Ирина Эланс

Автор который поможет с любыми образовательными и учебными заданиями

Семья и брак в Древней Руси

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ

Федеральное государственное бюджетное

образовательное учреждение высшего

профессионального образования

ВЯТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Гуманитарный факультет

Кафедра Всеобщей истории

КУРСОВАЯ РАБОТА

Семья и брак в Древней Руси

Выполнила:

Студентка группы Ис-11

Суркова Яна Николаевна

Научный руководитель:

????????

Казаковцев Сергей Владимирович

Киров 2012

План.

Морально-нравственные представления о браке и семье в Древней Руси.

1) Особенности и формы брака и семьи в языческий период.

2) Изменение брачно-семейных отношений после принятия христианства.

II. Правовые аспекты взаимоотношений в семье.

Правовое положение женщины как субъекта правоотношений.
Правовое положение детей, институт опеки и попечительства.
Заключение и расторжение браков, как процессы, узаконенные в древнерусском обществе.

Введение.

Институт брака и семьи – древнейший из ныне существующих, сопровождает человека в его социальном и духовном развитии на протяжении всей истории его существования и всех форм его бытования. Формы заключения брака, сущность и структура семьи, специфика семейных отношений разных народов различных исторических этапов, несомненно, различна, но цели такого объединения, как семья, функции и значение ее, безусловно, сходны. Поэтому нужно и важно знать не только общие сведения, - обществоведческие, правовые и социологические термины в семейной сфере, но и историю развития семьи и особенности брачно-семейных отношений своего народа. Ведь исторический опыт – опыт не только политический, экономический или правовой, но и опыт личностный, так как каждый из нас извлекает уроки из прошлого, полезность и значимость которых определяется конкретными социальными условиями, нашими психологическими установками, представлениями и убеждениями, которые реализуются в нашей повседневной деятельности, быту. А нынешние социальные условия и стереотипы таковы, что расшатываются даже такие устойчивые и «живучие» социальные структуры, как семья и институт брака. Конечно, нельзя соотносить древнерусское наложничество и современную моногамную неустойчивость семей, ведь социальные реалии здесь соотнесены быть не могут. Но, согласитесь, зачастую под разной формой того или иного явления кроется одинаковое содержание: предпосылки, причины, цели. Вот поэтому именно сейчас так необходимо разобраться в этом «содержании», увидеть то общее и вынести нужные уроки из опыта наших предков.

Итак, объектом нашего исследования является семья и брак в Древней Руси. Предметом – морально-нравственные и правовые аспекты брачно-семейных отношений Древней Руси до XIII века.

Соответственно, целью нашего исследования является изучение морально-нравственных и правовых аспектов семьи и брака в Древней Руси периода до XIII века и выявление соотношений по указанным аспектам между языческим и христианским браком. Задачи же таковы:

- исследовать морально-нравственные представления о семье и браке, специфику обрядов в языческий период и период после принятия христианства;

- на основе изученного выявить различия и определить причину и следствие эволюции нравственных представлений о браке и семье;

- путем изучения источников и мнений наиболее известных авторитетов в сфере правовых отношений определить правовую специфику регулирования брачно-семейных отношений в области правового положения женщин и детей, а также в сфере бракоразводного права;

- определить роль русской православной церкви в изменении нравственных представлений о браке и регулировании морали, в воздействии на местное и княжеское законодательство в области семейных правоотношений.

Чтобы выполнить вышепоставленные задачи, мы обратимся к некоторым (и почти единственным) компетентным источникам того времени: в сфере правовых отношений – к Русской Правде, уставу князя Владимира Святославича, уставу князя Ярослава, а также к трудам известного специалиста в области права М. Ф. Владимирскому-Буданову, Н. С. Нижник, К. Н. Неволину и др. Для рассмотрения семьи с позиции морально-нравственных ориентиров обратимся к автору фундаментальных исследования в области обрядовой специфики брака, социального и психологического положения женщин – Н. Л. Пушкарской, а также Н. С. Нижник, Б. Д. Грекову и др.

Глава I

1. Особенности семьи и брака в языческий период.

Итак, говоря о семье, как о важнейшем социальном институте общества, следует заметить, что возникла она довольно давно, в своем историческом развитии лишь сменяя различные формы организации брачно – семейных отношений от матриархата к патриархату, от полигамии к моногамии и т. д.

Определение слова «семья» касательно древнеславянского языческого общества также неоднозначно: Б. Д. Греков о «семье» говорит: «Что касается термина «семья», то в наших источниках мы найдем буквальное подтверждение того, что это не что иное как familia. Семья в понимании древних славян прежде всего означает – челядь, домочадцы, рабы…».[6]

В понимании Н. С. Нижник семья – это некий коллектив, объединенный различными узами. Это круг лиц, который объединяет и эмоциональное, и правовое начало. Сам термин «семья» на древнерусском языке означал «товарищество, основанное на договоре». Он отмечал также, что в современном понимание семьей можно назвать как только лишь супругов, не имеющих детей, так и одного из супругов с детьми. В понимании же семьи древними славянами для ее существования необходимым был факт наличия детей, ибо союз бездетных супругов не выполнял функций семьи.[8]

М. Ф. Владимирский – Буданов, размышляя о брачном союзе древних славян, говорит, что древние славяне никогда не находились в состоянии коммунального брака, что, впрочем, не исключает довольно беспорядочных половых связей. Он указывает, что, по данным летописи, древние славяне браков не любили, но сходились на игрища, где «происходило физическое сближение полов», после чего некоторых женщин мужчины брали в жены, а тех, которых не взяли, выставляли на поругание и осмеяние. Сам факт осмеяния брошенных женщин при коммунальном браке, конечно, невозможен, что свидетельствует, по мнению Владимирского-Буданова, о парном браке.[4]

Древнейшее упоминание о восточнославянском роде мы имеем и в «Повести временных лет»…О матриархате применительно к народам нашей страны летописец ничего не говорит, несмотря на то, что ему известны вообще различные формы семьи и брака. Между тем, в его изображении наиболее отсталые славянские племена (древляне, радимичи, вятичи и северяне), знают, во всяком случае, полигамную патриархальную семью, а может быть, и парный брак: «Браци не бываху в них,- пишет он,- но игрища межу селы; схожахуся на игрища, на плясанье и на вся бесовьская игрища, и ту умыкаху в жены собе, с нею же кто свещашеся; имаху же по 2 и по 3 жены.» Умычка была в глазах древнего бытописателя низшей формой брака, даже его отрицанием: «браци не бываху в них», а только умычки.[8]

Идеал летописца – моногамная семья. Греков утверждает, что «oн стоит за нее….потому, что моногамная семья благодаря победе частной собственности над первоначальной, первобытной общинной собственностью, сделала уже большие успехи».[6] Это произошло, во всяком случае, у полян, уже вышедших, по его изображению, из дикого состояния, в каком оставались другие племена. Таким образом, судя по данным летописи, мы видим, что уровень развития семейных отношений различных племен неодинаков: «отсталые» варвары, такие как вятичи и радимичи, еще находятся на стадии многоженства, в то время как честолюбивые и высокоразвитые поляне перешли к более этичной и высоконравственной моногамной семье.

Теперь, определив понятие семьи в представлениях древнего славянина, мы можем подойти к различным формам заключения брака в древнеславянском языческом обществе. Во-первых, это похищение невесты женихом, о коем в один голос утверждают и М. Ф. Владимирский - Буданов, и Н. С. Нижник, которое признано первой формой индивидуального брака. Оно могло быть реальным, то есть фактическим, и «мнимым». Последнее совершалось при предварительном согласии родителей и невесты. Летопись сообщает, что славяне имели обычай похищать себе на игрищах тех невест, с которыми они сговорились. «…И ту умыкаху жены собе, с нею же кто съвещашеся», – рассказывала об «умыкании у вод» невест «Повесть временных лет».[8] Обряд похищения невесты «у воды» совершался на праздниках в честь Лады – богини любви, счастливого замужества и семейного очага, которые начинались ранней весной, «на Красную горку», и продолжались до середины лета – дня Ивана Купалы.[4]

Другим способом заключения брака в языческую эпоху являлась покупка невесты у ее родственников. Продажа невесты, по утверждению М. Ф. Владимирского – Буданова, могла быть совершена отцом, матерью, а также главой рода или родового союза. Видимо, плата за невесту – «вено» (в более поздние времена- «калым» - продажная цена) была связана с похищением и являлась следствием примирения жениха-похитителя с родом невесты, своего рода компенсацией за «умычку», в результате которого жених за невесту отдавал выкуп.[4] Причем, чем выше цена, тем больше чести для невесты, а значит, и для всего ее рода. Поэтому выдать невесту замуж «подороже» старались не только бедняки, но и весьма зажиточные и богатые поселяне. А значит, недаром арабский историк Казвини так говорит о руссах: «Тот, у кого родились две или три дочери – обогащается, тогда как имеющий двух-трех сыновей делается бедняком».[9]

Процесс покупки невесты уже в древние времена был достаточно сложным. Одним из важных его элементов был предварительный договор или запродажная сделка. В процедуре договора М. Ф. Владимирский – Буданов выделяет два этапа: первый - сватовство, то есть осмотр предмета сделки (невесты) через посторонних. И второй - рукобитье – заключение сделки сторонами: родителями жениха или самим женихом и родителями невесты. Форма совершения сделки обычно словесная и символическая («рукобитье», «заручение», то есть связывание рук). К ним впоследствии присоединились и некоторые религиозные формы: богомолье, литки, или пропоины, то есть языческая жертва через возлияние.[5]

В плате за невесту он различает действительную плату – «вывод», или «кладки», получаемую отцом невесты, и обрядовую – выкуп, получаемый братом невесты или ее подругами.[4] О выкупе свидетельствуют строки из свадебной песни невесты:

О, сударь ты мой, ясен сокол, милый брат,

Уж не кидайся ты на злато-серебро,

Уж не продаваи-ка ты меня в цузи людзи.[7]

Процедура заключения брака при покупке состояла только в передаче невесты жениху. Передавалась не невеста как вещь, а символы власти над ней. У славян это была плеть. (У германцев таким символом был меч. Но они передавали мужу право жизни и смерти жены, а русские – лишь право наказаний).[4]

И, наконец, у полян появилось третья, самая распространенная впоследствии форма заключения брака – приведение невесты ее родственниками в дом к жениху. «Поляне… брачные обычаи имяху: не хожаше зять по невесту, но приводяху вечер, а завтра приношаху по ней, что вдадуче», – сообщала летопись.[8]. Отсюда мы видим сущность этой формы брака: жених не идет в дом невесты за нею, наоборот, ее приводят к нему в дом, что отличает это форму от похищения, и он не платит за невесту, наоборот, за нее приносят приданое – это отличает приведение от покупки. Брак заключался в результате соглашения между родственниками невесты и женихом или его родственниками. М. Ф. Владимирский – Буданов отмечает важное место языческих обрядов при приведнии: это и каравай, который брачующиеся должны были отведать, и их посажение на коже жертвенных животных, употребление символов огня и воды. Также интересна особая церемония, сопровождающая заключение брака: невесту приводили вечером в дом к жениху, и она разувала его в знак покорности: «В один сапог жених клал плетку, а в другой – драгоценный камень или монету. Если девушке удавалось снять сначала тот сапог, в котором находилась монета, то невесту считали счастливой. Если в сапоге оказывалась плетка, счастья ей не обещали и говорили, что всю жизнь ей придется угождать мужу. При этом жених в знак своей власти над женщиной ударял свою будущую спутницу жизни плетью по спине…»[4]

Таким образом в языческую эпоху брак, будучи скрепляемым религиозными обрядами и символами, возвысился до религиозного значения. Брак теперь обязателен не только для жены, но и в равной степени для мужа.

Личные отношения между супругами во многом зависели от формы заключения брака. При похищении невесты она становилась собственностью своего мужа. Поэтому в отношении женщины у мужа возникали права скорее вещного, чем личного характера. В качестве подтверждения этого предположения исследователь русского права, профессор К.А. Неволин, рассматривал древнейший обычай сжигать жену, как и остальное имущество ее мужа.[7]

При покупке невесты, особенно при заключении брака с приданым, по соглашению между женихом и родственниками невесты возникали такие отношения, которые несколько ограничивали власть мужа. К тому же и сама жена при такой форме заключения брака приобретала некоторые личные права.

При приводе же невесты последующие отношения между мужем и женой мы отметили.

Власть мужа во всех случаях была велика. Но при этом на Руси, по-видимому, муж никогда по закону не имел права жизни и смерти в отношении своей жены. Хотя ее свободой распоряжаться мог. Свидетельством этому могут быть записи в летописи Нестора, относящиеся к 1022 году, о том, что Тмутараканский князь Мстислав и Касожский князь Редедя, вступая в единоборство, условились, что тому, кто победит другого, достанутся не только имение, казна, но также жена и дети побежденного.[8]

Отношения между родителями и детьми в славянских семьях языческого периода строились на признании власти родителей над детьми. Это становится очевидным из всех примеров внутрисемейных отношений, дошедших до нас в летописных упоминаниях Нестора. Но сообщения о взаимоотношениях родителей и детей свидетельствуют о том, что родительская власть была «чужда строгой суровости: при заключении браков собственная воля и желание детей не оставались без внимания»; при решении различных жизненно важных вопросов детям предоставлялось право выбора (Святослав, например, позволил своим сыновьям самостоятельно решить: идти на княжение в Новгород или отказаться от него).[8]

Расторжения брака древнерусское право этого периода не знало. В языческую эпоху господствовало представление о том, что брак с одной женой заключается «на веки» и простирается за пределы гроба. Владимирский-Буданов, как и Неволин, предполагал, что именно об этом свидетельствуют некоторые особенности сожжения вдовы у руссов при смерти мужа: «Когда умирает мужчина, то сжигается с ним жена его живою; умирает женщина, то муж не сжигается». По свидетельству очевидцев, если умерший при жизни был холост, то его женили после смерти. Проблем с выбором невесты, видимо, не было. В таких случаях женщины сами стремились быть сожженными вместе с новым мужем, так как это позволяло «войти в рай».[4]

Вообще, языческое брачное право неодинаково решало вопрос о повторном браке для вдовца и вдовицы: для вдовца он мог повторятся неограниченное количество раз, для вдовицы же не всегда. В условиях многоженства у некоторых племен существовало понятие «главная жена», - именно она после смерти мужа сжигалась с телом супруга.[8]

Итак, подводя итог, стоит выделить три последовательно сменявшие формы заключения брака, естественно, не исключая их параллельного существовании. Первая форма- это похищение, или умычка, которое могло быть действительным или мнимым (когда о похищении заранее договаривались жених с родителями невесты либо родители жениха и невесты), умычка предусматривала тотальную зависимость невесты, а впоследствии и жены от воли мужа. Вторая- это покупка, когда жених, дабы не обидеть род невесты, компенсировал умычку денежным или иным вознаграждением – «вено», в более поздние времена - «калым» (несомненно, это понятие связано с монголо-татарским влиянием). Покупка предусматривала некоторое ограничение власти мужа, а также наделение жены некоторыми личным правами. И ,наконец, третья- это приведение – привод невесты в дом жениха, еще и с приданым. Поэтому в этом случае семья, имеющая много дочерей, вряд ли обогатится выдачей их замуж. Но, с другой стороны, такая форма брака предусматривала обязательность и прочность не только со стороны жены – но и мужа. Жена в этом случае уже не наложница – она полноправный член семьи.

2. Семья и брак после принятия христианства.

После крещения Руси в 988 году и присвоения церкви монополии на утверждение брака начали складываться нормы брачного права. Происходила рецепция и брачно-семейного законодательства, основанная на канонических представлениях о браке, заимствованных из Византии, получившего название «Номоканон». Дополненный и исправленный впоследствии русскими князьями, он стал называться «Кормчей книгой». [8]

Итак, крещение Руси в 988 г. повлекло за собой изменения в области семейно-брачных отношений. Архаичные формы брака, такие как умыкание у воды, «брак – приведение», «покупка жен» должны были уступить место «цивилизованной» его форме – браку венчальному.[9] Однако церковному венчанию не сразу удалось вытеснить архаичные обрядовые языческие действия, так глубоко укоренившиеся в привычках и сознании населения, поэтому венчание, введенное в обиход в XI веке, практиковалось только среди высших слоев общества: «…не было на простых людях благословенного венчания, но бояре только и князья венчались». Браки же простолюдинов совершались при помощи языческих обрядовых форм: «…простым же людем яко именем и плесканием».[4] Однако церковь активно боролась с языческими пережитками, усиленно пытаясь закрепить каноническую форму брака.

Вообще, все нормы закрепления, расторжения брака, реализации брачно-семейных отношений начала контролировать церковь, вплоть до морально-нравственных и бытовых аспектов семейной жизни: регуляции интимной жизни супругов, межличностных отношений всех членов семьи и способов и методов воспитания детей.

Правовые условия заключения брака будут рассмотрены позднее, сейчас же обратимся к обрядовой специфике и морально-нравственным аспектам заключения брака и различных отношений в семье.

Брак, согласно Кормчей книге, предварялся обручением – сговором, когда родители жениха и невесты договаривались о приданом и назначали день свадьбы.

Далее следовали смотрины – оценка невесты родственниками жениха. Сам жених не мог увидеть невесту до свадьбы, в таком случае довольствуясь лишь рассказами о ней и красноречивыми описаниями. Женщины- смотрительницы (родственницы жениха) тщательно осматривали девушку, говорили с ней. Иногда разрешали осматривать ее и нагой, дабы обнаружить возможные физические изъяны. Бывали случаи, когда на смотринах показывали одну девушку, а на обручение приводили другую. Даже если жениху и удавалось увидеть невесту заранее, он и тогда не мог гарантированно уберечься от обмана. Н. М. Костомаров рассказывал интересную историю: за выдачу косой на один глаз девушки ее отец пообещал хорошую награду. Естественно, быстро нашелся сват, который всячески расхвалил девушку и пообещал жениху даже возможность увидеть ее. В назначенный час девушка шла по улице здоровым глазом обращенная к тому окну, из которого подглядывал за ней горе-жених. Не заметив обмана, он согласился жениться, о чем, впоследствии, горько пожалел, но изменить, естественно, ничего уже не мог.[9]

Если же невеста на смотринах не приглянулась, жених должен был либо жениться, либо выплатить «бесчестье», если успел жениться на другой.[8]

С удачных смотрин начиналась подготовка к свадьбе. Но предварительному брачному сговору предшествовала помолвка. По русскому обычаю ей сопутствовала трапеза у родителей невесты: ели пироги, кашу, сыр. Разрезание сыра символизировало закрепление помолвки, после которой жених уже не мог отказаться от невесты, что в противном случае рассматривалось как оскорбление девушки.[9] За это жених должен был возместить расходы на угощение и заплатить штраф в пользу церкви [3, ст. 35]

Обручение оформляется специальной рядной записью. Она содержит информацию о том, кто и когда выходит замуж, какое приданое дают родители невесты, когда назначается свадьба и т. д. Круг вопросов рядной не ограничен. После этого обряда девушку называли «обрученной» - в результате сговора били рука об руку и «суженой» - о ней судили сваты. В случае нарушения обещания вступить в брак жених платит неустойку – заряд, который зависел от материальных возможностей семьи (от 1000 до 10 000 руб.).[8] После XII века неустойку платили и родители сорвавшей свадьбы невесты.[9] Таким образом, обручение было закрепленным общественной моралью обязательством жениха жениться на девушке. А нарушение верности жениху уже рассматривается как прелюбодеяние: «Жену, иному обрученную, берящий в брачное сожитие, при жизни еще обрученника, да подлежит вине прелюбодеяния».[8] На практике обручение было не всегда удобно, потому как зачастую обручение совершалось еще в малолетстве, что исключало свободную волю брачующихся, к тому же размер заряда часто был непосильным для семьи жениха.

Приходский священник, получив уведомление о намерении вступить в брак, проводил обыск, выясняя у родственников и знакомых возможные препятствия к браку. Затем, не позднее чем за три недели до венчания, в приходе жениха и в приходе невесты оглашался список лиц, вступающих в брак. [9]

Единственной формой совершения брака церковь признавала церковное венчание. Исключение – повторные браки.[8] В день свадьбы до венчания невеста находилась в хоромах отдельно от жениха, что породило само название «невеста» - что значит неизвестная. Затем жениху и невесте чесали голову гребнями, это предшествовало надеванию на невесту кики и повойника с фатой – отличительных головных уборов замужней женщины.

Интересен и обычай «баенной воды», связанный с желанием сохранить любовь мужа: невеста поила мужа той водой, которой незадолго до этого она мылась в бане (также женщины, желающие расположить к себе мужа, обливались молоком, которое давали потом пить мужу; естественно, церковь боролась с таким «привораживанием»).

Перед поездкой к венцу невесту осыпали хмелем – к веселью, вносили шубы – к богатству, соломенные тюфяки и снопы – к легким родам.[9]

Венчаться не в своем приходе строго запрещалось, поэтому венчались либо в приходе жениха, либо в приходе невесты. Венчание происходило в присутствии как минимум двух свидетелей прилюдно, тайное венчание было запрещено: «…никто же в тайне да не венчается, но при множайших людях…» [8]. Венчать мог любой священнослужитель, только не монах. Жених становился по его правую руку, невеста – по левую, каждый их них держал в руке по горящей свече. Священник клал на них фимиам и молился, благословляя брак, желая иметь мир и долголетие, побольше детей и внучат.[9]

Таким образом, элементы традиционных свадебных ритуалов спустя несколько столетий трансформировались в предсвадебные и свадебные обряды. Узаконивая венчальный брак, церковь регулировала этические стороны брачных отношений: устанавливала наказания за насильственную и несвоевременную выдачу замуж, за моральное оскорбление, наносимое возможным отказом жениха от невесты и т. д.

Известно, что в языческое время между мужем и женой господствовали отношения подчиненности последней, причем до такой степени, что жена считалась собственностью мужа, которую можно было отдать, на которую можно было поспорить, а то и убить. После принятия христианства отношения эти были направлены в более гуманное русло, но отрицать зависимость жены от власти мужа мы все-таки не можем.

Итак, обратимся теперь к аспектам семейной жизни древнерусского человека. Нельзя оставить без внимания разделение церковных клериков жен на «добрых» и «злых». Православная концепция характеризует «добрую жену» как работящую, «страдолюбивую», хорошую хозяйку, профессионально не занятую, но работающую усердно по дому. Однако определяющим фактором «доброй жены», по взглядам церкви, был, конечно, не материальный, а нравственно-религиозный. Он заключается в том, что «добрая жена» должна быть богобоязненной. Далее следовал фактор социальный – от «доброй жены» ожидалось добровольное отречение от каких-либо дел вне семьи. И моральный – под «доброй женой» подразумевалась покорная, смиренная, тихая женщина, безоговорочно согласная на признание своей второстепенности по сравнению с мужем, а значит, и верная, преданная ему в любых жизненных ситуациях.[9] Так авторы церковных поучений исходили в первую очередь из моральных обликов православного человека в определении понятия «злой» и «доброй» жены, заключавшегося в совокупном наборе социальных, моральных, бытовых качеств. Это скорее символический образ идеальной православной жены, нежели качества, которые должны иметь отдельные женщины.

Но невозможно построить психологический портрет раннесредневековой женщины из представлений духовенства об идеальной женщине. И дихотомия, двойственность средневекового сознания, отразилась в антиподе «доброй жены» - «жены злой». Немало интересных фактов поведения женщин и реалистических черт дают нам исповедные книги и сборники поучений и различных епитимий на этих «злых женок». До нас это дошло благодаря тому, что церковные дидактики стремились не только искоренить все девианты в поведении женщин, но и найти причины этих отклонений и мотивы «злых» поступков. «Злых жен» требовалось рисовать праздными, ленивыми и сонливыми, к тому же безалаберными, не умеющими «беречь» и «вести» дом. Их образ жизни свободен и независим. И если для современного человека непонятна отрицательность этих характеристик, то для человека раннего средневековья, особенно для церковных дидактиков, это было причиной распущенности в сфере интимных отношений, как в браке, так и вне его: они «прелюбодейницы и упьянчивы», к тому же еще и «мажущася и красящася». Вообще, церковные дидактики настаивали на том, что женщины более сексуальны, чем мужчины, как в браке, так и вне его: «…жены мужей оболщают, яко болванов…». «Злые жены» всегда не покорны («…владеют мужем…не работав – работят…»), самостоятельны в суждениях («…меют дерзновение глаголяить…все корят, осуждают…хулящи и закона не знающи…»). Возможно, даже, недостаточно религиозны, а то и вовсе атеистичны («…ни священника чтят, ни Бога ся боят…в церкви смеются…глухи на спасение…») и склонны к социальным протестам («…великой пакости и великим исправлениам»). [9]

Церковные дидактики усматривали все эти характеристики «злых жен» в связи с одержимостью их «страстями» - особыми наклонностями души, любыми проявлениями эмоций (гнев, страх, любовь, радость), что и являлось постоянным объектом их неустанной борьбы. Женщины с повышенной эмоциональностью – самые неустойчивые, самые частые жертвы страстей. Даниил заточник замечал у «злых жен» зависть к чужому благополучию и красоте, честолюбие, склонность к изменам, злословие и лживость.[12]

В итоге можно заметить, что взгляды и оценки древних, их воззрения на частную жизнь своих супружниц складывались, в основном, на осуждении богатого мира женских чувств. И пройдет немало времени, когда гуманизация общества позволит ликвидировать четкую грань между «злой» и «доброй» женами и наконец признать женщину не как вместилище пороков и страстей, а как целостную сформированную личность, с индивидуальным темпераментом, ценностями, характером и взглядами на жизнь и семью.

Таким образом, разобравшись, так сказать, с характеристиками жен, мы можем на основании заключенного перейти к рассмотрению интимной стороны супружества. Нетрудно догадаться, что основное влияние на интимные отношения супругов оказывала церковь, которая довольно рано показала свое репрессивное отношение к семье и особенно к этой стороне брака. Приходские священники постоянно контролировали интимное поведение своих прихожан, требуя тотального отчета о всех соответствующих действиях.[9] Поэтому все интимные стороны внутрисемейных отношений отражены в многочисленных покаяниях: «прелюбодей и блудница, поведайте всякие грехи мне без срама».[8]Однако церковь хоть и осуждала, но не требовала целомудрия от вступающих в брак. Это идея еще не успела стать моральным принципом, поэтому ограничить свободу как мужчин, так и женщин в этой сфере было нелегко.[14]

Древние памятники покаянного права XII века показывают нам причины, по которым затруднялось осуществление воспитания нравственности и целомудрия прихожан. Одна, и самая весомая из них – инцест. Жестче всего наказывался сексуальный контакт сына с матерью – до 20 лет епитимьи, самое мягкое наказание следовало за связь брата и сестры – 40 гривен штрафа, либо 3 года без причастия. Имели место и связи между зятем и тещей вследствие слишком ранней выдачи дочерей замуж и относительной молодости тещ, наказывалось это 3 – 5 годами без причастия. Также веской причиной было и то, что дети часто являлись свидетелями интимной жизни их родителей в условиях ограниченного пространства, когда все спали в общей комнате. Это служило дополнительным условием распущения нравственности с самого детства.[12]

Ранние интимные отношения и активное стремление к ним, невозможность подавить сексуальные желания («…не може удержати…») – служило доводом в пользу заключения ранних браков.[12]

Согласно проповедникам и составителям покаянных книг, греховны все «любы телесные…еже не чадородия, но слабости ради…». Такие отношения назывались «любославствовать», «любоплотствовати», они не употреблялись в отношении супругов, - означали просто связь между мужчиной и женщиной.[12]

Так, можно разделить все осуждаемые церковью и обществом интимные связи, исключающие связи между мужем и женой на блуд (добрачные связи, еще и с девиантами в сексуальной ориентации) и прелюбодеяние (супружеские измены). Причем социальный статус блудницы или прелюбодейницы в расчет не брался. Женщину, «отмолвившу» чужого мужа от его законной жены, наказывали годом епитимьи. Церковь усиленно убеждала супругов в бессмысленности измен, так как все люди одинаковы, а женщины – тем более. Согласно церковному закону, жена должна была терпеть измены мужа, стараться держать его при себе, в то время как муж, узнавший о прелюбодеянии жены, должен был непременно наказать ее.[9]

Но при общей бедности духовных запросов и не очень-то высоким уровнем нравственности, несмотря на все старания церкви привить мораль, физические удовольствия и для мужчин, и для женщин, были едва ли не первейшей радостью. «Любы телесныя» в этом случае мало отличались от желания «досыта наесться». Но и в этом случае церковные наставники пытались регламентировать интимную жизнь людей. Это было и наставление гигиене: священники строжайше наставляли «омыться» после греховного падения. Активно пропагандировала церковь и стремление к слабости половой жизни. На протяжении четырех «великих» постов, а также в ночь на среду, пятницу и субботу «плотногодие творити» было запрещено. Так что, при строгом соблюдении христианских запретов, формально на интимные отношения у супругов оставалось не более 5-6 дней в месяц. Однако данные епитимий говорят о весьма не христианском отношении прихожан к данным запретам.[12]