Семья и семейный быт народов Кавказа

Содержание

ВВЕДЕНИЕ

Актуальность исследуемой проблемы. Интерес к истории и культуре народов Кавказа с каждым годом  увеличивается. Импульсом для реализации этого интереса служит национальное самосознание, сопровождающееся потребностью обращаться за опытом к историческому  прошлому народов. Это имеет актуальное значение, ибо, впервые за многие годы прослеживается тенденция преодоления  политизации истории и ее источников.

Семья - это важнейший социальный институт общества и какие бы формы она не принимала в историческом развитии она продолжает сохранять себя и сохранять свойственные ей социальные функции. Являясь социальной ячейкой общества, семья играет главную роль в сохранении и передаче многопоколенного опыта и культурных традиций. Семья неизбежно отражает изменения, которые происходят в обществе, несмотря на свойственный ей консерватизм, и подвергается трансформации, т.е. изменению.

Актуальность исследуемой проблемы состоит и в том, что в условиях обострения межнациональных отношений  каждое историческое исследование, в  том числе и по семейным проблемам, призвано способствовать обогащению теории и внедрению в практику накопившегося  опыта.

Современный духовный кризис в России и на Кавказе становится одной из причин изучения нами семейных отношений. Актуализирует эту проблему фактор полиэтничности как российского, так и кавказского общества. Расколотое на множество этнических групп кавказское общество в постсоветской России утратило общегосударственную идею и отдало предпочтение поиску идеалов не в общественных структурах, а в особенностях национальной и социальной среды обитания народов.

В ряде регионов России и Кавказа наблюдается гипертрофирование национальной идеи и ее трансформация в национализм и сепаратизм. В ходе этих процессов возникают межэтнические конфликты, которые нередко перерастают в этническое насилие и вынужденные миграции. Дагестан является регионом, где подобного характера негативные явления произошли и продолжают иметь место в результате развала СССР. Вследствие этого изучение семейных отношений народов Кавказа, в том числе и на нынешнем этапе развития, приобретает особую актуальность.

Характерная для советского периода  недооценка этнического фактора  привела к тому, что наша общественная жизнь оказалась не в состоянии  ответить на возникающие сложные  вопросы межэтнических и межнациональных  отношений, а вместе с ними и семейных отношений. В этой связи необходимо предвидеть общественные коллизии и  своевременно корректировать национальную политику государства в соответствии с требованиями нового времени и  с учетом этнического фактора  в политическом и социальном развитии Кавказа и России в целом. Комплекс указанных проблем обусловил актуальность нашего исследования.

По этой причине избран достаточно длительный период времени в истории  Кавказа (XIX - XX век). За это историческое время произошло много кардинальных перемен, которые изменили структуру общества и оказали влияние на его дальнейшее экономическое, политическое и культурное развитие. Все это не могло не сказаться в конечном итоге и на изменении семейных отношений Дагестана.

История семейных отношений Кавказа в XIX — XX вв. эта проблема современного обществознания. Она недостаточно изучена историками и этнографами. Они считают семью этого периода не актуальной в историко-хронологическом плане и поэтому семью исследуют в основном в проблемном характере. Наше исследование посвящено истории дагестанской семьи. Мы рассматриваем ее в хронологическом плане и в сравнительно сопоставительном анализе.[1]

Семья, как мы знаем, является объектом исследования многих наук, в том  числе и исторических, для которых  проблемы организации семейной жизни  и семейных отношений являются ключевыми. История исследует семью как  систему, воспроизводящую этнос  посредством межпоколенной передачи культурных ценностей и традиций, а также как общественную организацию с характерным для нее укладом жизни и как составляющую этнических процессов, через которые и на уровне которых происходили и происходят многие общественные процессы.

 В плане хронологических  рамок автор настоящего исследования  выделяет XIX-XX век. Это время позднего  феодализма и проникновения в  дагестанскую семью капиталистических  отношений, эпохи социализма, а  также перестройки и реформирования  нашего общества на условиях  рыночной экономики.

Цель нашей работы состоит в  том, чтобы показать процесс становления  и формирования кавказской семьи, ее развитие и изменения, а также ее трансформацию в современном обществе.

Задачи исследования:

1. Семейный и общественный  быт у народов Кавказа

 
      Характерной особенностью семейного и общественного быта народов Северного Кавказа в первой половине XIX в. являлось сохранение в нем архаических черт - обычаев, институтов, уходящих своими корнями в патриархально-родовой строй и даже в  матриархат. Низкий уровень производительных сил, полунатуральный характер хозяйства, 
устойчивость традиций патриархального быта способствовали сохранению в значительной степени наряду с малой семьей семейных общин. Степень бытования последних была не везде одинакова, это зависело от конкретных социально-экономических условий жизни пародов, особенностей хозяйственного быта и других факторов. Судя по данным исследователей 
последующих периодов, в высокогорных и горных районах региона, где было развито террасное земледелие и отгонная система содержания скота, требовавшие большого числа рабочих рук, семейная община являлась наиболее распространенной формой семьи.

В силу преобладания натурального хозяйства  большая семья должна была сама обслуживать  себя. Поэтому на долю женщин, кроме работы в поле, приготовления пищи, воспитания детей, падало еще много обязанностей по обработке сырья (шерсти, хлопка, конопли, кожи, молочных 
продуктов), изготовлению одежды и т. д. Женскую половину семьи возглавляла «старшая» женщина, обычно жена главы семейной общины. 
Естественный рост числа членов семьи приводил к сегментации семейной общины.[5]

Выделившиеся семьи либо вырастали  в новые большие семьи, либо сохраняли  структуру малой семьи. Выделившиеся семьи по мере возможности селились рядом, поблизости от отцовской семьи. Малая семья, которая в это время уже являлась господствующей формой, состояла, как правило, 
из супругов и их детей. Нередко с сыновьями жили старики, реже - младшие братья и сестры. По мере женитьбы сыновей родители выделяли их в самостоятельные хозяйственные единицы Однако обычно такое выделение происходило по истечению некоторого времени, необходимого 
для создания материальной основы будущего домохозяйства. И в малой семье господствовали патриархальные порядки - полное повиновение женщин мужчинам, младших - старшим, традиционное разделение труда. Ведущие отрасли хозяйства семьи по-прежнему находились в руках мужчин, а домашнее хозяйство - женщин. И тем не менее положение женщины в малой семье претерпевает определенные изменения.

Женщина, с одной стороны, освобождается  от ряда обязанностей, выполняемых  ею в большой семье, и от власти «старшей» женщины дома, т. е. становится сравнительно самостоятельной. С другой стороны, она в малой семье была более нагружена, выполняла в пределах своего дома все 
женские работы, которые в большой семье распределялись между всеми женщинами. В общем производственном труде важную роль играли мужчины, что усиливало их господствующее положение в семье и обществе, их авторитет и общественный вес. Поведение женщины строго регламентировалось адатом и шариатом, которые ставили ее в зависимое положение в семье и обществе. 
Особенно тяжелым было положение молодой женщины. Кроме многочисленных обязанностей по дому, она должна была строго соблюдать систему запретов (избеганий), которые подчеркивали ее 
неравенство и зависимое положение. Женщина фактически не имела права ни на какое самостоятельное решение, ни на развод, который считался привилегией мужчины. Муж мог оставить жену в любое время, взять новую или иметь (у мусульман) одновременно 2-3 жены. У ряда народов Дагестана, чеченцев, адыгов и других, женщина не должна была присутствовать в 
помещении, где принимали гостей и посторонних мужчин. Даже еду для гостей она передавала для них через мужа пли сына. Браки молодежи заключались по воле родителей. В Дагестане, как и «предыдущие столетия, 
предпочитали так называемые кузенные браки (в пределах родственной группы), у других народов Северного Кавказа существовала строгая экзогамия. Браки запрещались между однофамильцами, между молочными родственниками; у горцев имелись и сословные брачные ограничения. Из трех 
форм поселения супругов - у матери (матрилокальная), в новом месте (дислокальная) и у отца (патрилокальная) - преобладала последняя. Полигамия была распространена в основном среди господствующей верхушки. Брачным возрастом считался возраст 15 лет, однако практиковалась 
выдача замуж девушек и 13-14 лет, э также помолвка детей в раннем возрасте. 
Одним из способов заключения брака было похищение, осуществлявшееся как насильственным путем, так и с согласия самой девушки. К нему прибегали в случаях отказа со стороны девушки,  слишком большой суммы платы за невесту или просто исполняя древний традиционный обряд. 
Этот вид заключения брака широко практиковался у осетин, кабардинцев, кумыков, ногайцев и др.[2]

Как и ранее, куначество и гостеприимство играли в жизни народов Северного  Кавказа важную роль. Благодаря этим институтам развивались экономические, культурные и брачные связи, взаимно обогащались культура и быт горцев и народов всего Кавказа. Определенную социальную значимость имели и такие общественные институты, как побратимство, усыновление. Дагестанцы, например, имели много побратимов среди осетин, 
ногайцев, чеченцев, ингушей и др и, наоборот, каждый из последних имел побратимов среди этих и других  народов Северного Кавказа.

2.Положение ингушских женщин в семье

В период общинно-родового строя  ингушки пользовались большим уважением  и правами. К женщине (старшей) приходить  могли за советом мужчины, считаясь с ее жизненным опытом, знанием  обычаев, умением понять другого, желанием помочь. Мужчины не пересекали дороги старухам, ожидали, пока они пройдут, подобно тому, как молодые женщины  пропускали мужчин. Проезжий останавливал лошадей, чтобы посадить на арбу прохожих пеших женщин, а сам шел пешком. Во время перемещения из одного села в другое, наряду с детьми, на подводу  сажали представитель ниц слабого  пола.

С принятием ислама нормы  ингушских адатов были пересмотрены. Они стали утверждать, что лучшими  добродетелями женщины являются послушание, терпеливость и полная покорность мужу. Она во всем стала выполнять волю мужчины — мужа, свекра, деверя, а в девичестве — отца, деда, брата, дяди. Вдова, если она оставалась жить в семье покойного мужа, принимала любое решение, только посоветовавшись с братом мужа, даже если он был младше нее.

Воспитанная в полном повиновении  мужчине, горянка, лишившись мужа, сына, оказывалась совершенно беспомощной. Это состояние отразилось в ингушском  фольклоре: вдову называли «ишйла жеро» — несчастная (буквально — холодная) вдова; девушку, оставшуюся без брата или не имеющую его, — «ткъам бийна оалхазар», то есть птица с подбитым крылом.

Дочери в ингушской  семье должны были быть во всем покорны  родителям. Их могли отдавать замуж  без их согласия. Отец, мог ее выдать за овдовевшего старика, за нежеланного ей, если он из достойной семьи, уважаемых людей. «Он (отец) содержит их, как знает, выдает замуж за кого хочет», — отмечает Ф. И. Леонтович. О том, что она просватана, девушка часто узнавала позже других членов семьи. Как правило, девушка безропотно соглашалась с решением родителей. Если же у нее был возлюбленный, она тайком оплакивала свою несчастную долю.

Но было бы ошибкой считать, что все браки заключались  без согласия девушек и выдавали их за нежеланных им молодых людей. Чаще всего девушка знала, кто  ее сватает, и давала свое согласие. Тем более, что девушка-ингушка не имела возможности общаться с молодыми людьми из неродственных семей. Поэтому у них не было выбора. Девушки вели затворническую жизнь. Круг их общения с молодежью был ограничен. Они могли увидеться с молодыми людьми или обмолвиться словами на свадьбе у родственников, соседей или в гостях, где могли быть и не родственники их семьи, а также у колодца, куда девушки ходили за водой, а парни приходили увидеть девушек, перекинуться с ними словами, а если какая и понравится, после ряда подобных встреч заслать сватов к ее родителям.[6]

Выходить замуж без  согласия родителей (едда маьре яхар — тайный выход замуж) у ингушского народа считалось (считается и поныне) позорным. В первое время члены семьи этой девушки не показывались людям на глаза. Считалось, что их семья опозорена. Из всех бед, которые могли постичь семью, худшей считалась та, когда позор касался женщины. Поэтому родители во избежание беды как можно раньше старались выдать дочь замуж.

Если семейная жизнь не удавалась, женщина без согласия мужа не могла уйти от него. На развод необходимо было также согласие ее родных. Патриархальная мораль требовала  терпеливо и безропотно выносить обиды, тяжелый труд и другие испытания. «Единственный протест порабощенной женщины против насилия ее человеческой воли, принуждения родственников  и дурного обращения мужа, —  писал Ф. И. Леонтович, — выражается в бегстве ее из дому, где она  переносит от своего господина-супруга  все нравственные и физические пытки. Но ее опять, как проданную вещь, родственники возвращают мужу. Она  снова бежит и снова переносит  еще большие страдания» . У ингушей, как и у многих народов Кавказа, Средней Азии и других восточных народов, женщина не имела права развода с мужем. Последний, напротив, мог сказать жене в присутствии трех свидетелей, что «оставляет» ее (аз йитай хьо) — и становился свободным. Сам мужчина, не смотря на мольбу жены, не желающей с ним жить, ходатайство ее родных, посылающих к нему почтенных стариков, мог «не оставить» жену.

Повторные браки также  были привилегией только мужчин. А  тот, кто мог осмелиться вступить в брак с официально неразведенной  женщиной, вызывал кровную месть  со стороны ее первого мужа и его  родни. Часто мужчина, живущий в  согласии со своей женой, в минуту гнева, подчас за малейшую ее провинность (не приветливая встреча гостя  и т. п.) мог сказать магическое «аз йитай хьо» (я освобождаю тебя) — и жена, мать его детей, хозяйка, покорно, безропотно уходила из семьи.[3]

В случае смерти кормильца  — мужа или отца — женщине  причиталась лишь восьмая часть  наследства. Все недвижимое имущество  переходило к сыну, а если его  не было, к брату и другим мужчинам семьи. Последние, правда, при желании  могли отказаться от своей доли в  пользу дочерей умершего (если последний не имел сына). Ф. И. Леонтович справедливо отмечает, что «вообще адат не признает за женщиной никакой собственности, кроме калыма или кебина, получаемого от мужа, и жениховского подарка» . Иными словами, судьба женщины зависела прежде всего от ада та и шариата, затем от воли мужчины, от его добродетелей и человеческих качеств.

В народной памяти немало печальных  случаев разлуки детей и матери. Живя со вторым мужем, женщина не имела  права воспитывать детей от первого  брака. Она не могла даже видеться с ними. Мать обычно пыталась увидеть  детей у своих родственников  или соседей. Если осиротевшие дети воспитывались отцовской род  ней, им внушали неприязнь к матери, которая обзавелась новой семьей. Если же дети воспитывались у ноанахой (у родных матери), мать, естественно, и навещала их, и помогала им. Отношение к си ротам со стороны родных матери было гуманней, чем со стороны родных умершего оцта. Но и в тех случаях, когда кормили и воспитывали сирот родственники матери, право распоряжаться их судьбой всегда оставалось за отцовскими родными. Повзрослевшие дети в 15—17 лет возвращались «домой» — к отцовской родне. Объяснялось это прежде всего патриархальными порядками, господствующими у ингушей в XIX — начале XX в.

Страшным злом для женщины  было многоженство. Муж мог привести в свой дом новую жену. Если первая была достойной женщиной, пользующейся уважением и любовью в семье  мужа, общественное мнение осуждало такого мужчину. Но если она не рожала мальчиков  или вообще не имела детей, он получал  право, санкционированное обществом, на новый брак. Постоянный страх  быть оставленной мужем, страх перед  его новым браком (энгар йоалаяр) воспитывали у женщины рабскую психологию, угодничество мужу, мужчинам в семье. Бездетная женщина, стараясь укрепить свое положение в семье, сама могла содействовать новому браку мужа, иногда выступая в качестве свахи. Женщина, сумевшая по ставить интересы мужа и его рода выше личных, пользовалась всеобщим уважением.[7]

Но в сущности своей  уважение и почитание женщины  у ингушского народа сохранились. Параллельно  со строгостью к женщине существовало и другое, самое теплое, доброжелательное отношение к ней. Таких семей  было больше. О женщине говорили: как много зависит от нее, она может сплотить семью, родню. Хорошая женщина из посредственного мужчины может сделать князя, а плохая — из князя — батрака. Или: в доме, где женщина ласкова, и солнце ярче светит.

В семьи, где мужчины жестоки  к женщинам, отказывались вы давать замуж дочерей и сестер.

 
3. Формы заключения брака у ингушей

Вопросам заключения брака  и создания семьи ингуши, как и  все другие народы, придавали большое  значение. Браки заключались преимущественно  по воле родителей и согласно традиционным нормам обычного права.

В дореволюционном прошлом  найти невесту для ингуша было нелегким делом. Этому мешали как  материальные условия жизни, так  и различные условности и ограничения. Вдвойне это было трудно для разведенных  женщин и девушек. Во-первых, строго соблюдалась экзогамия — запрет на вступление в брак кровных родственников, в том числе и дальних и  даже тех, степень родства которых  невозможно было установить как по материнской, так и по отцовской  линии.

Обязательным было соблюдение возрастной очередности заключения брака со стороны братьев и  сестер. Часто неустроенность старшей  дочери или сына являлась помехой  своевременному вступлению в брак их младших сестер или братьев.[4]

Одним из серьезных препятствий  для браков у ингушей являлось социальное происхождение. Хлены фамилии — «эзди тайпа» («благородной фамилии») могли заключать брак с представителем такой же фамилии, чем обеспечивалась социальная гомогенность семьи. Если у чеченцев термин «тоьлла нах» («лучшие люди») относится к отдельным семьям или отдельным авторитетным людям , то у ингушей термином «эзди тайпа» называют всю фамилию, ведущую происхождение от единого предка. Первоначально термин «эзди» определял экономическое и численное превосходство отдельных фамилий, их авторитет, главенствующее положение среди остальных. Их репутация и авторитет передавались из поколения в поколение. Выдать дочь за представителя такой фамилии или жениться на дочери, принадлежащей к ней, было всегда желанным. На первый взгляд могло показаться, что ингуши не принимали во внимание имущественное положение семьи, с которой хотят породниться. «На состояние невесты у ингушей мало внимания обращают, оно и понятно: ведь особенно большого приданого за дочерью не дают» , — пишет Б. Далгат. Однако наш полевой материал, напротив, свидетельствует, что в конце XIX — начале XX в. имущественное состояние семьи при создании брачных сою зов ингушей играло немаловажную роль, особенно при выдаче девушек замуж. Недаром народная поговорка гласила: «ВоIа фу лаха, йоIа цу лаха» — «Ищи сыну семя (род, фамилию, людей, то есть поддержку), дочери толокно (то есть богатство)». При заключении брачных союзов большое значение придавалось наличию в семье большого числа мужчин. Объясняется это и патриархальными порядками, и трудными условиями жизни в горах, и трудоемким характером хозяйственной деятельности. Когда одобряли претендента на девушку-невестку, говорили: «Нах болаш нах ба уж» — «У них большая семья» (буквально — «люди, имеющие людей»). И, напротив, когда не одобряли — «Воша воаца йиша» — «Сестра без брата» — нежеланная невеста.

Большое значение при сватовстве имела религиозная принадлежность жениха и невесты. Браки с представителями  другой религии запрещались. Не одобрялись и браки с представителями  другой религиозной секты.[8]

Ранние браки среди  ингушей были редкостью. Наиболее распространенным брачным возрастом у них был  возраст в 20 лет. «Девочки по адату  должны выходить замуж не ранее 18-ти лет; это делается для того, чтобы  девушка выучилась самостоятельно вести хозяйство» , — пишет Б. Далгат. Но ингушская действительность знает немало случаев, когда из-за низкого материального достатка вступающих в брак . Браки заключались иногда и в 30—40 лет. К выбору жениха или невесты относились с большой ответственностью. В народе была распространена поговорка: «Засидевшаяся девушка не остается без (хорошего) жениха» . По свидетельству одного пожилого ингуша, в старину женились, «когда борода смешается с усами» . Это объяснялось рядом причин и прежде всего большим калымом.

Основными формами заключения браков у ингушей являлись: I —  сватовство; 2 — брак уводом.

Наиболее распространенной формой заключения брака являлась первая. Она предполагала длительный период подготовки к помолвке, далее наступал более или менее длительный период после помолвки, во время которого брачующиеся стороны поддерживали между собой тесные родственные  связи.

Специфической разновидностью такой формы заключения брачного союза был порядок, согласно которому невесту увозили в дом жениха в день сватовства или в ночь сватовства вместе со сватами. Эта форма брака  имела свое специальное название: «ехар-йигар цаI долаш» — «сватовство и свадьба одновременно». В основе этой формы брака, как правило, лежали соображения материального порядка. В этом случае значительно сокращались расходы обеих сторон. Особенно выигрывали жених и его семья. Он освобождался от необходимости одаривать родных не весты, наносить дорогостоящие визиты в ее семью — «найц чува-хар» и др. Свадьба в этом случае игралась лишь в доме жениха, что значительно сокращало и расходы родителей невесты. В доме невесты устраивали лишь проводы. Родственницы, соседки, подруги приносили невесте подарки, а мужчины давали ей деньги на подарок. Последние использовались по усмотрению родителей, а подарки отправляли с невестой в дом жениха, где она одаривала ими родных мужа.

К браку «ехар-йигар цаI долаш» прибегали и в случае каких-либо семейных осложнений: опасения, что девушка тайком убежит замуж за другого, опасность насильственного ее увода кем-то и т. п.[10]

Вторая форма заключения брака, так называемый брак уводом, имел следующие разновидности:

а) соглашение молодых и  добровольный побег девушки с  любимым. К такому пути молодые прибегали  чаще всего в тех случаях, когда  родители не соглашались на их брак. Жених вместе с другом приезжал в  условленное место, забирал ее и  приводил к кому-либо из своих друзей или родственников;

б) увод насильственным путем, без согласия девушки и ее родителей. К такому пути молодой человек  прибегал в том случае, если был  оскорблен отказом со стороны  девушки или ее родителей. К этой форме брака прибегали и те молодые люди, которые не имели  средств для выплаты калыма. В этом случае материальные расходы осуществлялись только при заключении перемирия. Очень часто к этой форме заключения брака прибегала и богатая молодежь, особенно в том случае, если их богатство оставляло девушку равнодушной или если она отдавала предпочтение другому;

в) увод насильственным путем  с согласия родителей, но без согласия девушки.

Рассмотрим основные формы  заключения браков.

Когда родители решали, что  пора женить сына, они обращались с  просьбой к ближайшим родственникам  подыскать ему не весту. При выборе невесты родственники учитывали  ее происхождение, личные качества (трудолюбие, кротость, уживчивость, обходительность, знание этикета). Через посредника родители передавали сыну пожелание, чтобы он присматривался к девушкам, бывал  с друзьями в гостях, на празднествах. Увидеться, а тем более поближе познакомиться молодым людям было очень трудно. Молодой человек высматривал девушек у родников, колодцев, в гостях у родственников, во время торжеств, где девушки появлялись с родителями. А в более ранние времена семьи, в которых была взрослая девушка, с утра открывали настежь ворота, что являлось знаком наличия в этом доме девушки на выданье. Молодой человек или один из его родственников по просьбе родителей юноши появлялись поблизости этого дома. Такая встреча позволяла лишь оценить ее внешность. О семье, ее происхождении (из какого рода, фамилии), ее личных качествах узнавали у родственников и их соседей. [9]

Таким образом, найти себе пару, а родителям — невестку было сложно.

Очень много значила репутация  молодого человека и девушки. Хорошая  репутация часто была единственным основанием на удачный брак. Личностные качества в определенной мере узнавались с помощью обычая «зоахалол» — «сватовства». Этот обычай состоял в следующем: на молодежных сборах, во время свадеб, других торжеств молодой человек мог сделать предложение девушке, а девушка принять это предложение, но это их ни к чему в будущем не обязывало.

Искусство шить и ткать, вышивать и т. п. много значило в репутации  девушки. «Дика йоI» — «хорошую девушку» старались «не упускать». Поговорка гласит: «На хорошей девушке женится односельчанин». После того, как выбор невесты завершен, начинается первый этап свадебных обрядов — сватовство. До официального сватовства к родителям невесты посылают доверенного человека для того, чтобы разузнать мнение родителей и самой девушки о молодом человеке и о ее намерениях. В качестве доверенного человека мог выступить общий родственник, сосед, знакомый. Если ему удавалось достичь предварительного согласия, к родителям девушки посылали двух-трех почтенных и уважаемых сватов. Цель их первого визита — «зоахалол дIахьоаде» — «объявить о сватовстве». Сваты начинали восхвалять жениха, его личные качества, его семью. Если жених обладал явными недостатками (не красив, стар), сваты старались их как-то оговорить, оправдать или скрасить. «Къонах ча мо ийрча а хила веза, борз мо майра а хила веза» — «Мужчина должен быть некрасив, как медведь, но храбрый, как волк» , — говорили они, например, в том случае, если жених был уродлив.

Если отец считал, что  предлагаемая партия для его дочери не подходящая, он выдвигал какой-нибудь благовидный предлог для отказа (дочь еще слишком молода, или  семья без нее пока не может  обойтись, или сначала сына надо женить и др.). Но хорошие сваты  должны были проявить настойчивость  и попытаться склонить на свою сторону  родственников и друзей родителей. Известны случаи, когда сватовство длилось годами. Семья молодого человека и сам он (если сватовство осуществлялось с его согласия) с волнением  ожидали возвращения сватов. Отказ  воспринимался ими как оскорбление  достоинства жениха и его семьи. Часто родители девушки давали согласие обычно лишь после неоднократных  визитов сватов и их уговоров, если даже и были согласны принять сватовство. В первый визит они обещали  подумать, посоветоваться с родственниками. Много просьб и хлопот бывало в  случае, если девушка была из сословия «эзди», а жених — из сословия «лай». До начала XX века такое сватовство было обречено на провал, даже в том случае, если девушка любила молодого чело века. Бывали случаи, когда родители могли согласиться на брак дочери с сословно неравным претендентом на ее руку, если дочь оказывалась очень настойчивой и если существовала реальная опасность, что она может убежать из дома и самовольно выйти замуж за своего избранника. Девушке из «хорошей фамилии» и девушке с хорошей репутацией обычно одновременно делалось не сколько предложений. В этом случае родители иногда набивали цену дочери: сватов принимали в разное время и им тактично намекали, что у них есть и другие претенденты на руку дочери. Однако такое поведение родителей девушки считалось достойным презрения и осуждалось.[11]

Пообещав сватам «дагадовла» — «посоветоваться», «подумать», родители справлялись через посредника о мнении дочери. Эта миссия возлагалась на младшую дочь или на невестку и имела во многом ритуальный смысл. «Я согласна с решением отца и готова выполнить его волю», — такой ответ дочери был наиболее типичным для периода патриархальных порядков. К тому же несогласие дочери могло и не изменить и чаще действительно не меняло решения родителей. В некоторых семьях родители, если считали, что предложение выгодно для семьи и рода, согласие дочери да же не спрашивали. Девушке оставалось только горько оплакивать свою долю. Немало у вайнахов народных песен, в которых на сильно выдаваемые замуж девушки оплакивали свою судьбу, по терянное счастье и волю.

В том случае, если сватовство принималось, отец или дядя девушки  сообщали сватам о том, чтобы они  приходили за окончательным ответом  в указанное время. Сваты приходили  с деньга ми на подарки для матери или другой почтенной женщины семьи «захал», угощением для девушек, гостинцами для детей (конфеты, печенье и др.) и приводили «зIамига устагI» — «маленького барана» на ужин. Новые родственные узы скреплялись с помощью «цIий дахийта» («пустить кровь») — резанием барана, — рассказывают информаторы . Затем следовал первый визит жениха, зятя в дом невесты. Его отмечали торжественно: резали барана и собирали близких, родных, соседей.

Вместе с бараном привозили  мешок муки, чай, масло, кур, рис, кондитерские изделия и др. В зависимости  от обеспеченности жениха этот список мог увеличиться или уменьшиться, но, чтобы не прослыть бедными или  жадными, родители жениха отдавали годами накопленные сбережения и даже входили  в долги. Для экономии визит жениха в дом невесты обычно приурочивали к вечеру сватовства. Как только достигалось окончательное соглашение и отец невесты давал «дош» — «слово», «обещание» на брак, сваты просили «найц чувайта» — разрешить жениху придти в тот же вечер с друзьями. После того, как следовал положительный ответ, юноша или подросток, который приходил вместе со сватами для оказания им необходимых услуг, отправлялся в дом жениха и сообщал об удачном сватовстве и приглашал зятя. Общественность села очень одобрительно относилась к совмещению времени сватовства и визита жениха в дом невесты, усматривая в этом знак уважения со стороны отца невесты к новым родственникам, стремление не обременять их. Но родители невесты могли и не согласиться на совмещение этих двух важных событий цикла предсвадебных обрядов. Если сватовство происходило неожиданно и родственники не были оповещены и приглашены на церемонию, отец невесты мог отказывать принять зятя в тот же вечер. Не пригласить юношей и девушек, родственников и соседей на церемонию «найц чувоагIаш» («когда приходил зять») значило вызвать их неудовольствие и большую обиду, так как день первого прихода зятя — для всех большой праздник. Вместе с женихом в дом его будущего тестя приходило несколько его друзей. Невеста к этому дню готовила носовые платочки, искусно отделанные мережкой. Получение такого подарка от невесты имело большой символический смысл: этим невеста выражала свое уважение и расположение к одариваемому . Друзья жениха и сам жених располагались в разных комнатах. К друзьям жениха приходили молодые люди со стороны невесты. Последние не только приветствовали первых, но и участвовали в общей трапезе и веселье.[12]

Затем к гостям для знакомства и приятного отдыха приводили  девушек. В честь их устраивались танцы. В конце вечера, когда друзья жениха оставались одни, одна из девушек приводила к ним невесту. Последняя перед уходом одаривала дружков жени ха носовыми платочками, а друзья жениха давали невесте деньги. Жених весь вечер находился с «уст-йижарашца» — сестрами невесты. Девушки шутили, смеялись, а жених всячески угождал им. Одна из ближайших родственниц невесты была доверенным лицом жениха. В комнату, где находился жених, приходили дети. Зять им давал деньги на гостинцы. В конце вечера одна из сестер или снох невесты приводила ее на свидание к жениху. Делалось это по его просьбе. На короткое время их оставляли одних. В целом же жених больше времени проводил с сестрами и подругами невесты, а невеста — с друзьями и братьями жениха. Перед уходом гостей сестра невесты, а если ее не было, то ближайшая родственница дарила зятю носовой платок, а невеста, в свою очередь, дарила платки дружкам жениха. На этом заканчивался обряд сватовства и первого визита жениха в дом невесты. Жених и его братья раз в неделю или в две недели навещали невесту. При этом жених виделся с ней тайком от мужчин и старших в доме женщин. Каждый приход его сопровождался большими расходами. Жених приносил гостинцы, а хозяева готовили всевозможные яства. Ночевать жених в доме невесты никогда не оставался.[1]