Проблема интертекстуальности в романе Т. Кибирова «Лада, или Радость. Хроника верной и счастливой любви»

ОГЛАВЛЕНИЕ 

ВВЕДЕНИЕ…………………………………………………………………..3

ГЛАВА 1. Раннее творчество Т. Кибирова

1.1. Поэтический дебют: соц-арт и концептуализм…………………………9

1.2. Советские интертексты Т. Кибирова………………………………….10

1.3 Эволюция концепции любви…………………………………………...11

ГЛАВА 2.  «Лада, или Радость.

      Хроника верной и счастливой любви»

2.1. Сентиментальная  история………………………………………………12

2.3. Кибиров и Пушкин…………………………………………………….. 18

2.4. «Это всё  мое родное, это всё – ..ё-моё!»………………………………20

2.5. О назначении поэта………………………………………………….......21

2.6. Кибиров и высшие духовные ценности………………………………..23

2.7. Любовь Кибирова……………………………………………………….24

2.8. Лада или…Грусть?............................................................................... 26

ЗАКЛЮЧЕНИЕ……………………………………………………………..28 

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ…………………………………………………...29 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

ВВЕДЕНИЕ 

     Термин  «интертекстуальность» был введен в 1967 г. теоретиком постструктурализма Ю. Кристевой и стал одним из основных для характеристики художественных произведений постмодернизма. Однако он употребляется не только как средство анализа литературного текста или как средство описания специфики существования литературы (хотя именно в этой области он впервые появился), но и для определения того миро- и самоощущения современного человека, которое получило название постмодернистской чувствительности .

     Один  из наиболее известных русских поэтов-постмодернистов  – Тимур Юрьевич Кибиров (псевдоним, настоящая фамилия – Запоев) –  родился 5.02.1955 в Хмельницкой области  на Украине. Служил в войсках ПВО. Окончил Московский областной пединститут им. Н. К. Крупской. Работал в Институте искусствоведения младшим научным сотрудником, главным редактором журнала «Пушкин» (1998), затем – в телекомпании НТВ, обозревателем на радиостанции «Культура» (2004—2006). Живет в Москве. 

     Печатается  с 1988 года: журналы и альманахи  «Время и мы», «Атмода», «Третья модернизация», «Театральная жизнь», «Континент», «Юность», «Литературная Осетия», «Синтаксис», «Театр», «Родник», «Дарьял», «Митин журнал», «Дружба народов», «Новый мир», «Странник», «Русская виза», «Кавказ», «22», «Соло», «Знамя», «Огонек», «Арион». Переводил стихи Ахсара Кодзати с осетинского языка.

     Член  Русского ПЕН-центра (1995), редсовета  журнала «Литературное обозрение» (с 1997), Попечительского совета Благотворительного фонда системной поддержки отечественной культуры и социальной среды ее воспроизводства (с 1999), Общества поощрения русской поэзии (с 2008). Входил в жюри премий Ивана Петровича Белкина (2004), «Русский Букер» (2006), был председателем жюри Турнира поэтов в Перми (2008), премии «Дебют» (2008, 2009).

  Заслуженный деятель культуры Северной Осетии — Алании (2007). Отмечен премиями фонда А. Тепфера (1993), журналов «Знамя» (1994), «Арион» (1996), «Незнакомка» (1997), «Северная Пальмира» (1997), , «Станционный смотритель» (2005), стипендией фонда И. Бродского (2000), грантом М. Б. Ходорковского «Поэзия и свобода» (2006), дипломом премии «Московский счет» (2007), национальной премией «Поэт» (2008).

      Автор книг стихотворений «Общие места» (1990), «Календарь» (1991), «Стихи о любви» (1993), «Сантименты» (1994), «Когда был Ленин маленьким. Стихи 1984 – 1985» (1995), «Парафразис» (1997), «Кто куда – а я в Россию…» (2001), «Стихи» (2005).

      Книга «Стихи» входила в шорт-лист XVIII Московской международной книжной выставки-ярмарки (2005), книги «Кара-Барас» и «На полях «A Shropshine lad»» — в шорт-лист Бунинской премии (2007).

      Несмотря  на многочисленные публикации его произведений, вызывающих неизменный устойчивый интерес  у читающей публики, изучение творчества поэта до сих пор не вышло за рамки литературной критики. Значимость и оригинальность этого поэта уже не вызывает сомнений, его творчество нуждается и в  литературоведческой интерпретации. Помимо биографического опыта, при изучении творческой индивидуальности важно учитывать характерный для автора тип мышления (лиризм), а также систему ценностных ориентиров и культурно-эстетический фон, в который входят круг чтения, культурный кругозор, литературные влияния.

1. Актуальность работы.

      Интертекстуальность, занимающая столь значительное место в творчестве Кибирова, несомненно требует отдельного рассмотрения.

   2. Степень изученности вопроса и новизна научного исследования.

      Критические отзывы носят в целом доброжелательный характер. Свет на биографию автора проливают интервью в периодической печати (Мартовицкая А. «Тимур Кибиров: «Писать хорошими рифмами – слишком легко»¹, Шабурова М. «Тимур Кибиров: «Нет вечных культурных ценностей»²) и на радио («Маяк», Тимур Кибиров³).

     Критиков  интересуют вопросы, связанные с поэтическим языком и обсценной лексикой в творчестве Т. Кибирова (А. Зорин⁴, А. Солнцева⁵, А. Архангельский⁶), они размышляют о художественном смысле интертекстов и приема цитации поэта (М. Золотоносов⁷, Д. Бавильский⁸, М. Айзенберг⁹, О. Лекманов¹⁰), об отношении Кибирова к концептуализму (М. Айзенберг¹¹, Л. Зубова¹², А. Алешковский¹³, М. Кулакова¹⁴, А. Панов¹⁵ и др.), об исторической и социальной проблематике (В. Курицын¹⁶, Д. Бавильский¹⁷, А. Немзер¹⁸ и др.).

     В. Новиков доказывает, что творчество Т. Кибирова не выдерживает литературоведческого анализа  и, в силу своего формального несовершенства, может быть осмыслено только критикой¹⁹. С ним согласен А. Панов, отмечающий в своих статьях, что поэзию Т. Кибирова анализировать «мы не в силах, потому что по всем привычным понятиям это пошлость и чепуха»²⁰.

     Существуют  немногочисленные литературоведческие  работы, в которых, в числе прочего, анализу подвергаются те или иные аспекты творчества автора. Среди  них – работа М. Абашевой «Литература  в поисках лица (русская проза  в конце XX века: становление авторской идентичности)»²¹ и ее диссертация «Русская проза в конце XX века: становление авторской идентичности»²², книги И. Скоропановой «Русская постмодернистская литература»²³, О.  Богдановой «Постмодернизм в контексте современной русской литературы (60-е – 90-е годы ХХ века – начало ХХI века) ²⁴  и Н. Богомолова «От Пушкина до Кибирова. Статьи о русской литературе, преимущественно поэзии»²⁵. Однако монографических исследований, посвященных целиком и исключительно его творчеству, на сегодняшний день нет.

     Новизна исследования состоит в попытке рассмотреть творчество Т. Кибирова в свете развития и становления творческой индивидуальности автора-прозаика. Интертекстуальность, рассмотренная в качестве художественного приема, покажет стратегию и принципы работы автора с чужим словом, не упуская при этом из вида особенности его поэтики, уникальность мировосприятия и оригинальность его поэтического мира.

     3. Материалы исследования.

     В работе используется текст романа Т. Кибирова «Лада, или Радость.

Хроника верной и счастливой любви», работы современных отечественных исследователей, посвященные изучению русского постмодернизма и проблеме интертекстуальности  (И. Ильин²⁶,  М. Липовецкий²⁷, Н. Кузьмина²⁸, И. Смирнов²⁹), а также соответствующие работы по литературоведению, лингвистике, семиотике, эстетике, философии, религии, истории и психологии.

      В качестве источников кибировских интертекстем рассматриваются произведения русских  классических поэтов: А. Пушкина, А. Блока, С. Есенина, Н. Гоголя, С. Черного, К. Фофанова, В. Набокова, Л. Мея, А. Майкова, Г. Амелина, М. Цветаевой, Евангелия, тексты русских народных и военно-патриотических песен, поговорки, пословицы,  и др.

      4. Объект исследования  –  творчество Т. Кибирова.

      5. Предмет  исследования  – творческая индивидуальность автора, а также место и роль интертекстуальности в его художественной системе. Интересны причины обращения автора к «чужому слову», назначение цитаций

и индивидуальные особенности работы с интертекстемами.

      6. Цели и задачи  исследования.

      Цель  исследования – проследить формирование мировоззренческих и творческих идеалов и ценностей Т. Кибирова и воплощение их в художественной практике. Особое внимание – отношению  к литературным претекстам, так как  оно характеризует авторскую  позицию и взгляды Т. Кибирова на литературную традицию.

     Задача  исследования – вычленить интертекстуальные  связи, проанализировать наиболее значимые интертекстемы, установить стратегию  авторской работы с ними.

     7. Принципы и методы  исследования.

     Теоретическую и методологическую основу курсовой работы составляют труды отечественных и зарубежных исследователей по проблемам интертекстуальности, а также работы по семиотике М. Лотмана³⁰, работы М. Бахтина³¹, Ю. Тынянова³², О. Проскурина³³ и современные исследования в области идентичности, интертекстуальности, философии, психологии и литературоведения, а также труды  философов-постмодернистов (Р. Барта³⁴,

М. Фуко³⁵, Ю. Кристевой³⁶ и др.).

     Методы  литературоведческого изучения художественного  произведения: методика сопоставительного  анализа, историко-культурный подход, а также общефилософские методы анализа и синтеза, индукции и дедукции.

При анализе  интертекстуальности Т. Кибирова используем дедуктивный метод, применяя общие, абстрактные идеи к конкретному  случаю из творческой практики автора.

      8. Теоретическую значимость курсовой работы составляет попытка параллельного анализа творческой индивидуальности поэта и интертекстуальности как основополагающего принципа его творчества. Подобное единство практики и мировоззрения, формы и содержания достигается путем трактовки интертекстуальности не как общего принципа словесного творчества, но как особенности мировоззрения автора, как проекции оригинальных авторских идей на текст мировой литературы.

С другой стороны, понимание идентичности поэта  позволяет нам установить авторскую модальность по отношению к той или иной интертекстеме, а также авторские намерения, что в сумме формирует интертекстуальную стратегию данного автора.

      9. Практическая значимость  работы – возможность использования ее материалов  и выводов в школьном и вузовском преподавании.

      10.  Структура работы.

      Курсовая  состоит из введения, двух глав и  заключения.

В первой главе рассматривается раннее творчество Т. Кибирова, тенденция поэта противостоять власти,  анализируется антитоталитарный пафос поэта, его национальная самоидентификация, эволюция концепции любви.

Во  второй главе рассматриваются наиболее авторитетные источники интертекстов Т. Кибирова, анализируются некоторые новые темы, появившиеся в его творчестве в последние годы, а также  осмысление старых:  место и роль поэта и поэзии в современном мире, антитоталитарная тематика, духовность, любовь. Рассматриваются некоторые особенности интертекста и интертекстуальные стратегии Т. Кибирова.

В главе  заключительной главе сформулированы наиболее значимые выводы по работе Т. Кибирова с интертекстами и роль автора в современной литературе.  
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

ГЛАВА 1. Раннее творчество Т. Кибирова 

     1.1. Поэтический дебют: соц-арт и концептуализм  

      Тимур Юрьевич Кибиров вошел в литературу в составе группы «Альманах», созданной в результате публикации вошедших в нее поэтов (Д. Пригов, Т. Кибиров, Л. Рубинштейн, М. Айзенберг и М. Сухотин) в самиздатовском сборнике «Задушевная беседа»³⁷. Эта публикация в самиздате маркировала Т. Кибирова как поэта  литературного андеграунда. Принадлежность к этому движению предполагала оппозицию традициям советской поэзии и соцреализма, а также критику современного режима и обращение к антитоталитарной тематике («1937», «В рамках гласности», «Песня остается с человеком», «Любовь, комсомол и весна», другие ранние стихи, поэма «Жизнь Константина Устиновича Черненко»).

      Тяготение раннего Кибирова к социальной проблематике с использованием идеологических и  публицистических образов, советских  медиаштампов позволяло на определенном этапе отнести его творчество к такому направлению в концептуализме, как соц-арт. Сегодня сам автор оценивает творчество 80-х годов как «игру с советской культурой – ироническую и даже издевательскую»³⁸. При этом концептуализм для него – «игра с разнообразными литературными кодами, каждый из которых – не более, чем условность»³⁹. Однако признать себя концептуалистом Кибиров отказывается, позиционируясь приверженцем классических традиций.

      Ранний этап творчества Т. Кибирова совпадает с эпохой перестройки (до Беловежских соглашений) и состоит из книг стихов⁴⁰: «Лирико-дидактические поэмы» (1986), «Рождественская песнь квартиранта» (1986), «Сквозь прощальные слезы» (1987), «Три послания» (1987-1988), «Стихи о любви» (1988), «Сантименты» (1989), «Послание Ленке и другие сочинения» (1990) и поэму «Сортиры» (1991). В них ярко и иронично преподнесена жизнь времен последней пятилетки.  Автор стремится говорить на одном языке со своими читателями. Это во многом определяет стилистику Т. Кибирова, для которой характерны просторечные синтаксические конструкции и даже, зачастую, ненормативная лексика.

      В поздний период творчества Т. Кибиров  выпустил книги: «Интимная лирика» (1997 – 1998 г.г.), «Улица Островитянова» (1999), «Нотации» (1999), «AMOUR, EXIL…» (1999), «Юбилей лирического героя» (2000), «Шалтай - Болтай» (2002), «Кто куда – а я в Россию...» (2001), «Стихи» (2005), «Три поэмы» (2008), «Стихи о любви» (2009), «Греко- и римско-кафолические песенки и потешки» (2009). А в 2010 году – «Лада, или Радость» и др. Однако Кибиров порою повторял сам себя, используя гибридно-цитатный «метод», вновь и вновь пародируя известные строки и образы классиков – от Пушкина и Лермонтова, Тютчева и Некрасова до Брюсова, Маяковского, Мандельштама и др. 
 

      1.2  Советские интертексты Т. Кибирова 

      Чтобы быть признанным в литературном андеграунде, «надлежало хмыкать и подначивать, выворачивать смыслы наизнанку и тотально иронизировать»⁴¹. Именно в «веселом, ёрническом отношении к советской действительности» Д. Бавильский видит причины успеха Т. Кибирова⁴². По выражению О. Богдановой, «его песня складывается и сплетается из строк и образов других художников»⁴³ и иронических комментариев поэта: «Хлопцы! Чьи же вы все-таки были? / Кто вас в бой, бестолковых, увлек?» («Сантименты», с. 134).

      Знаковая  для советской эпохи проблема дефицита отражена в стихотворении  «Песнь о сервелате»: «Нет! Нам нужно, товарищ, и нечто иное, / трансцендентное нечто, нечто высшее, свет путеводный, / некий образ, символ – / бесконечно прекрасный и столь же далекий, / и единый для всех – это ты, колбаса, колбаса!» («Сантименты», с. 27). 

      В перестройку тенденция противостояния власти полностью исчерпала себя в творчестве Т. Кибирова. 

     1.3.  Эволюция концепции  любви  

     Тема  любви в лирике Т. Кибирова на раннем этапе представлена как восходящий к классической традиции сюжет романтической прогулки с возлюбленной: («Христологический диптих» («Сантименты», с. 49) и «Эклога» («Сантименты», с. 246), где на классическую традицию указывает заглавие.

К этой же «неоклассической» группе относится и цикл «Глупости» (с.97–101), цикл «Романсы Черемушкинского района» («Сантименты», с. 219 – 221, 223–225, 230–232)  и другие стихотворения поэта. Но восприятию возвышенного образа возлюбленной  часто мешает множество бытовых деталей.

      С другой стороны, любовь, по Кибирову, –  «неподмытый общаговский блуд» («Сантименты», с. 130): «…на матрац мы ляжем нагишом / и любви богиня Аморалка / нас пуховым осенит хвостом» («Сантименты», с. 97). Любовь соотносится с ханжеской советской моралью и, таким образом, снижается, что не исключает, однако, некоторой романтики и создает традиционное для лирики Кибирова элегическое настроение, чувство сожаления и грусти: «Ничего же практически нету. / Только нежность на цыпочках ходит. / Ни ответа себе, ни привета, / Ничего-то она  не находит» («Кто куда», с. 75). 

      Тема  любви получает свое продолжение  с рождением дочери. С этого  момента поэт отходит от эротических  мотивов. В «Двадцати сонетах  к Саше Запоевой» образ возлюбленной сменяется образами жены, затем – дочери. Чувства лирического героя становятся более зрелыми:  «И понял я, что это западня! / Мой ужас, усмиренный только-только, / Пошел в контрнаступление. Иголки, / Булавки, вилки, ножницы, звеня, / К тебе тянулись. Всякая фигня / Опасности таила втихомолку<…> / …Не за свою уже, а за твою / тончайшую я шкуру трясся, Саша!» («Кто куда», с. 285).

ГЛАВА 2. «Лада, или Радость.

Хроника верной и счастливой любви» 

1. Сентиментальная история

«Кибиров, постоянно пробующий  живой русский  язык  на зубок,

вывернул новояз наизнанку, снабдив его легким, летучим центоном,

  привил-таки лермонтовскую  розу к гамзатовской  осине.

  И она зацвела».

Н. Иванова. 

      О своём первом прозаическом опыте  Тимур Кибиров сказал так: «Написал то, чего мне лично не хватало в нашей прозе. Речь идёт, конечно, не о художественных достоинствах текста, а о его направленности, грубо говоря, идеологии». Чего же ищет Кибиров? Вероятно, как и другие, вечных истин: доброты, преданности, любви, положительного героя.

      Многие  критики определяют роман Кибирова как сентиментальную историю, пастораль. Текст сам по себе обаятелен и остроумен. Симпатичны и главные герои: обаятельная дворняга Лада, её хозяйка старушка Александра Егоровна (тот самый положительный герой), Рита Сапрыкина, прозванная «тюремщицей» за темное прошлое, алкаш и балбес добродушный Жорик, на протяжении всего повествования фонтанирующий неприличными шуточками, неизвестно откуда взявшийся мигрант Чебурек и фельдшер Юлик.

      Сюжет достаточно прост: Лада, навязанная Александре Егоровне съехавшими на зиму в город соседями, постепенно привязывается к старухе, а та – к ней. Так вот и живут немногочисленные обитатели в вымирающей русской деревеньке, неспешно переваливая из одного времени года в другое.  И только появление в Колдунах приблудного Чебурека да нападение волков нарушают их размеренную жизнь.

      Действие  в романе происходит одновременно в  двух системах координат. Прямое повествование  о горестях и радостях обитателей Колдунов – в реалистической, а  рефлексия автора по поводу собственного текста со всевозможными, в основном литературоведческого характера, отступлениями – в постмодернистской.

      Какие чувства вызывает роман у читателя? Как верно отметила Н. Иванова: «Наивность, чувствительность и даже, прошу прощения, банальность – лишь первое и, безусловно, спровоцированное автором впечатление, первовкусие». А послевкусие такое, какое должно быть после чтения хорошей книги: единство преодолённой печали и ещё не до конца осознанной  радости от таких, например, строк: «Так вот они и сидели, и пели, и смеялись за полночь в крохотном кубрике бестолкового человечьего тепла и слабого света посреди морозного мрака, ничем, в сущности, не ограждённые от тьмы, кромешной и вечной. Ведь жизнь наша с вами ничем существенным не гарантирована, держится ведь действительно на честном слове, на том самом Пречестном Слове».

      Почему  же автор избрал главной героиней «негатив собаки Баскервилей»?

По Кибирову, собака – существо, сумевшее остаться гармоничным и чистым, таким, каким  было от сотворения мира: «…я вообще уже давно подозреваю, что собака – единственное из живых существ, которое после грехопадения и изгнания наших пращуров из рая, когда всё мирозданье изменилось таким катастрофическим образом, было оставлено Вседержителем практически без изменений, дабы человек, глядя на неё, припоминал тот блаженный, разрушенный по его неразумению и гордыне  мир...» и «как раз собака-то очень даже может помочь, если и не уйти от себя, то уж прийти в себя поможет точно, а это, конечно, гораздо важнее».

      Для большей убедительности Кибиров зовет на помощь классиков:

– И. Бунина: «Так что страдающий от несчастной любви лирический герой Бунина, вздохнувший в конце стихотворения: «Хорошо бы собаку купить» («Одиночество». – Прим. авт.), обозначил этим, по-моему, не безнадежное отчаяние, а единственную в этом случае разумную и конструктивную программу выхода из кризиса»;

– и вечного  своего оппонента А. Блока, доказывающего «правоту народной присказки «мастерство не пропьешь» в частности тем, что старый и обреченный на ликвидацию мир олицетворяет у него не только озябший буржуй, но и бездомная дворняга»;

– «А закончим мы эту главку смиренномудрым изречением отца-пустынника аввы Ксафия: «Собака ценна более меня, ибо она имеет привязанность к своему хозяину и не будет судима».

      Неужели автор так же прост, что посвятил роман собачонке? Конечно же, нет. Лада, равно как и весь незамысловатый сюжет, только предлог для разговора более значительного и тонкого. Кибиров не утаивает от читателя своих помыслов и, чтобы последний не утруждал себя поиском смысла творения, в одной из глав-отступлений, опираясь на А. Пушкина, сообщает: «…Цель моя вполне традиционна и достохвальна – пробудить лирой добрые чувства, в частности, вызвать или хотя бы выразить жалость… Всю эту нестерпимую жалость ко всяким обречённым старушкам и собачкам, к беззащитным лесам, небесам и загаженным тихоструйным водам, к ошалевшим от пьянства и бессмыслицы балбесам…». 

2. Кибиров и все-все-все

«Кибиров  успевает еще до момента  исторического застывания

  всадить в янтарь  небольшого стихотворения

Парфенова и Черненко, Мандельштама и Пушкина, Мориц  и Рубинштейна,

  Парщикова с Овидием,  Доренко, Пригова  и Пелевина.

  Не говоря уж  о группе «Стрелки».

Н. Иванова. 

      Кого  только Т. Кибиров не упоминает на страницах своей книги. Одни имена  мелькают в непременных эпиграфах к каждой главе, строки и даже отдельные стихи других просто встречаются в тексте. Спектр широк: от Сумарокова до душки Малахова. «Зачем же пересказывать своими неловкими словами то, что уже так замечательно пропето?! Не надо!», – утверждает Т. Кибиров. «Может, вообще ограничиться только цитатами?

      Да  неудобно как-то, неловко  перед ребятами.

      …С  пеной у рта  жгут Глаголом они, надрываясь,

      я же, гаденыш, цитирую  и ухмыляюсь».

      («Кто  куда», с. 430).

      Несколько страниц посвящено рассуждениям о поэзии Ходасевича и Блока. Есть в романе и автобиографические моменты, анекдоты, забавные случаи и просто воспоминания дней минувших о друзьях и подругах, поэтических сходках и просто творчестве. А еще – небольшое и весьма занятное эссе о собаках. Автор даже вставил в текст классический диалог читателя и автора, тем самым намекая на связь со старинной поэтической традицией.

      Чаще  всего Т. Кибиров использует цитаты классиков, не изменяя их формы и  смысла. Создается впечатление, что  автор подгоняет свой текст под их, или кибировский текст плавно перетекает в классический: «Иногда, впрочем, Жора цитировал и литературную классику, например, после того как компания положительно решала вопрос «Не послать ли нам гонца за бутылочкой винца?». (Цитата из фольклора народных дружинников 70-х гг. – предложение выпить спиртного – видимо, нужна здесь Т. Кибирову для придания фразе большей эмоциональности. Но тут же автор возвышает свой  текст до пушкинского. – Прим. авт.), он, завязывая шнурки, неизменно декламировал: «И он послушно в путь потек и к утру возвратился с ядом!». (А. Пушкин «Анчар». – Прим. авт.) или «Да она и сама была еще вполне ничего себе, за собой следила, накручивалась на бигуди, даже и не скажешь, что бабе под шестьдесят, высокая, дородная, груди — во! ну и зад, и, как пишет Бунин, «все те формы, очарование которых еще никогда не выразило человеческое слово» тоже — ого-го!».