Смеховой мир древней руси

ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ

Государственное образовательное учреждение высшего

профессионального образования

«КУБАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ»

Кафедра дореволюционной отечественной истории

КУРСОВАЯ РАБОТА

СМЕХОВОЙ МИР В ДРЕВНЕЙ РУСИ

Работу выполнила студентка

2 курса ОДО ФИСМО

Сидоренко К.С.

Научный руководитель:

Бороденко В.Е.

Краснодар 2010

Содержание

Введение……………………………………………………………………….3

1. Смех в Древней Руси как отражение мировоззрения

1.1  Характеристика и функции смеха в Древней Руси……………………5

1.2  Смех как зрелище: святочный и масленичный смех, юродство……..11

2. Русские скоморохи

2.1. Происхождение скоморохов, их роль в русском обществе…………...19

2.2. Искусство скоморохов…………………………………………………...27

Заключение…………………………………………………………………….32

Список использованных источников и литературы………………………...33

Введение

Тема данной работы «Смеховой мир Древней Руси». Соответственно, хронологические рамки должны ограничивать привлекаемую источниковую базу периодом древнерусского государства, но задачи проводимого исследования требуют более расширенной хронологии. Она позволит лучше понять проникновение смеховой культуры в различные стороны духовной сферы общества. Это вполне допустимо в свете особенностей древней и средневековой русской праздничной традиции, даже после принятия христианства сохранившей в почти неизменном виде свои древнейшие напластования. Поэтому здесь будут использованы материалы, относящиеся к 15-19 вв. Целью данной работы является рассмотрение смеховой культуры Древней Руси в различных её проявлениях. Для выполнения данной работы ставятся следующие задачи:

1) дать характеристику «смехового мира»: определить основные черты и функции смеха в Древней Руси;

2) определить основные формы, в которых проявляется смеховая культура;

3) рассмотреть скоморошество как одну из основных форм проявления смеховой культуры;

Актуальность выбранной темы объясняется тем, что смеховая культура – это особый род культуры, который редко затрагивают исследователи. Она играет большую роль в обществе, независимо от того, о каком периоде истории мы говорим. Если сесть вечером перед телевизором и начать переключать каналы, то мы непременно наткнёмся на какую-либо развлекательно-смеховую передачу. Только в нынешний двадцать первый век смех претерпел сильные изменения. Люди стали смеяться над серьёзными вещами, вынося под всеобщее «хи-хи, ха-ха» проблемы личного характера, недостаточного полового воспитания в нашей стране, проблему безграмотности, бездарности. По моему мнению, русский человек никогда так себя не унижал смехом, т.к. раньше смех имел сокровенное значение, исцеляя общество от загноения. Теперь же смех поддерживает глупость, бездарность и пошлость.

Исследователем, который одним из первых в России затронул проблему проявления смеховой культуры, является Бахтин М.М. В своей работе «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса» он исследует «смеховой мир» Западной Европы, отмечая его общие и частные признаки. Ученый раскрывает глубокое своеобразие народной смеховой культуры. На материале стран Западной Европы М.М. Бахтин различает три основных вида форм смеховой культуры. И их аналоги мы находим на Руси.

Стоит также отметить работу «Смеховой мир Древней Руси», авторами которой являются Лихачёв Д.С., Панченко А.М., Понырко Н.В.. Данная работа рассматривает непосредственно смеховую культуру древнерусского государства, её основные черты и особенности. Авторы обозначают основные формы выражения смеха в традиционной культуре, раскрывают разные аспекты этого сложного культурного явления. Книга также интересна впечатляющей коллекцией смеховых текстов.

Исследование скоморошества выполнил А.А. Белкин. В своем труде «Русские скоморохи» он прослеживает это явление от его истоков, вполне резонно отмечая, что «войны, и особенно татарское иго, нанесли огромный урон материальной культуре. Уничтожались памятники архитектуры, живописи, прикладного искусства, сотнями и тысячами сгорали уникальные рукописные книги… Но не уничтожена была деятельность скоморохов, хранивших образцы и дух устного народного творчества всех жанров».[1]

1. Смех в Древней Руси как отражение мировоззрения

1.1 Характеристика и функции смеха в Древней Руси.

Что заключает в себе смех?

Смех – это разрушительное и созидательное начало одновременно. Разрушительным он является потому, что показывает бессмысленность и нелепость существующих порядков, вскрывает, разоблачает мир, возвращая ему хаотичность. Созидательное же начало смеха состоит в том, что он строит свой мир, даже если он логически не оправдан и полон нелепостей. Этот мир по-своему желанный и беспечный. Смех лечит человека от душевных переживаний, успокаивает его. Семиотики сказали бы, что смех создаёт мир, противоположный культуре. Но данный мир будет противостоять только данной культуре. Таким образом, смех готовит «фундамент» для новой культуры – более справедливой. В этом великое созидательное начало смехового мира.[2]

Все многообразные проявления смеховой народной культуры можно разделить на три вида:

1) Обрядово-зрелищные формы. Это празднества карнавального типа, различные площадные смеховые действа и т.д. Сюда так же можно отнести особые «праздники дураков», церковные праздники, которые имели народно-площадную смеховую сторону;[3]

2) Словесно- смеховые формы. Сюда относят произведения различного рода: пародии устные и письменные, на народном языке. Эта форма проникнута карнавальным мироощущением, была связана с празднествами карнавального типа;[4]

3) Различные формы и жанры фамильярно площадной речи. Это ругательства, божба, клятвы и т.д.[5]Данную форму мы можем наблюдать на примере Ивана Грозного.[6]Все эти формы составляют единый смеховой аспект мира, тесно связаны между собой. Поэтому, рассматривая любую смеховую культуру, мы не отделяем эти формы друг от друга.[7]

Кратко рассмотрев схему смеховой культуры, мы можем перейти непосредственно к смеховой культуре Древней Руси.

Следует учитывать, что «смеховой мир» различен у народов, различен в отдельные эпохи и поэтому обладает рядом специфических черт. Древнерусский смех относится к типу средневекового смеха. Его характерной чертой является направленность на самого смеющегося. Тот, кто смеётся, изображает себя дураком: играет, паясничает, переодевается, «вывёртывается». В этих действиях присутствует определённая критика существующего порядка.[8]

Но непонятна одна особенность древнерусского смеха: как в Древней Руси могли терпеть пародии на молитвы, псалмы, монастырские порядки?[9]

Не стоит забывать, что древнерусские пародии не являлись пародиями в современном смысле слова. Эти пародии – средневековые. Чтобы дать им характеристику, надо сначала определить значение слова «пародия». В литературных справочниках пародия определяется как «жанр литературно-художественной имитации, подражание стилю отдельного произведения автора, литературного направления, жанра с целью его осмеяния. Литературная пародия «передразнивает» не саму действительность, а её изображение в литературных произведениях».[10] Но для древнерусской пародии не характерно такого рода пародирование. В древнерусских сатирических произведениях создаётся смеховая ситуация внутри самого произведения. смех направлен, прежде всего, на себя и на ситуацию. Пародии подвергаются жанры деловой, церковной, литературной письменности: челобитные, послания, росписи и приданном, молитвы и т.д. Пародируется уже сложившаяся форма, обладающая индивидуальными признаками – знаковой системой. Под этими знаками следует понимать формуляры документов и порядок следования материала. они были нужны не для узнавания жанра, а для придания произведению смехового значения, которое отсутствует в объекте пародии. Поэтому этих знаков было огромное количество. Чем их больше, тем смешнее, тем плотнее текст насыщен смехом.[11]

Древнерусские пародии можно отнести к тому времени, когда не осознавался индивидуальный стиль.[12] Стиль определялся в его связи с определённым жанром литературы: стиль агиографический, летописный, хронографический и т.д. Автор, приступая к написанию произведения, приспосабливался к стилю того жанра, которым он хотел воспользоваться. Таким образом, в древнерусской литературе стиль был признаком жанра, а не автора.[13]

Текст, который пародируется, искажается. Это воспроизведение с ошибками, подобное фальшивому пению.[14]Например, в «Азбуке о голом и небогатом человеке» пародируемый персонаж как бы не понимает настоящего текста и, искажая его, проговаривается и своих проблемах и бедах:

«Аз есми наг и бос, голоден и холоден, съести нечаво.

Богъ душю мою ведаетъ, что нету у меня ни полушки за душею.

Ведаитъ весь мир, что взять мне негде и купить не на что»[15]

Персонажи текста являются субъектами пародии. Они сами не понимают текст, сами строят из себя дураков, которые думают только о своей нужде.[16]

При пародировании какой-либо ситуации все признаки организованности становятся ненужными. Возникает своего рода бессистемность, неупорядоченность, ломается привычный мир восприятия и создаётся новая модель мира: мира нелепого, дурацкого, бессистемного, мира антикультуры. Создание подобного мира и есть цель пародии.[17]

Что же это за мир?

Для древнерусских пародий вселенная делится на мир настоящий, организованный и мир не настоящий, отрицательный. В первом мире мы наблюдаем господство благополучия и упорядоченности системы, во втором мире – нищета, пьянство, запутанность всех значений. В нём люди плохо одеты, не имеют какой-либо устойчивости. Кабак для них – церковь, тюрьма – монастырь и т.д. Всё противоположно «нормальному миру».[18]

Антимир выдуманный, недействительный. Именно поэтому в начале и конце произведения даются нелепые данные. Например, автор шутовской челобитной говорит о себе: «Ис поля вышел, из лесу выполз, из болота выбрел, а неведомо кто». Образ лица, к которому обращается автор, тоже нереален: «Жалоба нам, господам, на такова же человека, каков ты сам, ни ниже. ни выше, в той же образ нос, на рожу сполс. Глаза нависли, во лбу звезда. Борода у нево в три волоса широка и окъладиста, кавтан …ной, пуговицы тверския, в три молота збиты». Время также нереально: «Дело у нас в месице саврасе, в серую субботу, в соловой четверг, в желтой пяток…»[19]

В этом антимире специально подчёркивается его нереальность, нелогичность. Иногда этот мир «вывёртывает» сами произведения. Например, в произведении «Лечебник, как лечить иноземцев» вместо врачебных советов даются антисоветы, в качестве лекарств – чепуха: филинов смех, сухой крещенский мороз, сладкослышные песни и др.[20]

С этой точки зрения характерны следующие названия древнерусских пародийных произведений: песни «поносные», песни «нелепые», кафизмы «пустошные» и т. д. Здесь смех направлен не на другое произведение, а именно на то, которое читает человек. Автор «валяет дурака», смеётся сам над собой. Перед нами предстаёт изнанка мира. В этом перевёрнутом мире человек изымается из системы, переносится в нереальную среду.[21]

Что представлял из себя древнерусский дурак? Часто это был человек умный. Но он делал вид, что он глупый: нарушает обычай, приличие, принятое поведение. Он показывает свою наготу и наготу мира. Поэтому в древнерусском смехе большую роль играют нагота и обнажение.[22]Данный факт будет рассмотрен в следующем параграфе на примере юродства.

Здесь мы видим основную функцию древнерусского смеха – обнажать правду, «раздевать» весь мир от установленных порядков и обычаев. При этом обнажение уравнивает всех людей. А дурость является своеобразным обнажением ума от всех форм, приличий, привычек. Дурак – это человек, видящий и говорящий «голую правду».[23]

Большую роль в древнерусском смехе играло выворачивание одежды наизнанку, одевание задом наперёд шапки и т.д. Так же особую роль в переодеваниях имели рогожа, мочала, солома, лыко, т.к. данные материалы являлись «ложными», антиматериалами, и знаменовали собой изнаночный мир, мир, которым жил древнерусский смех.[24]

Данный материал следует проиллюстрировать некоторыми событиями 15-16 веков. Доподлинно известно, что в 1490 году при публичной «расправе» над еретиками, новгородский архиепископ Геннадий приказал посадить их на лошадей лицом к хвосту в вывороченном платье, в берестяных шлемах с мочальными хвостами, в венцах из сена и соломы, с надписями «Се есть сатанино воинство». Данный «ритуал» ставил своей целью продемонстрировать, что еретики принадлежат к антимиру.[25]

На смеховую традицию указывает так же событие 1571 года. Крымские гонцы, прибывшие к Ивану Грозному после победы войск под Москвой, потребовали дань. Иван Грозный «нарядился в сермягу, бусырь да в шубу боранью, и бояра. И послам отказал: «видишь же меня, в чём я!? Всё-де моё царство выпленил и казну пожёг, дати мне нечево царю!».[26]

Следует также отметить ещё одну важную черту антимира Древней Руси: он противостоит не обычной реальности, а некой идеальной реальности, её лучшим проявлениям. Он противопоставляется святости, потому и богохулен, противопоставляется этикету, церемониям, поэтому бесстыден и т.д. Изнаночный мир негативен, он показывает своего рода пропасть между двумя противоположными явлениями, понятиями (бедность – богатство и т.д.). [27]

Стоит отметить, что древнерусский смех пережил период Древней Руси и в дальнейшем проявлялся с типичными для него чертами. Например, коллегии пьянства Петра Великого, которые действовали под председательством князя-папы, или всешутейшего патриарха московского, кокуйского и всея Яузы. Характерно,что здесь церковная и государственная организация повторяются с точностью наоборот. Сам Пётр сочинил для него регламент, по которому предписывалось поступать обратно принятым приличиям. Отражением смеховой культуры этого времени являются также свадьбы шутов: свадьба шута Тургенева в 1695 году и свадьба шута Зотова в 1715. В этих празднествах были шествия в вывороченной одежде с участием  ряженых. В 19 веке примером смехового мира служили балагуры. Здесь заметную роль играет мелкое воровство и жульничество. Полицейский участок изображается как бесплатная баня, полицейские как банщики.[28]

Но «остаточный» древнерусский смех уже не обладал той характеристикой в социальном плане, он уже был лишён сатирического шутовства.[29]

1.2 Смех как зрелище: святочный и масленичный смех, юродство.

Средневековые праздники дураков проходили в определённый период: в день святого Стефана (27 декабря), в день «невинных младенцев» (29 декабря), на новый год (1 января), в день богоявления (6 января), в Иванов день (24 июня). Все эти дни, кроме последнего, приходятся на двенадцатидневные между Рождеством и Богоявлением (25 декабря – 6 января).[30] 

Закрепление смеха за праздником имеет важное значение. Вольные шутки и весёлые рассказы разрешались даже в церкви, чтобы вызвать у прихожан радость. Например, так называемый «пасхальный смех» был призван после долгого поста вызывать смех у верующих как радостное возрождение.[31]  

Праздник Рождества также представлял собой идею двумирности. Весь пафос празднования заключался в том, что соединилось божеское и человеческое. Став человеком, Иисус Христос, таким образом, низвёл Бога до человека, тем самым поднял человека до Бога. В богослужении пелось: «Христос рождается, «да нижняя с высшим совокупить».[32]

Народная обрядность святок во многом была продолжением церковной обрядности и её травестий.[33] На святках подражали церковным похоронам. Эта игра в похороны когда-то входила в число святочных игрищ и называлась игрою в «покойника», «мертвеца», «смерть». Её суть состоит в следующем: в дом вносили человека, одетого покойником и под общий громкий смех оплакивали и отпевали его, пародируя церковный обряд.[34] Подобные игры отражают ироническое отношение к церковной обрядности.[35]

Один из любимейших народных праздников – Масленица – так же носил антицерковный характер. В последний день Масленицы собирались девушки, женщины, делали из соломы куклу с руками, надевали на неё бабью рубашку и сарафан, а на голову навязывали платок. Эта кукла изображала Масленицу. Затем одну бабу наряжали попом, вместо ризы надевали на неё рогожу (антиматериал) и вместо кадила давали навязанный на верёвке осметок. Масленицу брали под руки и водили по всей деревне. Дойдя до конца, Масленицу разрывали на части – хоронили. При этом толпа могла плакать, выть, смеяться. Как видно из данного примера, Масленицу не хоронили по-христиански (т.е. не предавали земле), из чего и следует вывод об её антицерковном характере.[36]

Теперь перейдём непосредственно к деталям святочного и масленичного смеха.

Стоит отметить, что святочный смех был непосредственно связан с карнавальной основой. Здесь наблюдаются и буйные игры, и маскирование, и смех. Как свидетельствует Стоглав «и в праздник весь день мужи и жёны и дети в домех, по улицам отходя, и по водам глумы творят всякими и песньми сотанинскими и многими виды скаредными».[37]

Как видно из данного документа, подобные игры не одобрялись церковью. Но в некоторых случаях мы находим исключения из правил. Например, в житие Иоанна Неронова описывается случай избиения Неронова ряжеными. Это произошло на святках, и этих ряженных Иоанн Неронов видел выходящими из архиерейского дома. Из этого следует, что помимо неприятия «бесовских игр», они в тоже самое время принимались и были неотъемлемой частью церковных празднеств.[38]

Также в святочных действиях огромное значение имеет обряд пещного действа. Каждый епископ в своей соборной церкви показывает трёх отроков, которые горят в пещи. Роль мучителей этих отроков исполняли так называемые халдейцы. В течение всего времени святок они бегали ряжеными по городу. В день действа отроки и халдейцы в особых нарядах входили в церковь вместе с патриархом или архиереем. После отроки вводились в алтарь (перед началом пения их выводил оттуда наставник, отроки были связаны за шеи длинным полотенцем), наставник передавал отроков халдеям и последние вводили их в пещь, разжигали огонь. Через некоторое время пение возвещало приход ангела и при виде его халдеи падали ниц, поклонялись отрокам и выводили их из пещи.[39]

Данное действо являлось предпразднеством рождества и открывало рождественский цикл. Оно было намного больше, чем только память о трёх отроках. Об этом говорит его совершение не в день трёх отроков (17 декабря), а отдельно, в неделю святых отцов. Тема трёх отроков в пещи проходила через все рождественское богослужение, постепенно нарастая от 17 к 25 декабря и стихая к 6 января. И что самое для нас важное, это было зрелище, связанное с уличным празднеством. Данная связь осуществилась благодаря халдеям.[40]

На протяжении всего святочного периода халдеи принадлежали одновременно и к храму и к улице. Наряду с этим они бегали по улицам в шутовском наряде, с потешным огнём в руках, поджигая встреченные возы сена или бороды прохожих. Их атрибуты в тоже время являлись атрибутами церкви.[41]

Святочные забавы халдеев можно поставить в один ряд с карнавальными явлениями западного средневековья, потому что в странах Западной Европы было принято разрешать участникам церковных мистерий бегать по улицам города в костюмах. Например, в 1500 году в Амьене несколько клириков и мирян подали прошение разрешить шомонские дьяблерии (названа так по имени города Шомон, одна из самых популярных дьяблерий). Особо указывалось, что чертям и чертовкам, участвующим в шомонских мистериях разрешено несколько дней до начала мистерии свободно бегать по городу и деревням. Люди, исполнявшие вышеуказанные роли, чувствовали себя свободными от всяких запретов, вокруг них создавалась «атмосфера необузданной театральной свободы».[42]

Ещё одним символом смеховой культуры Древней Руси является юродство. Это достаточно сложный феномен древнерусской культуры, который имеет несколько подходов для изучения. Мы будем рассматривать юродство непосредственно в его связи со смеховой культурой.

Юродство стало своего рода национальным явлением на Руси. В житейском  представлении оно непременно связано с душевной или телесной искалеченностью. Но это глубокое заблуждение. Следует различать юродство природное и юродство добровольное.[43]Имеется достаточное количество фактов, свидетельствующих, что среди юродивых было немало разумных людей. Приведём примеры, один из которых касается грекоязычного мира, другой – Руси.

Константинопольский патриарх Филофей Коккин был учеником Саввы Нового. На склоне лет Савва собрал вокруг себя кружок образованных исихастов и объявил им, что хотел бы пройти через все виды жизни и решил посвятить себя юродству. Он считал юродство «сокровенной мудростью», но впоследствии отказался от него и вернулся к иноческой жизни.[44] 

Инок Авраамий, деятель раннего старообрядчества, в миру являлся юродивым Афанасием. Любопытно, что он  писал прозу и стихи. Хотя его литературное наследие в поэзии ограничивается только двумя предисловиями к «Христианоопасному щиту вере», он замечателен в истории как первый поэт-старообрядец и, насколько известно, как единственный бывший юродивый, писавший прозу и стихи.[45] 

Вышеприведённые примеры доказывают, что духовное убожество юродивых не общее правило.

Любопытен факт фиксирования только одного автора-юродивого – это Парфений Уродивый. Установлено, что это псевдоним Ивана Грозного. Здесь мы в очередной раз сталкиваемся с антимиром, с нарушением норм, т.к. юродство – это уход из культуры, из любых её проявлений, и в данном случае Иван Грозный, пародируя юродивого, кощунствует. Сам царь как бы живёт в вывороченном мире.[46]

В чём же заключается сущность юродства? Его пассивная сторона – это аскетическое самоуничижение, мнимое безумие, оскорбление и умерщвление плоти. Юродство – это добровольно принимаемый христианский подвиг, который не предусмотрен иноческими уставами.[47]

Активная сторона юродства заключается в том, что юродивый обязан жить среди людей, обличая пороки, грехи, не обращая внимания на общественные установки. Это презрение к общественным приличиям стало что-то вроде привилегии и непременного условия юродивых. Эти две стороны уравновешивают друг друга. [48]

Жизнь юродивого – это сознательное отрицание прекрасного, отрицание идеала, а точнее, перестановка с ног на голову, задом наперёд. Тяготы юродства - своеобразная плата за дозволение обличать пороки. Юродивый обладает двумя чертами, которые сближают его с европейскими шутами: дар предвидения и неприкосновенность. Но между ними существуем принципиальная разница: шут лечит смехом, а юродивый провоцирует зрителей на смех. Смеяться над ним могут только грешники, т.к. они не видят сокровенного смысла юродства. Благой эффект, к которому стремится юродивый – рыдать над смешным.[49]

Есть основание считать юродство своеобразным зрелищем. Ночью юродивый – одиночка. Когда он находится наедине с собой, он не безумен. Днём же, в городе, на площади, юродивый надевает «маску безумия», ведёт себя как скоморох. Нет разницы, где он находится: в кабаке ли или в монастыре. Юродивый становится лицедеем.[50]

Юродство состоит из устойчивых зрелищных ситуаций, оно этикетно. Но эта этикетность особого рода: её можно назвать обращённой этикетностью, т.к. никто не знает, в каких конкретных формах, когда разыграется юродственное действо.[51]

Юродство демонстративно себя противопоставляет упорядоченности, торжественности, благочестивости. В церкви слишком много внешней красоты: храмы, их внутреннее убранство и т.д. В юродстве, напротив, царит безобразие. Даже смерть церковь постаралась сделать более красивой, назвав её успением. Юродивый либо замерзает в стужу, либо скрывается с людских глаз. Потом случайно находят его тело, и агиографы часто придумывают им кончины.[52]

Зрелище юродства обновляет «вечные истины», противостоит рутине. Юродивый стремится вызвать эмоции в душах равнодушных. Внешне это больше похоже на скоморошество, но в отличие от скоморошества юродство учит. Юродивый объединяет мир смеха и мир благочестивой серьёзности, стоит на рубеже комического и трагического. В тоже время юродивый связан с толпой, он обретает смысл, если становится общедоступным зрителям.[53]

Живая реакция зрителей является непременным элементом любого смехового действия. Как отмечает Богатырёв П.Г. «в средневековом театре взаимоотношения между сценой и публикой меняются в зависимости от содержания представления. Эта смена взаимоотношений между сценой и публикой находится в зависимости также и от отдельных персонажей в спектакле. Серьёзные персонажи в спектакле не связаны или мало связаны с публикой непосредственно во время представления. Публика во время их игры только молча наблюдает, скупо выражая свою похвалу или недовольство. Но как только на сцене появляется комический персонаж или когда начнёт разыгрываться комическая интермедия, сразу возникает непосредственная связь между подмостками и зрительным залом: актёры обращаются к публике, заговаривая с ней, публика отвечает и спектакль из игры с публикой переходит в чистую игру, в которой принимают участие и актёры и публика».[54]

Одежда юродивого – нагота. Первый шаг в этом направлении сделал Андрей Цареградский. Став юродивым, он изрезал свою одежду ножом. Также любопытен тот факт, что многих юродивых синонимично можно назвать «нагими». Но нагота здесь двусмысленна, потому что голое тело – это соблазн, безнравственность. Нагота это одновременно и символ души и бесовство, грех. В средневековых гротескных представлениях сатана всегда является нагим. Следовательно, для одних нагота была соблазном, для других спасением.[55]

Юродивый не появлялся полностью обнажённым. Он мог носить набедренную повязку, шутовской колпак. Так же очень часто мелькает особая «рубаха юродивого».О том, как она выглядела, мы можем судить по житию новгородского юродивого Арсения: «Ризы же сего блаженнаго, еже ношаше выну, толико видением непотребни бяху и многошвени и сиротны, яко бы на многи дни и посреде града или на торжищи повержены бы были, и никому же им коснуться худости их ради. Понеже бо беша не от единого чесого, аще и неисщетнаго рубствования составлены, но всяко от всякого составного, пометнутаго в персть от человек, худоризного лускотования, пришиваемаго им к ветсей единой ризе...». Лоскутность рубахи указывает на то, что костюм юродивого является не только свидетельством добровольной нищеты, но и своего рода опознавательный, «маскарадный» костюм. [56]

Мы определили идеальный внешний вид юродивого. Но не менее важной чертой является идеальный язык юродивого – молчание. Но здесь мы наблюдаем ещё одно противоречие юродства: безмолвие не позволяет выполнять возложенные на юродивого функции, лишает смысла игровое зрелище. Тогда юродивые говорят короткими фразами, намёками, отвечают эхом, притчей, загадкой, жестом. Например, Василий Блаженный, идя мимо домов, где живут благочестивые люди, бросал в них камни, а идя мимо тех, где разгул и пьянство, целовал углы дома и беседовал с кем-то невидимым. Агиограф объясняет это тем, что в благополучном доме внутри ангелы, а снаружи бесы, которых юродивый видит их. В неблагополучном же доме, где разврат и пьянство, бесы внутри, а ангелы снаружи сидят.[57]

Выставляя на показ телесное безобразие, юродство всё же подчёркивало свою уникальность в системе зрелищ. Были случаи и лжеюродства. Эти люди сделали из юродства промысел, дающий пропитание. Причём сложно отличить юродство от лжеюродства  и иногда церковные власти охотно объявляли подделкой истинное юродство, ибо была нужда с кем-либо расправиться. В таких случаях подвижник лишался неприкосновенности и с ним могли делать всё, что угодно: заточать, истязать, казнить.[58]

Безнаказанность истинного юродивого была идеалистической и на практике часто могла не примеряться. Например, если юродивый позволял себе слишком много свободы и поносил царя, власть, то он становился опасным, и его требовалось убрать. В годы раскола церкви власти казнили несколько юродивых, которые защищали старую веру.[59] В этом случае мы видим, что юродство было явлением значительным и вносило весомый вклад во многие сферы жизни русского общества.

Таким образом институт юродства имеет многоликую характеристику и нет сомнений в том, что он был тесно связан со смеховой культурой. Юродство – это одновременно и смех и слёзы, и скоморошичьи кривляния, и церковная культура. Оно играет значительную роль в православии и в народной культуре и является своеобразным посредником между ними.