С.Ф. Платонов и “Академическое дело”

Содержание

Введение4

Глава 1. Предпосылки “Академического дела”5

Глава 2. Арест академика С.Ф. Платонова17

Глава3. Изучить показания, ссылку и смерть С.Ф. Платонова20

Заключение27

Список литературы28

Введение

Актуальность работы. Тема репрессий против историков, еще совсем недавно казавшаяся неактуальной, сейчас вновь привлекает внимание общественности. То, что произошло в 2000–2001 годах с деканом исторического факультета Санкт-Петербургского университета И. Я. Фрояновым, а сегодня происходит с известными российскими историками О. А. Платоновым и М. В. Назаровым, наводит на мысль о хорошо организованном погроме русской исторической науки национально-патриотического толка.

Объектом моего исследования является Академическое дело, сфабрикованное ОГПУ против группы учёных Академии наук и краеведов в 1929—1931 годах в Ленинграде.

Предметом моего исследования является  академик С. Ф. Платонов и его участие в уголовном процессе именуемым “Академическое дело”.

Целью курсовой работы является изучение жизни академика С.Ф. Платонова в рамках “Академического дела”.

В соответствии с поставленной целью были определены следующие задачи исследования:

1. Изучить  предпосылки “Академического дела”

2. Изучить Арест академика С.Ф. Платонова.

3. Изучить показания, ссылку и смерть С.Ф. Платонова.

Методы исследования. Исследование проводилось с помощью анализа литературы, а так же документов и архивов.

Структура работы обусловлена предметом, целью и задачами исследования. Работа состоит из введения, трех глав и заключения.

Введение раскрывает актуальность, объект, предмет, цель, задачи и методы исследования.

В первой главе рассматриваются предпосылки “Академического дела”. Во второй главе рассматривается арест академика С.Ф. Платонова. Третья глава посвящена ссылке и смерти С.Ф. Платонова.

В заключении подводятся итоги исследования, формируются окончательные выводы по рассматриваемой теме.

Глава 1. Предпосылки “Академического дела”

Поводом для разгрома русской национальной исторической науки стала так называемая Академическая история начала 1929 г., связанная с за баллотированием на Общем собрании Академии наук кандидатур трех кандидатов, о чем у нас еще пойдет речь. Однако тогда в январе — феврале 1929 г. руководству Академии удалось разрядить обстановку и до арестов академиков дело не дошло. Совсем другое дело — «Архивная история», связанная с обнаружением в октябре 1929 г. в ряде учреждений Академии наук (БАН, Археографическая комиссия, Пушкинский Дом) не подлежащих там хранению важных с общественно-политической точки зрения архивных документов. Она позволила обвинить ее руководство, и прежде всего академика-секретаря Отделения гуманитарных наук Академии С. Ф. Платонова, в сознательном «припрятывании архивных материалов от советской власти и их «сбережении» для ожидаемого ими монархического хозяина России»[1].

Отставка и последующий арест С. Ф. Платонова и историков его круга привели к тому, что «Архивная история» быстро переросла в «дело» о якобы созданной 70-летним С. Ф. Платоновым в недрах Академии крупной «контрреволюционной» организации — «Союза борьбы за возрождение свободной России». И «Архивной», и «Академической» историям было суждено, таким образом, сыграть важную роль прелюдии к «делу» С. Ф. Платонова, как своеобразного введения к нему.

Отметив недопустимость хранения в Академии наук дневника и бумаг бывшего великого князя К. К. Романова, документов Департамента полиции, государственного казначейства, полковых избирательных участков по выборам в Учредительное собрание и предлагая немедленно приступить к передаче такого рода материалов по «принадлежности в Центрархив», А. И. Раева требовала в связи с этим от Академии допустить к работе над описями и инвентарными книгами Рукописного отделения ее Библиотеки своего инспектора С. А. Аннинского, который должен был заняться «выявлением нового архивного материала», подлежащего изъятию. Пойти на это Академия, конечно, не могла.

Выступившие в ходе обсуждения вопроса С. Ф. Платонов и ученый секретарь Археографической комиссии А. И. Андреев пояснили, что в выявлении материалов, не подлежащих хранению в учреждениях Академии наук, нет особой необходимости, так как это уже сделано особой Комиссией о рукописных фондах, просмотревшей с этой целью «все инвентарные книги начиная с 1917 года». Что же касается передачи материалов Центрархиву РСФСР, то, исходя из постановления Комиссии Енукидзе от 16 декабря 1926 года, эти притязания было решено отклонить. Вместе с тем ультимативный тон письма Раевой не мог не насторожить членов Президиума. Дело, разумеется, было не в самой А. И. Раевой, а. в стоящем за ее спиной всемогущем тогда директоре Центрархива М. Н. Покровском. В ходе только что прошедших выборов он стал одним из первых академиков-коммунистов, и конфронтация с ним была явно нежелательна.

В связи с предстоящим прибытием М. Н. Покровского в Ленинград на сессию Академии наук Президиум поручил С. Ф. Платонову встретиться с «красным» академиком и в личной беседе разрешить возникшее недоразумение[2]. С. Ф. Платонов исполнил это поручение. Встреча его с М. Н. Покровским состоялась 6 марта, и вопрос был разрешен в благоприятном для Академии смысле. Центрархив временно отступил. Однако окончательного урегулирования вопроса достигнуто не было.

Изучение обстоятельств, связанных с поступлением, хранением и обработкой в Академии наук архивного материала, показывает, что имевшиеся здесь недостатки носили объективный характер и обвинения С. Ф. Платонова в серьезных ошибках и просчетах в этой области лишены каких-либо оснований. Утверждения о том, что Академия наук якобы должна была регулярно сообщать правительству о всех обнаруженных ею в своих учреждениях такого рода материалах, не соответствуют действительности.

Ошибка С. Ф. Платонова состояла лишь в том, что он явно переоценил в своем противостоянии М. Н. Покровскому влияние и авторитет того учреждения, которое стояло за его спиной и которое он представлял, — Академии наук СССР.

А между тем возможности Академии наук по отстаиванию своих интересов в результате взятого в 1927 году правительством жесткого курса на советизацию ее учреждений резко снизились. Правда, реорганизацию Академии наук решено было все же начать не с насильственного устранения «реакционных» академиков, а путем постепенного их растворения в массе новых, лояльных по отношению к советской власти ее членов.

Общее число академиков согласно Уставу 1927 г. было определено в 70 человек, из которых вакантными на начало 1928 г. было 26 мест. В результате переговоров с руководством Академии, в первую очередь с С. Ф. Ольденбургом, было принято решение об увеличении числа академических мест до 80. По сути дела, речь шла об очевидной сделке. Правительство увеличивало число академических мест, а Академия в ответ на это должна была обеспечить избрание согласованных кандидатур[3], в том числе и 7 ученых-коммунистов: Н. И. Бухарина, И. Н. Губкина, Г. М. Кржижановского, Н. М. Лукина, Д. Б. Рязанова, М. Н. Покровского, В. М. Фриче.

8 апреля 1928 г. в «Известиях»  появилось постановление Совнаркома  СССР о списке кафедр Академии  наук по специальностям. 12 апреля, исходя из этого постановления, Академия наук объявила о вакансиях  на 41 место. Чтобы добиться соотношения  «один кандидат на одно место», были учреждены специальные комиссии, призванные отсеивать лишних. Комиссию по историческим наукам возглавил С. Ф. Платонов, хотя, конечно, его персональной вины в том, что не были допущены на голосование кандидатуры таких крупных ученых, как Д. В. Айналов, Д. М. Багалей, В. Н. Бенешевич, Д. Н. Егоров, А. Е. Пресняков и А. А. Спицын, нет[4].

В начале 1928 г. Политбюро учредило специальную комиссию по проведению выборов в Академию наук, персональная ответственность за работу которой была возложена на А. Криницкого и Н. Горбунова[5].

С самого начала предвыборной кампании она стала приобретать политический характер. Наиболее откровенно в этом плане высказалась газета «Известия». Напомнив читателям о «Шахтинском деле», которое «показало, что среди интеллигенции сохранилось еще активное контрреволюционное крыло, ставящее себе задачей реставрацию капитализма в нашей стране», автор заметки совершенно определенно заявил, что «своими выборами новых академиков Академия наук покажет, насколько она общественно выросла за истекшее десятилетие. От того, как выдержит она этот политический экзамен, будет зависеть в будущем ее удельный вес в общей советской системе»[6].

Что же касается Ленинграда, то здесь вопрос о выборной кампании в Академию наук был рассмотрен на заседании секретариата Ленинградского обкома ВКП(б), утвердившего 17 мая 1928 года специальную «тройку» по руководству всей этой работой в составе члена обкома А. Н. Угарова, кандидата в члены С. И. Пономарева и уполномоченного Наркомпроса по Ленинграду Б. П. Позерна. Одобренная на этом заседании специальная директива «О проведении кампании по выборам в члены АН СССР» ориентировала «тройку» на административные, нажимные методы в борьбе за проведение в Академию «своих» кандидатов. Особое внимание уделялось в нем ленинградской прессе, которой было предложено «все корреспонденции о ходе выборов членов АН помещать в печати только с санкции областной комиссии и не обращаться с запросами о выборах в вузы»[7].

Кампания по дискредитации беспартийных кандидатов[8] и очевидный политический характер предстоящих выборов встревожили академиков. «Впервые в истории нашей Академии, насколько я знаю, — говорил на Общем собрании в октябре 1929 года академик И. П. Павлов, — правительство перед выборами заявляет о желательности для него определенных кандидатов… Мне представляется, что это подрывает достоинство Академии»[9]. Мнение И. П. Павлова разделяли и другие академики: В. М. Истрин, П. А. Лавров, Н. Ф. Карский, Н. К. Никольский. «Знаю, — отмечал в своих показаниях С. Ф. Платонов, — что многие академики считали выбор академиков-коммунистов несовместимым с достоинством АН, началом ее гибели и т. д. Я в таких разговорах участия не принимал»[10]. Тем временем согласованные кандидатуры благополучно в декабре 1928 года прошли сквозь сито тайного голосования на отделениях, по которым они баллотировались. Дело, в сущности, было сделано. Оставалось пройти кандидатам в академические кресла последнюю, чисто формальную инстанцию — голосование 12 января 1929 года на Общем собрании.

И вот здесь-то у дирижеров тщательно отрепетированной кампании по выборам произошел серьезный сбой: трое из десяти ученых-коммунистов: философ A. М. Деборин, историк Н. М. Лукин и искусствовед В. М. Фриче не набрали необходимого числа голосов и в Академию не прошли.

Это был скандал, так как, не пропустив в Академию заранее оговоренные кандидатуры, Академия нарушила тем самым и достигнутое ранее соглашение. Предвидя нежелательные последствия такого шага, «соглашатели» во главе с С. Ф. Ольденбургом заволновались и поспешили исправить «ошибку» Общего собрания. Надо было «спасать» Академию. В тот же день напуганный случившимся Президиум АН СССР принимает позорное и беспрецедентное по своему цинизму решение: ввиду «неувязки» голосования в Общем собрании по трем забаллотированным кандидатурам с результатами голосования в отделении 12 декабря 1928 года просить Совнарком в нарушение Устава Академии 1927 года баллотировать их вновь на Общем собрании уже нового состава Академии[11].

Однако предварительное решение Президиума должно было получить одобрение Общего собрания Академии, состоявшегося 17 января 1929 года. С обоснованием решения Президиума от лица соглашателей на нем выступил А. Е. Ферсман. Ему возражал академик И. П. Павлов, резко выступивший против оппортунизма Президиума. У академиков, заявил он, могут быть три отношения к этому предложению: «первое — это рабское, лакейское «чего изволите?». Второе «благоразумное, так называемое оппортунистическое», вызванное опасениями испортить отношения с правительством, и, наконец, третье — «отношение чисто ученое, ни с кем и ни с чем не считающееся», к которому он и призвал своих коллег. Выборы, по его мнению, происходили «на основании устава и формально правильно, хотя и в очень сложной обстановке по причине массовости кандидатур, краткости срока выборов и ввиду привлечения к выборам внимания общественности». И. П. Павлов говорил правду. Чтобы снизить эффект его выступления, Президиум выпустил на сцену академика С. Ф. Платонова, заявившего от имени «соглашателей», что поскольку кандидатуры коммунистов были заранее согласованы и благополучно «проголосованы» в отделениях, которые, конечно, лучше знают, кого они выбирают, забаллотирование их на Общем собрании недопустимо. Не удержался он и от личного выпада против И. П. Павлова, который, по его словам, вследствие продолжительной болезни не мог присутствовать и лично участвовать в той большой работе, которую провели академики. В результате, подчеркнул Платонов, Павлов вынужден «питаться слухами и разговорами», и квалифицировал его заявление как носящее характер выступления «постороннего для Академии человека».

«Выступление академика С. Ф. Платонова, — констатировал автор представленного в Политбюро ЦК ВКП(б) «Отчета» о выступлениях академиков на чрезвычайном собрании Академии, — восстановило нарушенное Павловым равновесие»[12]. В результате голосования большинство академиков (28 из 41) поддержали предложение Президиума. Против проголосовали только 9 (И. П. Павлов, Ф. Ю. Левинсон-Лессинг, Е. Ф. Карский, И. П. Бородин, А. Н. Ляпунов, П. А. Лавров и другие). Четверо академиков воздержались[13].

Большой неожиданностью явилось то, что среди этих девяти ученых, объявленных сразу же «реакционными», оказались только что избранные два академика: Д. М. Петрушевский и П. Н. Сакулин. Оправдываясь, последний вынужден был разъяснять, что тут был «не идеологический принцип, а момент целесообразности… Мои идеологические предпосылки, — писал он в своем письме в редакцию «Известий», — не мешали мне думать, что вопрос допускает иные решения»[14].

Вопреки ожиданиям руководства Академии, ее официальное обращение в Совнарком СССР о разрешении новой баллотировки троих ученых-коммунистов не разрядило обстановки.

Полной неожиданностью явилась для Президиума Академии статья члена Коммунистической Академии публициста Ю. А. Ларина, опубликованная 25 января 1929 года в «Правде» под характерным заголовком «После выборов в Академию. Академики и политика», в которой он уверял читателей, что Академия или, вернее, «часть академиков» провалила «ряд видных ученых работников из нашей среды не за то, что они мало известны, а за то, что это коммунисты, т. е. люди, участвующие в борьбе рабочего класса против… капиталистов и их идеологических прихвостней».

Инцидент с забаллотированием троих ученых-коммунистов Ю. А. Ларин квалифицировал как «политическую демонстрацию против рабочего класса», проявленное к нему со стороны части ученых «неуважение»[15].

С протестом против необоснованных обвинений в адрес Академии выступили С. Ф. Платонов, В. М. Истрин, А. Ф. Иоффе, А. Н. Крылов, С. П. Костычев, Н. П. Лихачев, И. П. Бороздин, Н. В. Насонов и другие академики. Ренегатов среди них, вроде Н. Я. Марра и И. М. Виноградова, оказалось совсем немного. Трудно сказать, насколько серьезными были прозвучавшие со стороны власти угрозы распустить Академию. Скорее всего, речь шла хотя и о мощной, но кратковременной кампании с целью оказать давление на академиков и провести в ее состав своих кандидатов.

5 февраля 1929 года ходатайство  Академии о разрешении довыборов  провалившихся кандидатов было  рассмотрено на очередном заседании  Совнаркома СССР[16]. Присутствовала на нем и специально в связи с этим вызванная из Ленинграда делегация, среди членов которой оказался и С. Ф. Платонов. Несмотря на резкие выпады против Академии (вплоть до требования ее разгона) со стороны В. В. Куйбышева и Г. Н. Петровского[17], «закрывать» Академию, как оказалось, всерьез никто не собирался. Разрешение на незаконные с точки зрения Устава довыборы было получено.

13 февраля 1929 года Общим  собранием Академии наук A. М. Деборин, Н. М. Лукин и В. М. Фриче были избраны в число ее действительных членов[18]. Так закончилась «эпопея» с «неувязкой» при избрании первых коммунистов в Академию.

Сам С. Ф. Платонов свою роль во всей этой истории скромно оценивал как «направленную к успеху дела в смысле желательном для правительства». Так, видимо, рассматривали ее и «наверху». Во всяком случае, когда после выборов встал вопрос о новом руководстве Академии, именно его кандидатура была рекомендована в качестве академика-секретаря отделения гуманитарных наук. 7 марта 1929 года она была официально утверждена Общим собранием Академии. Что же касается показаний Е. В. Тарле о том, что предполагалось даже выдвинуть кандидатуру С. Ф. Платонова в президенты Академии наук, к чему он якобы лично стремился[19], то, скорее всего, здесь мы имеем дело со слухами, распространявшимися в то время недоброжелателями С. Ф. Платонова, явно не ожидавшими увидеть его в роли академика-секретаря Отделения гуманитарных наук. На самом же деле согласие на занятие этой должности, явившейся, вне всякого сомнения, вершиной его научной карьеры, — трагическая, непоправимая ошибка С. Ф. Платонова.

По сути дела повторилась ситуация, аналогичная событиям, связанным с приглашением его в 1912 году на должность министра народного просвещения. В то время, несмотря на присущее ему честолюбие, С. Ф. Платонов нашел в себе силы отклонить это лестное предложение — и, как оказалось, не ошибся. К сожалению, теперь, в 1929 году, присущее ему тонкое политическое чутье профессионального историка подвело. Возглавить без малого в семидесятилетнем возрасте академическое отделение, публично, причем с самых высоких трибун, обвинявшееся в отсутствии в его работе «наиболее актуальных вопросов обществоведения» и засоренности «враждебными» советской власти элементами, — это был хотя и смелый, но все же опрометчивый поступок.

Что же касается непосредственного руководства С. Ф. Платонова отделением, то оно заключалось главным образом в разработке и утряске между собой первых пятилетних планов входивших в него учреждений (Археографическая комиссия, БАН, Пушкинский Дом, Толстовский музей), призванных теснее увязать их деятельность с задачами «социалистического строительства». Заслуживает внимания относящееся к этому времени (3–4 марта) предложение С. Ф. Платонова со ссылкою на «заявление» Д. Б. Рязанова о «желательности» образования на базе Археографической комиссии «Исторического института» Академии наук, чего не допустил, однако, М. Н. Покровский[20].

Как выпад против С. Ф. Платонова можно расценить и предложенную М. Н. Покровским после избрания в академики в своей специальной «Записке» в Академию широкую программу работ по выявлению и публикации документов по истории пролетариата в России[21]. «Записка» М. Н. Покровского поступила в ОГН в апреле 1929 года. Обсуждение же ее состоялось только 29 октября. Как и следовало ожидать, инициатива М. Н. Покровского хотя была одобрена, но к каким-либо практическим шагам не привела. Впрочем, едва ли М. Н. Покровский на это рассчитывал. В данном случае гораздо важнее было для него перехватить инициативу у С. Ф. Платонова как председателя Археографической комиссии, навязать ему свою программу действий.

О том, насколько далеко зашли отношения между двумя академиками, красноречивее всего свидетельствует реакция С. Ф. Платонова на очередную сенсацию — публикацию в «Ленинградской правде» от 3 июля 1929 года материала «Найдены неизвестные письма Николая II. Условия графа Бенкендорфа». Речь в нем шла об изъятии 17 июля 1929 года из Пушкинского Дома органами ОГПУ писем Николая II к бывшему гофмаршалу графу П. К. Бенкендорфу, относящихся к периоду пребывания в 1917 году в Детском Селе отрекшегося от престола монарха. Письма эти были отданы на условиях временного хранения в Пушкинский Дом еще в 1920 году, причем в качестве условия со стороны владельца было требование не вскрывать ларец, в который они были запечатаны (в случае его невостребования), вплоть до 1941 года. Пушкинский Дом в лице его бывшего старшего ученого хранителя Б. Л. Модзалевского соблюдал это требование. Все эти годы ларец хранился в его кабинете и только после смерти Б. Л. Модзалевского поступил в апреле 1928 года в рукописное отделение Пушкинского Дома[22]. Однако и после этого ни заведующий рукописным отделом Н. В. Измайлов, ни другие представители администрации (в первую очередь речь идет, конечно, о его директоре С. Ф. Платонове) не пошли на вскрытие ларца в нарушение воли дарителя. Падкая до сенсаций газета не преминула обыграть это событие, прозрачно намекнув, что руководство Пушкинского Дома просто прятало эти документы, дожидаясь лучших времен.

«Секретариат Академии наук, — раздраженно заявил в связи с этим С. Ф. Платонов, — просит редакцию считать неправильной в подробностях» помещенную в газете заметку о хранении в Пушкинском Доме ларца Бенкендорфа, так как Академия наук «своевременно и официально» сообщила об этом Совнаркому СССР, и дальнейших распоряжений с его стороны не последовало. Однако особое недовольство С. Ф. Платонова вызвало упоминание в заметке об участии в акте изъятия представителя Центрархива.

«В Пушкинском Доме, — заявил он, — Ленинградское отделение Центрархива ничего не находило и из него не делало никаких изъятий, так как ПД Центрархиву не подчиняется и представители Центрархива при передаче ларца Бенкендорфа в распоряжение ОГПУ не присутствовали… О дальнейшем нахождении ларца Академии наук ничего не известно», хотя, конечно же, С. Ф. Платонов прекрасно знал, куда пошли «изъятые» письма.

Еще одним ударом, нанесенным по Академии и отразившимся на С. Ф. Платонове, стала работа Комиссии по проверке аппарата учреждений Академии наук СССР во главе с членом коллегии Наркомата рабоче-крестьянской инспекции, членом Президиума Центральной комиссии ЦИК Юрием Петровичем Фигатнером.

Проводилась проверка публично на Общем собрании сотрудников учреждения, причем главное внимание уделялось анкетным данным проверяемого: социальное происхождение, принадлежность к буржуазным партиям и прочее. Тем временем ничего не подозревавший о готовящейся акции С. Ф. Платонов отбыл 31 июля 1929 года на отдых в Крым. А уже на следующий день, 1 августа, в Академии появились Ю. П. Фигатнер и управляющий делами науки и учебных заведений Совнаркома Е. П. Воронов, причем последний «весьма удивлялся» отсутствию в городе С. Ф. Платонова[23].

«Чистка» Академии сопровождалась хорошо скоординированной с работой Комиссии Ю. П. Фигатнера кампанией ленинградских газет. Так, 28 августа 1929 года в «Ленинградской правде» была опубликована заметка «Академические анекдоты», содержащая грубые нападки на Пушкинский Дом, по настоянию которого Академия наук приобрела в 1928 году картотеку известного ученого-пушкиниста Б. Л. Модзалевского. Вопреки фактам автор заметки утверждал, что на самом деле картотека была якобы уже давно завещана Б. Л. Модзалевским Академии наук, и, приобретая у наследников уже принадлежавшее ей имущество, она занимается разбазариванием государственных средств.

С. Ф. Платонов, приступив в начале сентября к делам, был раздражен тем, что «какой-то полуинтеллигент прислан осуществлять чистку Академии наук» и что этот «полуинтеллигент» — Ю. П. Фигатнер — выступал докладчиком на Общем собрании Академии. Саму же «чистку» Платонов рассматривал как «наскок» на Академию, а приемы ее и вовсе находил возмутительными. Тем временем в начале октября Комиссия Ю. П. Фигатнера возобновила свою работу, а в конце того же месяца произошли события, оставившие тяжелый, неизгладимый след не только в биографии С. Ф. Платонова, но и во всей нашей науке.

«Красная газета» сообщала, что 19 октября в Правительственную комиссию НК РКК СССР по проверке аппарата Академии наук «поступили заявления от ряда сотрудников Академии о том, что в некоторых ее учреждениях, таких как Пушкинский Дом, Археографическая комиссия и др., находятся документы большого политического значения». В ходе предварительного расследования, проведенного председателем Правительственной комиссии членом Президиума ЦКК ВКП(б) Ю. П. Фигатнером, полученные сигналы подтвердились.

Там в одной из комнат рукописного отделения (№ 14) были обнаружены нигде не зарегистрированные списки лиц, получавших «особое вознаграждение за борьбу с революцией». Затем членам Комиссии был предъявлен запечатанный пакет. В нем находился конверт с пометкой «Г. Е. Старицкий, № 607» (брат жены академика В. Н. Вернадского). В конверте оказались подлинные экземпляры отречения от престола Николая II (его подпись была засвидетельствована министром двора Фредериксом) и его брата, великого князя Михаила. «В распоряжении правительства, — подчеркнул Ю. П. Фигатнер, — этих документов не было».

Среди других документов, обнаруженных членами комиссии в Рукописном отделении БАН, были материалы Департамента полиции, корпуса жандармов, царской охранки и контрразведки.

Опечатав помещение Библиотеки, где были обнаружены эти документы, члены Правительственной комиссии отправились в Пушкинский Дом. Здесь они обнаружили переписку Николая II с петербургским генерал-губернатором Д. П. Треповым по поводу событий 9 января 1905 года, архив бывшего московского губернатора и шефа жандармов В. Ф. Джунковского, материалы бывшего царского посла в Лондоне В. Д. Набокова.

Еще более интересные документы были обнаружены в Археографической комиссии: архив ЦК партии конституционных демократов, архив ЦК партии социалистов-революционеров, архив Объединенной социал-демократической организации Петербурга, списки членов Союза русского народа, шифры жандармского управления, дела провокаторов, материалы Учредительного собрания и комиссии по его роспуску, часть архивов П. Б. Струве и А. Ф. Керенского. «Некоторые их этих документов, — писала газета, — имеют настолько актуальное значение, что могли бы в руках советской власти сыграть большую роль в борьбе с врагами Октябрьской революции как внутри страны, так и за границей».

В тот же день, 21 октября, Ю. П. Фигатнер телеграфировал о своих находках в Москву и просил о создании «специальной правительственной комиссии из трех человек под председательством Фигатнера для расследования несдачи материалов Академией наук. Это может помочь, — подчеркивал он, — вскрыть нам очень многое».

Решением Политбюро ЦК ВКП(б) такая комиссия была создана. Помимо самого Ю. П. Фигатнера (председателя) в нее вошли члены коллегии ВЧК А. Х. Петерс и Я. С. Агранов.

Уже 24 октября 1929 года комиссия провела первые «беседы» с С. Ф. Ольденбургом, С. Ф. Платоновым, В. И. Срезневским, Н. В. Измайловым и И. А. Кубасовым.

скольку С. Ф. Платонов заявил, что было несколько вариантов отречения Николая II, и выразил сомнение в подлинности обнаруженного, Ю. П. Фигатнеру пришлось передать этот вопрос на решение специального совещания с участием академиков Ферсмана, Ольденбурга, Борисяк, профессора Никифорова, Щеголева, зам. зав. Ленинградским отделением Центрархива и специалиста по «автографии». Заседали члены совещания долго, целых 3 часа. Результатом их обсуждения было составление специального акта, подписанного всеми членами комиссии, удостоверяющего, что «это есть оригинал и подписан Николаем и министром двора Фредериксом, так же как и отречение Михаила является оригиналом». О чем и было доложено Ю. П. Фигатнером председателю ЦКК Г. К. Орджоникидзе.

Сразу же после этого подлинники отречений вместе с заключением комиссии по личному распоряжению Г. К. Орджоникидзе под расписку были переданы т. Семушкину и увезены в Москву. Получив необходимую ему информацию и сделав собственные выводы, уже на следующий день Ю. П. Фигатнер отправился в Москву для личного доклада А. И. Рыкову.

«Вся эта архивная передряга, — отмечал завотделом науки СНК Е. П. Воронов, — навела на академиков большую панику, и сейчас из них можно веревки вить: беда лишь в том, что никто толком из наших не представляет, нужно ли вить и что вить вообще…»[24] Красноречивое признание, ясно свидетельствующее, что никакого плана по «избиению» Академии, не говоря уже об уничтожении русской интеллигенции, у Кремля не было, да и едва ли могло быть. Единственно, чем было озабочено правительство, так это проблемой скорейшей советизации Академии и повышением эффективности ее работы.

Но для Покровского и всех тех, кто желал разгромить национально-патриотическое направление в русской истории, не воспользоваться сложившейся ситуацией было бы грешно. «Вместо чисто организационных проблем, — говорил М. Н. Покровский, — на первое место выдвинулась проблема немедленной смены руководства Академии. Фракция единодушно признала, что необходимо воспользоваться моментом, снять Ольденбурга и провести на его место Комарова»[24].

Это и было сделано. После заявления С. Ф. Ольденбурга об отставке она была принята. Исполнение обязанностей непременного секретаря Академии было возложено на В. Л. Комарова. По предложению М. Н. Покровского был заслушан доклад вернувшегося к этому времени из Москвы председателя Правительственной комиссии Ю. П. Фигатнера о работе этой комиссии, после чего общее собрание приняло предложенную Л. Е. Ферсманом и согласованную им с академиком А. Н. Бахом резолюцию по поводу «нахождения в некоторых учреждениях Академии наук документов, имеющих актуальное политическое значение».