Современные дискуссии о предмете и структуре философии

 

ВВЕДЕНИЕ. 

     Философия  (с греч.  - любовь к истине, мудрости) - форма об-

щественного сознания; учение об общих принципах бытия  и познания,

об отношении  человека к миру,  наука о всеобщих законах  развития

природы, общества и  мышления.  Философия вырабатывает  обобщенную

систему взглядов на мир, место человека в нем; она  исследует поз-

навательные ценности,  социально-политическое, нравственное и эс-

тетическое отношение  человека к миру.

 Каждый человек  сталкивается с проблемами, обсуждаемыми  в фи-

лософии. Как устроен  мир? Развивается ли мир? Кто или  что опреде-

ляет эти законы развития?  Какое место занимает закономерность, а

какое - случай?  Положение  человека в мире:  смертен или  бессмер-

тен? Как может человек  понять свое предназначение.  Каковы позна-

вательные возможности  человека? Что есть истина и как  ее отличить

от лжи? 

Cовременная философия, прежде всего, отличается своей дотошностью; излагать ее кратко -значит вообще не излагать. Кроме того, довольно часто взгляды того или иного философа вырисовываются из ряда взаимосвязанных статей в периодических изданиях, а не формулируются в четком виде в каком-то одном труде. Порой они излагаются чрезвычайно сжато, или их изложение предполагает, что читателю известно то, что принимается без доказательств. Чтобы сделать такую философию более понятной, ее нужно рассмотреть в более широком контексте, а не предложить некоторую выжимку из нее. «Я едва ли могу надеяться на то, что даже при нынешнем объеме моей книги « Современные философы» мне удалось сделать нечто большее, чем просто дать некоторое представление о современной философии. Это описательное, неформальное, неизбежно суммарное изложение некоторых недавних дискуссий, а отнюдь не глубокий анализ или окончательная оценка тех философов, которые «действительно имеют значение». Кто-нибудь когда-нибудь сделает это намного лучше меня.» - так писал Джон Пассмор.

      Как  наука, философия изучает исторические  события, опыт предшествующих  поколений. Философия – это   наука о всеобщих закономерностях,  к которым подчинены как бытие  (т.е. природа и  общество), так  и мышление человека, процесс  познания. Философия является одной  из форм общественного сознания, определяется в конечном счете  экономическими отношениями общества. Основным вопросом философии,  как особой науки является  проблема отношения мышления  к бытию, сознания к материи.  Любая философская система представляет  собой конкретно развернутое  решение этой проблемы, даже если  «основной вопрос»  в ней прямо и не формулируется. В философии существует поляризация на два противоположных направления – на материализм и идеализм, промежуточное положение  занимает между ними дуализм. Одними из основополагающих направлений философии являются философия науки,  социальная философия,  философия истории, философская антропология. Философия науки – это область философии, изучающая науку как специфическую сферу человеческой деятельности и как развивающуюся систему знаний.  Философская антропология – философское учение о человеке, получившее широкое  развитие  в последние годы, некоторыми философами-марксистами рассматривается как философская дисциплина, отвечающая на вопрос: «Что такое человек?», синтезирующая объективно-научное и ценностное видение человека и мира.  Философская антропология и социальная философия соприкасаются во многих областях исследований.  Философия, как наука, пересекается с такими общими  научными направлениями, как психология, управление, право,  культурология и др.  Социальная философия, по своей сути, является прикладной наукой. занимающейся исследованием и обоснованием жизнедеятельности человека и социальных групп в обществе, а также общественных формациях. Социальная философия определяет стороны и качественные методы урегулирования вопросов функционирования таких институтов, как государство, общество,  организация. Субъектами социальной философии являются человек и общество, объектом, предметом исследований – человеческие отношения во всех их формах проявления. 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Глава 1

ПЕРЕМЕНЫ  И ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ

Бурное, не укладывающееся в четкие определения, разнообразное  по вдохновляющим идеям и методам  — как можно надеяться описать  это современное философское движение кратко, но в то же время понятным и всесторонним образом? Ответ один — этого сделать невозможно. Так много пишущих философов, так много поднимаемых проблем — стремление к полноте в этом случае уже не может считаться рациональным.

Харт Л.Г. предпринял анализ наиболее общих понятий морали, таких как «долженствование», с тем чтобы описать структуру морального рассуждения, определить логический статус моральных утверждений, т.е. установить, являются ли они подлинными суждениями или же скрытыми предписаниями, приказами, рекомендациями или выражениями чувств.

Философы морали, политики и права больше не ограничиваются исключительно концептуальными  изысканиями, анализом «логики» морали, права или политических дебатов. Так, в 1970-е годы одной из наиболее широко обсуждаемых книг стала «Теория  справедливости» (1971). В этой книге  Джон Ролз, рассуждая строго обоснованно  и явно в философском ключе, не только рассмотрел, как следует определять справедливость, но и детально проанализировал, в чем она действительно состоит. Чуть позже, в 1978 г., Сиссела Бок написала свою книгу «Ложь» («Lying»). Казуистику больше не отбрасывали в сторону, как не имеющую отношения к философии. Аристотелевское подчеркнутое внимание к добродетели вообще и к отличительным чертам отдельных добродетелей вновь вошло в моду.

Еще более удивительно  — по крайней мере, если смотреть с позиции первых послевоенных десятилетий  — то, что философы начали писать на такие острые социальные темы, как  феминизм, аборты, загрязнение окружающей среды, ядерные вооружения. Радикальные  движения 1960-х годов, хотя и довольно стремительно сошли со сцены, все  же оставили после себя важные последствия. Безусловно, прежние философы, начиная  с Платона и кончая Миллем, отнюдь не исключали подобные темы из области  интересов и, по существу, не считали, что философия имеет какие-либо установленные границы. Более близкий  к нашему времени Бертран Рассел писал для широкой аудитории  по вопросам образования, брака, мира и  войны. Однако характерно, что Рассел при этом отмечал, что, делая это, он выходит за рамки философии  и рассуждает скорее как отец, муж, гражданин, а не как философ. В  этой мере он вполне подчинялся соглашению, установлению которого сам же, по сути, и способствовал и которое  гласит, что философию следует  определять таким образом, чтобы  даже в таких своих разделах, как  философия морали и политики, она  была ограждена от необходимости  давать советы по практическим вопросам. Вопреки этому соглашению 1970-е годы стали свидетелями появления таких периодических изданий, как журнал «Philosophy and Public Affairs» («Философия и общественные отношения», с 1971 г.), в котором ставилась цель применения философии в вопросах политики. В 1980-е годы на удивление интеллектуальной публики, привыкшей относиться к философии как к изощренной интеллектуальной игре получили широкое распространение общества и журналы по «прикладной философии» или по таким ее отдельным разделам, как «философия медицины». Со смешанным чувством недоверия, смущения, удовлетворения и опасения философы становились членами консультативных комитетов по современным проблемам политики или принимали приглашения читать лекции в медицинских и инженерных школах. Они больше не склонны были думать, что участие в дискуссиях по фундаментальным социальным проблемам означает выход за рамки философии.

В какой мере подобную деятельность надлежит называть «прикладной  философией», а не мирским проповедничеством, — вопрос открытый. Так, Хеар, со своей  стороны, с досадой отмечал, что  авторы, пишущие по «прикладной философии», слишком часто довольствуются «апелляцией  к интуициям и предрассудкам, как своим собственным, так и других людей», хотя от философа ждут строго обоснованных рассуждений.

В случае марксизма  ситуация более сложная. Великий  бум 1960-х годов больше преуспел в  том, чего во многом не удалось достичь  Великой депрессии 1930-х годов, а  именно — он способствовал более  широкому распространению марксизма  в среде англо-американских философов. Безусловно, марксизм последних сильно отличается от марксизма, господствовавшего  в 1930-е годы; в глазах большинства  своих приверженцев он больше не был  неразрывно связан с отчаянной попыткой защитить Советский Союз. В действительности многие марксисты всячески старались  отвести глаза от Восточной Европы. Марксизм, как нам заявляли, «никогда не проходил проверки опытом». Появившихся  разновидностей марксизма было так  же много, как и разновидностей христианства; каждый мог выбрать себе «марксизм» по своему темпераменту. Спектр разновидностей был широк: от гуманистического марксизма  «Экономико-философских рукописей», написанных в 1844 г., но опубликованных лишь в 1932 г. до жесткого дегуманизированного  марксизма, созданного во Франции Луи Альтюссером. Гуманистичного Маркса часто соединяли с гуманизированным Фрейдом с тем, чтобы придать интеллектуальный вид нечетко сформулированным идеалам 1960-х годов. Идеи Маркса в интерпретации Альтюссера отстаивали те, чьи идеалы носили более аскетичный характер 1.

Марксизм наиболее плодотворно используется и наиболее широко                                                                                                                                               

_________________________________________________________________                            1 Хеар в книге «Моральное мышление»                                                                     искусства и практической социальной критике. Когда философствование культивируется в применении к политической философии, философии стиле Маркса принимает форму эпистемологии или метафизики, оно чаще всего выливается в разнообразные ученые труды, посвященные выяснению того, что же Маркс «действительно имел в виду». Это вовсе не удивительно, учитывая, что сам Маркс не писал систематических работ по этим темам. В действительности же, наиболее естественно видеть в нем антифилософа, утверждавшего, что философия — это пережиток прошлого и ей на смену должна теперь прийти наука, которая имеет к ней такое же отношение, какое, согласно известному высказыванию Маркса в «Немецкой идеологии» (1845— 1846, впервые полностью опубликованной в 1932), «имеет онанизм к половой любви».

Тем не менее, в течение какого-то времени марксистскую философию создавали, как это было описано и в книге «Сто лет философии», обращаясь к Энгельсу и Ленину. Советские марксисты все еще продолжают так делать. Но многие другие марксисты как в англо-американском мире, так и на европейском континенте (куда следует отправиться за пользующимися наибольшим влиянием переформулировками марксизма) ищут марксистскую философию в ином месте, часто возвращаясь к Фихте, Гегелю или Фейербаху. Их работы, экзегические и апологетические по характеру, имеют к настоящему повествованию не большее отношение, чем, скажем, аналогичные работы о Фреге и Расселе, даже если их темой является эпистемология или метафизика.

Уже становится достаточно очевидным, почему этот эпилог с его  завершающими главами даст значительно  менее репрезентативную картину  происходящего сейчас на философских  факультетах по сравнению с той  книгой, для которой он служит эпилогом. Но следует еще кое-что добавить по этому поводу. В 1957 г., когда вышло  первое издание книги «Сто лет  философии», англо-американский философский  мир был сравнительно небольшим, уютным, замкнутым, в нем было очень  мало философских периодических  изданий, да и писали тогда относительно немного. Десятилетие спустя в несколько  раз выросло число публикуемых  книг и стремительно увеличилось  количество статей, достигнув уже  того предела, при котором, как я  отмечал при выходе второго издания  книги в 1966 г., историк не может  больше надеяться «охватить всю  область» в той мере, в какой  это было возможно прежде. То, что  когда-то было лишь небольшим ручейком, превратилось к этому времени  в широкую реку, а в 1980-е годы — здесь неизбежно напрашивается  сравнение, каким бы банальным оно  ни было, — эта река разлилась  половодьем.

Безусловно, подобно  любому другому полноводному течению, поток публикаций несет с собой  немало мусора, обломков и даже останков. Все это историк может со спокойной  совестью оставить без внимания. Из того, что пишут философы, большая  часть, даже если она имеет ценность, достойна уважения и отвечает техническим  требованиям, так же, как соответствующая работа в науке, неизбежно второстепенна по своему значению. Улей, где кипит работа, необязательно является пристанищем для гениев. Тем не менее многим философам, которых в прежние времена сочли бы достойными более подробного рассмотрения, мы вынуждены отвести место в примечаниях. Иначе наш эпилог разросся бы до непропорциональных размеров.

Признаю, что метафора полноводного потока довольно банальна. Однако в данном случае она имеет  двойную силу. Такой поток отличается не только своей величиной, но и тем, что он соединяет в одно течение  прежде разрозненные ручейки, стирает  границы, сокрушает ограждения. Именно это и происходит в философии. Сейчас намного трудней, чем прежде, определить, где проходят границы  как философии в целом, так  и ее отдельных дисциплин. Благодаря  марксистскому или постмарксистскому  влиянию считается, к примеру, спорным, можно ли философию науки с  пользой для дела отделить от социологии знания.

Никто не мог предположить что философия «обыденного языка» является разделом лингвистики, как ее понимали профессиональные лингвисты. Однако позже взаимодействие между философией и лингвистикой стало столь значительным, а границы столь нечеткими, что возникли сомнения, не являемся ли мы действительно свидетелями отпочкования еще одной новой науки от философии. Или если не новой науки, то, по крайней мере, видоизмененной лингвистики, содержавшей в себе многое такое, что прежде считалось философией. Где заканчивается такая лингвистика, а где начинается философия — далеко не ясно. Однако именно на этой спорной территории по большей части и размещается сейчас та современная философия, которая пользуется наибольшим влиянием.

Сходная неопределенность имеет место и в случае логики. Как предположение, а не как отражение  сложившегося словоупотребления можно  выделить приблизительно три уровня логических исследований: математическая логика, философия логики и философская  логика.

Существует немало других областей, где становится все  труднее проводить границу между  философией и иными формами интеллектуальной деятельности. Поначалу испытываешь  изумление, когда знакомишься с  историей современной философии, написанной австрийским  философом науки Вольфгангом Штегмюллером. Она содержит (во втором томе) большие разделы, посвященные современной космологии и теоретической биологии, которые составляют почти половину всего тома. Но Штегмюллер надеется таким образом продемонстрировать, как он говорит, «конвергенцию между общими философскими теориями и эмпирическими исследованиями» в развитии современной мысли.

Куайн же утверждает, что не существует четкого различия между философией и наукой, а Патнэм — что философия физики есть «продолжение физики». В течение какого-то времени очень немногие философы — за такими известными исключениями, как Рейхенбах и Грюнбаум, — отваживались писать подробно о пространстве-времени или квантовой механике. Считалось, что эти темы следует оставить теоретической физике. Та удобная позиция, согласно которой философы могут и должны ограничить свое внимание концептуальными вопросами, оставив в стороне эмпирическое как не имеющее отношения к их целям, была подорвана на разнообразных фронтах, а не только в отношении физики и биологии. Философы никоим образом не оставили без внимания такие книги, как «Искусство и иллюзия» (1960) историка-искусствоведа Е.Х.Гомбровича или «Глаз и мозг» (1966) нейрофизиолога Ричарда Грегори. Границы между философией и социальной наукой еще более неустойчивы. В современной философии есть немало областей, на глубокое понимание которых могут рассчитывать лишь те, кто имеет хорошие знания по математике, физике или экономике.

Философия, таким образом, одновременно расширяется и сужается; в определенных областях она уступает территорию другим формам исследования, будь то лингвистика или математика, тогда как в иных случаях она  продвигается туда, откуда прежде отступала.

Философия, в отличие  от науки, не является единым интеллектуальным сообществом. И дело не просто в том, что философы, как и ученые, имеют  разную специализацию. Их намного больше разъединяет то, что они имеют  разных философских героев, разные представления о том, в чем  состоит хорошее и плохое философствование. В 1983 г. на Всемирной конференции  по философии в Монреале значительные группы участников все так же не понимали и не хотели понять, чем  занимаются другие группы участников или почему они этим занимаются, даже когда обсуждаемые темы, если судить по одним только заголовкам, представляли общий интерес.

Итак, совершенно очевидно, что за последние десятилетия  произошли большие изменения  на философской арене. Но философия  во многих отношениях остается удивительным подтверждением того известного афоризма, что «чем больше что-то изменяется, тем больше оно остается неизменным». Бесспорно, новшества появляются, и  поднимаются вопросы, которые были бы для Платона непонятными. Вместе с тем при всем значительном усовершенствовании метода и использовании технических  средств, поставляемых логикой и  семантикой, не может не поражать количество усилий, все еще затрачиваемых  философами на решение проблем, которые  впервые были поставлены Платоном, Декартом или Юмом.

Эти два момента  — привычность некоторых поднимаемых  современными философами вопросов и  новая манера их обсуждения — хорошо иллюстрирует следующий конкретный пример. Один из вопросов, серьезно занимавших Платона, состоял в том, чем знание отличается от мнения. Какое-то время казалось, будто философы с удовлетворением признают, что ответ найден, что знание — это разновидность мнения, имеющего две особенности. Во-первых, оно истинно, и, во-вторых, обладатель такого мнения имеет все основания считать, что оно истинно. В 1963 г. Е.Л.Геттьер опубликовал в журнале «Analysis» статью в две с половиной страницы, где в качестве критики указанного способа различения знания и мнения предложил два контрпримера. Первый из них состоит в следующем: представим, что у нас есть все основания считать, что Джонс будет назначен на определенную должность и что у него в кармане лежат десять монет; стало быть, мы определенно имеем все основания считать, что человек с десятью монетами в кармане будет назначен на данную должность. Может так оказаться, что это действительно произойдет, но при этом указанную должность получит другой человек, также имеющий десять монет в кармане. Тогда это означает, что мы не знали, что человек, удовлетворяющий этому описанию, будет назначен на данную должность, хотя у нас были все основания считать, что такой человек будет назначен и он действительно был назначен на эту должность. Крошечная статья Геттьера вызвала сотни откликов — убедительное свидетельство того, что старые вопросы отнюдь не умерли и что сегодня не так уж мало философов, которые, сидя за своими пишущими машинками, только и ждут нового поворота в старом споре, с тем чтобы иметь повод высказаться 2.

Возьмем, к примеру, детальное рассмотрение тождества  Дэвидом Виггинсом в его книге  «Сходство и тождество» (1980) 3. Эта книга во многих отношениях являет собой ярчайший пример преобладающего сейчас философского стиля. Тщательно написанный, очень сложный текст подкрепляется множеством примечаний, содержащих пояснения и доводы в защиту выдвигаемых положений, а их дополняют еще тридцать страниц «более длинных комментариев». Формалистический подход, сама манера изложения являются «постфрегевскими», и это наиболее общее определение, которое можно было бы дать философии в 1970-е годы. Однако своими корнями доводы Виггинса уходят в философию Аристотеля и Лейбница — таким образом, для философов, получивших образование в Оксфорде, Аристотель сохраняет свое центральное значение; интерес же к Лейбницу у них более поздний, хотя и довольно широкий.

Свою первую задачу Виггинс видит в опровержении той точки зрения, что тождество  является относительным, что а может быть тождественным Ь в каком-то одном конректном отношении и не быть тождественным ему в другом отношении. Возьмем, к примеру, известную лондонскую достопримечательность — Иглу Клеопатры4  и представим себе, что камень, _________________________________________________________________2 Статью Геттьера можно прочесть в сборнике под ред. А.П.Гриф-фитса «Знание и мнение» (Knowledge and Belief I A.P.Griffiths (ed.), 1967), где она помещена в контекст более ранних, начиная с Кука Уилсона, исследований по этой теме.                                                                                                                                       3 Представляет собой более поздний вариант его книги «Тождество ι пространственно-временная непрерывность» (Wiggins D. Identity and Spatio temporal Continuity, 1967).                                                             4 Один из двух египетских обелисков, воздвигнутых ок. 1500 до н.э. в Гелиополе, ныне установлен на набережной Темзы в Лондоне.                                                                                                                                                             из которого она была с самого начала изготовлена, по мере его выветривания постепенно заменяют цементом. В этом случае, с позиции относительного тождества, она тождественна и вместе с тем нетождественна изначально возведенной Игле Клеопатры — в зависимости оттого, рассматриваем ли мы ее как достопримечательность или как каменное сооружение. В противовес любой подобной теории Виггинс утверждает, что для тождества а и Ъ все их свойства должны быть общими, с тем чтобы не возникало вопроса об их тождественности в одном отношении и нетождественности в другом. Все контрпримеры являются кажущимися, ибо, согласно Виггинсу, они основываются или на смешении понятий «тождественный» и «состоящий из», или на «иллюзии обозначения, создаваемой некоторыми обозначающими выражениями».

Теперь мы подошли  к развилке на нашем пути. Мы могли  бы отвести больше места для рассмотрения авторов, которые работают над более известными классическими философскими темами и, что сейчас не редкость, занимаются новым осмыслением кантианских идей. Но, думаю, более целесообразно будет сконцентрировать внимание на теории языка и значения. Ибо именно ей придают принципиальное значение даже тогда, когда для решения какой-либо проблемы в «первой философии» разрабатывают, как это делает Виггинс, новые подходы или же, как это бывает в других случаях, пытаются доказать, что классические проблемы философии не заслуживают серьезного внимания. Возможно, кто-то сочтет, что в этом подчеркнутом внимании к языку нет ничего нового. Разве оксфордские философы «обыденного языка» не старались разрешить вечные философские проблемы, анализируя способы словоупотребления? Однако в семидесятые годы философия обыденного языка приобретала дурную славу — в такой степени, что это позволило одному из оксфордских философов «нового поколения» язвительно охарактеризовать ее как «выдохшуюся и мошенническую». Тем не менее кое-чему все же удалось выжить — так, теорию речевых актов Остина ни в коей мере нельзя считать мертвой, особенно если речь идет о ее усовершенствованных вариантах, разработанных Джоном Серлем и Полом Грайсом. Эти усовершенствованные варианты послужат нам удобным переходом к рассмотрению теории языка.

Свою работу «Речевые акты» (1969) Серль начинает с разъяснения  того, что он занимается философией языка, а не лингвистической философией. Если лингвистическая философия  пыталась разрешить или устранить  классические философские проблемы, уделяя повышенное внимание способам употребления определенных слов, то перед  философией языка стоит задача «дать  проясняющие в философском плане  описания определенных общих черт языка, таких как референция, истина, значение и необходимость». Как бы ни были не согласны в большинстве своем современные «философы языка» с предлагаемыми Серлем методами и выводами, такое описание стоящих перед ними задач они приняли бы. Дурную славу приобрела лингвистическая философия, а не философия языка.

Следует добавить, что  сам Серль не принимал участия  во всеобщих нападках на лингвистическую  философию, к которой он все еще  готов относиться как к «революции в философии». Тем не менее он критикует ее главных представителей на том основании, что, хотя у них, несомненно, «очень тонкое чутье» к  лингвистическим различиям, вместе с тем они очень мало используют или почти не используют «теоретический аппарат» и часто серьезно заблуждаются в своих выводах. Свою собственную  задачу он видит в том, чтобы разработать  этот «теоретический аппарат». С этой целью Серль обращается к теории речевых актов Остина; в отличие  от большинства философов языка, для него отправной точкой служит не слово и не предложение, а производство таких слов и предложений «при совершении речевого акта». Его систематическое  изложение и видоизменение этой теории, увязывание ее с современными дискуссиями привели к тому результату, что именно Серля, а не Остина часто  выбирают в качестве отправной точки  при рассмотрении теории речевых  актов 5.

Кроме того, Серль  стремится к «экуменизму». Хотя теорию речевых актов часто воспринимали как соперницу тем теориям  языка, которые обращаются к внутренней структуре предложений, а не к  намерениям и действиям говорящего, эти теории следует, по его мнению, считать дополняющими друг друга. Полная теория языка должна учитывать как  то, что говорящий намеревается совершить, произнося то или иное предложение, так и то, какое значение имеет используемое им предложение. Эта позиция особенно четко проявляется в анализе Серлем предикации. Хотя, в общем мы можем провести различие между «содержанием» и «функцией» речевого акта, например между тем, что я обещаю, и самим фактом моего обещания, однако предикация не определяет собой какую-либо конкретную функцию. Сила предикативных актов всецело обусловливается характером того конкретного иллокутивного акта, в ходе которого осуществляется предикация. Это позволило его критикам утверждать, что самое главное — это правильно установить, как определяется значение этого общего предикативного содержания. Иллокутивная сила, по их мнению, — это нечто дополнительное.

Рассматривать Серля  прежде Пола Грайса — значит бросать  на ветер всякую хронологию. Грайс  уже был хорошо известным преподавателем в Оксфорде, когда туда приехал  американский студент Серль. Однако Серль по своему характеру систематизатор, создатель книг. Грайс же — автор  редких, сложно аргументированных и тщательно защищенных от контраргументов статей. В общих чертах он, подобно Серлю, придерживается остиновской позиции, отводя центральное место тому _________________________________________________________________5 О теории речевых актов см. прим. 35 к главе 18 в «Сто лет философии». Критику в отношении Серля вряд ли можно отделить от критики в отношении Остина.                                                                                                                  понятию значения, которое — как он пишет в статье «Значение, подразумеваемое говорящим, значение предложения и значение слова» (1968) — «мы предполагаем, когда говорим о ком-то, что, совершив такое-то действие, он имел в виду то-то и то-то», в отличие от той трактовки значения, когда предложение или слово сами по себе «значат то-то и то-то». Отдельный язык, согласно Грайсу, образует часть того множества коммуникативных приемов, которое имеют в своем распоряжении совершающие осмысленные поступки люди. Эти приемы изучают лингвисты, тогда как философию языка интересует речевой акт как таковой. В этом акте в намерения того, кто произносит некоторую фразу, входит, чтобы слушающий его человек распознал, в чем состоит его, говорящего, намерение, и благодаря этому распознанию отреагировал — или, по крайней мере, имел намерение отреагировать — на его, говорящего, намерение. (Так, если кто-то кричит «Пожар», в его намерения входит, чтобы те, кто его слышит, распознав, что он добивается от них своим криком «Пожар», попытались убежать.) Таким образом, в 1960-е годы оксфордская философия языка была в конечном счете связана с поствитгенштейнианскими теориями действия; для них всех намерение было центральным понятием.

В своей работе «Логика  и разговор» (1975)6 Грайс, в частности, увязывает свою теорию языка с практикой ведения разговора, обмена мнениями, а не с отдельными высказываемыми фразами или фразами, связанными между собой только формально логическими отношениями. Такие разговоры, утверждает он, подчиняются определенным рациональным принципам; разговор должен быть настолько содержательным, насколько это требуется, и не более того; человек не должен говорить то, во что у него нет серьезных оснований верить; разговор должен быть уместным и т.п. Благодаря этому обстоятельству собеседник может вывести заключения, выходящие за пределы тех формальных следствий, которые вытекают из сказанного, а в случае ироничных высказываний — даже противоречащие этим следствиям. Так, если я высказываю замечание: «Это сказал или Грайс, или Серль», я «в разговорном плане подразумеваю», что не знаю наверняка, кто из них сказал это, хотя формально я имею право высказать подобное замечание даже тогда, когда я знаю, что сказанное принадлежит Грайсу. Сформулируем это в более общем и слегка упрощенном виде: допустим, что кто-то высказывает утверждение p при условии, что, соблюдая принципы рационального разговора, он не стал бы высказывать этого утверждения, не придерживайся он мнения q. Если при этом он осознает, что я выведу это заключение, и хочет, чтобы я это сделал, то он «в разговорном плане подразумевал», что q. Итак, существует неформальная логика разговора в той же мере, в какой, по мнению ученика Грайса Стросона, существует неформальная логика импликации. Но так ли это — действительно ли это логика или лишь набор британских условностей — этот вопрос вызвал немало споров. _________________________________________________________________6 Это одна из прочитанных Грайсом Джеймсовских лекций, опубликованная в: Syntax and Semantics 1975, где ее идеи обсуждаются и формализуются группой философов и лингвистов.                                                                                

Вывод

Предметом философии  являются всеобщие свойства и связи (отношения) действительности - природы, человека, отношения объективной  действительности и субъективизма  мира, материального и идеального, бытия и мышления. Где всеобщее - это свойства, связи, отношения, присущие как объективной действительности, так и субъективному миру человека. Количественная и качественная определенность, структурные и причинно-следственные связи и др. свойства, связи относятся  ко всем сферам действительности: природе, сознанию. Предмет философии необходимо отличать от проблем философии, т.к. проблемы философии существуют объективно, независимо от философии. Всеобщие свойства и связи (производство и время, количество и качество) существовали, когда  науки философии еще и не существовало как таковой.