. Б. Веселовского⁹. Кроме того, самому внимательному рассмотрению начинают подвергаться генеалогические основы московской аристократии. Так, появляется цикл работ М. Е. Бычковой, А. А. Зимина, В. Б. Кобрина и др., рассматривающих основные боярские роды средневековой Руси и московскую знать в целом.

     Стремлению  проследить фискальную и иммунитетную политику великокняжеской власти историография  обязана появлению целого цикла  работ С. М. Каштанова, на основе богатейшего актового материала рассмотревшего социально-экономические основания политических реалий XIV - XVI в.

     Исследования 1950-70-х г. показали всю сложность  и неоднозначность протекавших  в позднее средневековье политических процессов. Так, изучение финансовой политики великокняжеской власти в XV - XVI в., предпринятое С. М. Каштановым на основании актовых источников, свидетельствует о неоднозначности шагов правительства в проведении политики, направленной на отмену тарханов крупным землевладельцам. Согласно точке зрения автора, данная политика носила волнообразный характер, который определял амплитуду колебаний тарханной политики государства в данный период. Периоды резкого ограничения привилегий крупных землевладельцев - правление Василия III, реформы Избранной рады и др. - чередовались с постепенным возвращением и даже расширением прав крупных земельных собственников (особенно церкви) - период боярского правления в малолетство Грозного и опричнина, которая, следовательно, не носила характер всеобъемлющей борьбы против держателей крупной земельной собственности.

     Следует уточнить, что основные работы С.Б. Веселовским  по политической истории Руси XVI в. были написаны в 1930 - 40-е г. Однако ситуация тех лет мало благоприятствовала появлению работ, детально рассматривающих вопрос и избавленных от во многом априорных обвинений в адрес московской аристократии. В силу этого вхождение основных работ С.Б. Веселовского в отечественную медиевистику состоялось лишь в 1960-е г.

     В ходе исследований 1970 - 80-х г. периоды  наибольшей активизации боярского  своеволия - малолетства Грозного и  периода после его смерти - обрели очертания внутрибоярской по преимуществу борьбы за власть, ведшейся не с монархом, а фактически в его отсутствие (малолетство либо слабоумие).

     Понятно, что взаимоотношения боярства и  царя развивались не только в политической сфере. Существенным дополнением этих отношений, их иллюстрацией, были взгляды, высказываемые в общественной мысли  конца XV - XVI в. Неудивительно поэтому, что отечественная медиевистика 1940 - 70-х г. отмечена появлением многочисленных работ, освещающих развитие русской средневековой общественной мысли. Господствующим представлением, которое в значительной мере определяло изучения власти царя в средневековой Руси, в работах, принадлежащих к данной историографической традиции, был тезис о социальной обусловленности государства и его институтов (и царской власти прежде всего), в один ряд с которыми фактически помещалась и церковь в силу политизированности ряда ее шагов. Понятно, что в русле данной логики и велись изыскания по интересующему нас предмету. Работы представителей рассматриваемой традиции в отечественной историографии по преимуществу носили источниковедческий характер. Это в значительной мере определялось доминирующим представлением о царской власти как об инструменте социального господства определенных общественных групп. Поэтому выяснение автора, его биографии, социального статуса и политических предпочтений, обстоятельств написания сочинений, раскрывающих воззрения современников на власть московского государя, его взаимоотношения со знатью стало приоритетной задачей в конструкции образа царской власти в средневековой Руси¹⁰.

     Данный  подход к изучению идеальной модели поведения русского царя привел к разработке огромного проблемного поля вокруг взаимоотношений царя и боярства. Понятно, что изучение велось путем отнесения воззрений, которые, как полагали исследователи, были характерны для идеологов крепнущей царской власти и представителей феодальной знати. Представление о прогрессивности на данной этапе развития борьбы самодержавной власти с реакционным, как представлялось, боярством также оказывало существенное влияние на трактовку данных проблем.

     Логическим  развитием работ С. Б. Веселовского в области изучения русской средневековой аристократии стали труды В.Б. Кобрина, который, в 50-е годы придерживаясь традиционного мнения о московском боярстве как о реакционной силе, под влиянием привлеченного им богатого материала изменил свою точку зрения. Рассмотрев почти весь русский средневековый актовый материал (около 4 тыс. актов), Кобрин приходит к заключению об отсутствии непреодолимых противоречий между великокняжеской властью и московской знатью, в т. ч. и титулованной, земельным правам которой он посвятил специальную работу.

     Появляются  исследования, склонные к признанию  успехов первых лет правления  Грозного прежде всего заслугами  представителей Избранной рады, к  которой в целом благожелательно  была настроена и советская историография  предшествующих десятилетий. Так, признание заслуг Рады в качестве единственного (или, по крайней мере, основного) источника успехов Русского государства 1550-х гг. во многом дискредитировала Ивана Грозного как политика, способного эффективно решать стоящие перед страной проблемы.

     В работах современных историков  наблюдается тенденция к некоторой  «реабилитации» «боярского правления». Так, Р.Г. Скрынников отмечает, что, хотя борьба придворных группировок носила ожесточенный характер, она не сопровождалась ни анархией, ни массовыми репрессиями¹¹. Однако в целом, какой-либо новой концепции взамен отвергнутой точки зрения Соловьева - Смирнова современной наукой не предложено. В суждениях, высказываемых по этому поводу соединяются различные представления по этой проблеме. Упоминаются как положительные явления (ликвидация уделов, проведение денежной и губной реформ), так и отрицательные (расхищение земель боярами, злоупотребление властью, произвол и расшатывание порядка в стране). Само «боярское правление», как и прежде, представляется чередой часто сменявшихся группировок. По мнению М.М. Крома, концептуальной основой для нового толкования событий 1530-1540-х гг. может служить понятие «политический кризис». Первопричиной кризиса власти, возникшего в 1533 году является не «злокозненность» бояр, как это изображается официальными летописями и многими историками, а сам факт малолетства князя Ивана Васильевича. Таким образом, на первый план выдвигается вопрос: как могла функционировать монархия при недееспособном монархе.

     Правление Елены Глинской нередко противопоставляется наступившей после ее смерти боярской «анархии». Различия между периодом до 1538 года и после безусловно есть, но это лишь различия между двумя фазами политического кризиса. Каких усилий стоило правительнице поддержание относительной стабильности, видно из длинного списка знатных лиц, подвергшихся репрессиям. А репрессивный характер правления - явный показатель внутренней слабости, непрочности режима, кризиса.