Специфика «лингвистического облика» Санкт-Петербурга
МИНОБРНАУКИ РОССИИ
Государственное образовательное учреждение высшего профессионального
образования
«Санкт
– Петербургский
«ЛЭТИ» им. В.И. Ульянова (Ленина)»
(СПбГЭТУ)
Факультет: гуманитарный
Кафедра: иностранных
языков
Курсовая работа
по дисциплине: Лингвистический анализ города
на тему:
Специфика
«лингвистического облика» Санкт-Петербурга
Выполнила: студент группы № 7724
Жураковская Д. В.
Научный руководитель:
кандидат филологических наук,
доцент Преображенская
О.А.
Санкт – Петербург
2011
Содержание
Введение…………………………………………………...
Глава 1. Петербургский текст………………………………….………5
Выводы к главе 1……………………………………..…………………9
Глава 2. Архитектура Петербурга в поэзии Бродского………….….10
Выводы к главе 2……….……………………………………………..20
Заключение……………………………………………………
Список литературы……………………………………………………
Приложения……………………………………………………
Введение
Как и всякий другой город, Петербург имеет свой «язык». Он говорит нам своими улицами, площадями, водами, островами, садами, зданиями, памятниками, людьми, историей, идеями и может быть понят как своего рода гетерогенный текст, которому приписывается некий общий смысл и на основании которого может быть реконструирована определенная система знаков, реализуемая в тексте. Как некоторые другие значительные города, Петербург имеет и свои мифы, в частности аллегоризирующий миф об основании города.
Уникален в русской истории Петербург и тем, что ему в соответствие поставлен особый «Петербургский» текст, точнее, некий синтетический сверхтекст, с которым связываются высшие смыслы и цели. Только через этот текст Петербург совершает прорыв в сферу символического и провиденциального. Петербургский текст может быть определен эмпирически указанием круга основных текстов русской литературы, связанных с ним, и соответственно хронологических рамок его.
Тема данного исследования – архитектура Санкт- Петербурга в поэзии Иосифа Бродского, русского поэта, лауреата Нобелевской премии. Актуальность данного исследования очевидна – к теме Петербурга обращались многие русские поэты. Одним удавалось создать сложный, цельный образ северной столицы. Другие, очарованные выразительностью городских пейзажей, делали зарисовки, запечатлевшие образ одного мгновения или создавали фантастический, призрачный мир. Именно благодаря поэзии многие люди создают образ Петербурга в своем воображении. Важно видеть, насколько эти образы отличаются или совпадают с реальностью . Именно поэтому исследования в данной области необходимы.
Главная цель исследования – выявить образ Петербурга в поэзии Бродского. Таким образом, ставятся следующие задачи:
- Выявить тексты, посвященные Петербургу
- Проанализировать произведения Бродского
- Выявить типичные черты «петербургского текста» в произведениях Бродского
Иосиф Александрович Бродский был рожден в Ленинграде в 1940 г. во времена блокады, и жил там до 1972 года, когда правительство заставило его эмигрировать в Вену.
Авторская личность Бродского — синтез
этой индивидуальной биографии и русской
просодии. События жизни, проникая в текст
стихотворений через сложную систему
метафор, формируют один из наиболее значимых
подтекстов творчества поэта; реалии советского
социума становятся деталями художественного
мира. Подобно биографическому, поэтическое
«я» Бродского находится в неизбывном
конфликте с некоей тоталитарной силой:
общественной идеологией, атакующей, затягивающей
пустотой, разрушительной диктатурой
времени.
Глава I. Петербургский текст
Начало Петербургскому тексту было положено на рубеже 20—30-х гг. XIX века Пушкиным. Это начало, уже в 30-е гг., было подхвачено петербургскими повестями Гоголя (1835—1842) и его петербургскими фельетонами, печатавшимися в «Современнике», и лермонтовским отрывком «У графа В. был музыкальный вечер», (1839). 40—50-е гг. — оформление петербургской темы в ее «низком» варианте — бедность, страдание, горе — и в «гуманистическом» ракурсе, первые узрения инакости города, его мистического слоя — почти весь ранний Ф.М. Достоевский, включая и «Петербургскую летопись», В.Г. Белинский, А.И. Герцен. 60—80-е гг. — петербургские романы Достоевского (но и Григорович, Вс. Крестовский, Полонский, Писемский, Тургенев, Салтыков-Щедрин, Лесков, Случевский, Генслер, Михневич и др., из поэтов Тютчев, Надсон, Апухтин, тот же Случевский и др.). В начале XX в. — центральные фигуры Петербургского текста — А.А. Блок и А. Белый; особого упоминания в этой связи заслуживают И.Ф. Анненский и А.М. Ремизов, а также Д.С. Мережковский, Ф. Сологуб, 3. Гиппиус, Вяч. Иванов, М.А, Кузмин, А.П.Иванов,. С 10-х гг. — А.А. Ахматова, О.Э. Мандельштам, несколько раньше — Н.С. Гумилев. В этом кратком обозрении не упомянуты многие другие фигуры и еще большее количество текстов, образующих как бы субстрат (или некий резерв) Петербургского текста и нередко бросающих луч света на те или иные детали его или же дополняющих уже известное новыми примерами [1, c. 89].
Первое, что бросается в глаза при анализе конкретных текстов, образующих петербургский текст — удивительная близость друг другу разных описаний Петербурга как у одного и того же, так и у различных авторов, — вплоть до совпадений, которые в другом случае могли бы быть заподозрены в плагиате, а в данном, напротив, подчеркиваются. Источники произведений не только не скрываются, но становятся именно тем элементом, которым прежде всего и пользуются авторы, соглашаясь с этими описаниями Петербурга, или наоборот, опровергая их.
Одной из интересных черт петербургского текста является некая двойственность Петербурга. С одной стороны, Петербург, самый европейский город России, предстает в ней как, по слову героя Ф.М. Достоевского, "умышленный", наиболее рационализированный из всех российских городов, с другой, в самой этой "умышленности" много исходно иррационального, проявившегося в изначальном противоречии замысла Петра и формы его осуществления, противоречии, многое определившем в русском Петербургском тексте. С одной стороны, это великий город, культурная столица России с богатейшей историей. С другой стороны, можно найти неисчислимое количество отрицательных черт Петербурга:
Великолепный
град! пускай тебя иной
Приветствует с надеждой
и любовью,
Кому не обнажен скелет
печальный твой,
Чье сердце ты еще не
облил кровью
И страшным холодом
не мог еще обдать,
И не сковал уста тяжелой
думой,
И ранней старости не
наложил печать
На бледный лик, суровый
и угрюмый.
Пускай
мечтает он над
светлою рекой
Об участи, как та река,
широкой,
И в ночь прозрачную,
любуяся тобой,
Дремотою смежить боится
око,
И длинный столб луны
на зыби волн следит,
И очи шлет к неведомым
палатам,
Еще дивясь тебе, закованный
в гранит
Гигант, больной гниеньем
и развратом.
(Ап. Григорьев. Город, 1845-1846)
Внутри этой особенности можно выделить еще одну – в петербургском тексте формируется представление о Петербурге как о городе лабиринте с ложными ходами, загадками и опасностями. Для человека лабиринтная модель предполагает неизбежность скитальчества, что нашло многократное отражение в составляющих Петербургского текста: мечется по Петербургу Евгений в "Медном всаднике", кружит Германн, бродит по нему совершивший преступление Раскольников, скитается лирический герой Блока и т.д. Особую роль в прорисовке такого блуждания играют петербургские переулки, лукавящие, прячущие преступника или толкающие к преступлению, как это особенно наглядно представлено у Достоевского.
Еще одной особенностью петербургского текста является соотношение культурного и природного. Среди ряда природных факторов, зафиксированных Петербургским текстом русской литературы, В.Н. Топоров отмечает прежде всего окраинное расположение Петербурга на рубеже суши и моря. С водной стихией связано множество мотивов Петербургского текста, восходящих к природно-климатическому комплексу города - мотивы тумана, дождя, сырости, слякоти, снега и т.п. Примером может служить стихотворение А.А. Блока:
Уж
вечер. Мелкий дождь
зашлепал грязью
Прохожих, и дома, и прочий
вздор...
(Пляски смерти, 1912)
В окнах, занавешенных
сетью мокрой пыли,
Темный профиль женщины
наклонился вниз.
Серые прохожие усердно
проносили
Груз вечерних сплетен,
усталых стертых лиц.
Прямо
перед окнами - светлый
и упорный -
Каждому прохожему бросал
лучи фонарь.
И в дождливой сети -
не белой, не черной -
Каждый скрывался - не
молод и не стар.
(Повесть, 1905)
Эта особенность некого пограничья земли с водой породила часто воспроизводимый сюжет Петербурга, связанный с борьбой города и проироды. Расположение улиц, поверхность города – все это тоже является некой особенностью петербургского текста.
Как утверждает Н.Е. Меднис, в художественных текстах город постоянно видится через проекцию либо низа, либо верха и порождаемых ими смещений. Мортальный сегмент Петербургского текста явно связан с низом, однако привычность маркировки вовсе не означает, что система мифопоэтических ориентиров сохраняется здесь в архаическом виде. Присущий Петербургскому тексту принцип переворачивания нередко "срабатывает" и там, где речь идет о верхних точках города - пике Адмиралтейства, шпиле колокольни в Петропавловской крепости, Александровской колонне. Вся эта культурная вертикаль несет в себе возможность виртуального излома, обусловленного ее двойной природой: она физически, в устремлении своем противопоставлена низу и водам, но и связана с ними символикой и зеркальным удвоением. Так, Адмиралтейство соотнесено с водами и в буквальном, функциональном смысле, что эмблематически упрочивается особым знаком - кораблем, помещенным на его шпиле. Иные же верхние точки порой воспроизводятся художниками слова в эсхатологических сюжетах как предельно приближенные к водам, но не скрывшиеся в них - как единственные приметы, позволяющие опознать место, где некогда существовал Петербург или даже просто большой город с забытым именем [8, c. 95].
Все же главной особенностью петербургского
текста является его преемственность,
похожесть описаний у разных авторов в
разные времена, общность его художественного
языка.
Выводы
к главе I
Петербург сам по себе богат на образы, сравнения. Это город имеет богатейшую историю, это культурная столица России. Действительно, с возведением Петербурга связано много легенд, сопровождавших рождение северной столицы и становление ее. Эти легенды во многом формировали атмосферу города, его изначальную семиотику, связанные с ним ожидания и предчувствия. Влияние их - непосредственное или опосредованное вещностью города - не могло не сказаться на русской литературе, и сказалось оно двойственно. С одной стороны, Петербург безусловно является частью Европы, это рациональный город, с другой стороны, этот город иррационален, суров, призрачен.
Во всей лирике, что связана с образом Петербурга, сгущается ощущение неизбежной и даже необходимой катастрофы. Но действительность оказалась бесконечно страшней того, чего ждали и жаждали едва ли не все русские поэты на переломе веков. В годы революций и войн в городе царили разруха, голод. Были разграблены и проданы многие бесценные творения искусства, разрушены храмы, которые одухотворяли площади, осветляли перспективы улиц.
Главная особенность петербургского текста – преемственность поколений, некая похожесть описаний. Молодые авторы не скрывают влияния предыдущих, а наоборот, преобразовывают их.
Глава 2. Архитектура
Петербурга в поэзии Иосифа Бродского
В 1975—1976 гг. Бродский написал поэтический цикл “Часть речи”. В нем есть стихотворение, открывающееся такими строками:
«Я родился и вырос в балтийских болотах,
Подле серых цинковых волн, всегда набегавших по две,
и отсюда — все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
вьющийся между ними, как мокрый волос,
если вьется вообще.»
Эти строки — отголосок, эхо пушкинских стихов, которыми начинается вступление к “петербургской повести” “Медный Всадник” :
«На
берегу пустынных
волн
Стоял он, дум великих
полн»
Называя место собственного рождения, Бродский заявляет о принадлежности к петербургской культуре, объявляет себя русским европейцем. Цитируя всем памятные пушкинские строки, он вписывает свое стихотворение в петербургский текст. У истоков “петербургского текста” находится именно “Медный Всадник”. Пушкин создал образ города, главные черты которого были унаследованы и отражены другими авторами, писавшими о Петербурге.
Но обращение Бродского с текстом “Медного Всадника” неоднозначно и необычно. Цитируя вступление к поэме, в котором воспеваются “юный град, полночных стран краса и диво” и его венценосный творец, автор стихотворения “Я родился и вырос в балтийских болотах, подле...” не замечает самого Петербурга. Города как будто бы нет. В пушкинской поэме “мшистым, топким берегам”, пустынной местности в невском устье противопоставлен чудесный город, вознесшийся “из тьмы лесов, из топи блат”. Между тем в стихотворении Бродского “балтийские болота” и “серые цинковые волны”, это пустынное пространство, где нет никаких “дворцов и башен”:
«В этих плоских краях то и хранит от фальши,
сердце, что скрыться негде и видно дальше»
— это нынешний невский пейзаж. Лирический герой — одинокий человек — и волны... Больше ничего:
«Облокотясь
на локоть,
раковина ушная в них
различит не рокот,
но хлопки полотна, ставень,
ладоней, чайник,
кипящий на керосинке,
максимум — крики чаек»
Города или еще, или уже нет. Строки “Медного Всадника”, “переписанные” Бродским, приобрели новый смысл, противоположный исконному. Вспоминая пушкинские строки, Бродский одновременно совершает демонстративный отказ от пушкинской темы величия Петербурга и величия его создателя. Отказ от упоминания родного города прежде всего высвечивает его иллюзорную, литературную природу. Это как бы город-мираж, не существующий наяву. Кроме того, Петербург – город погибший и в некотором смысле для Бродского не существующий: ведь он родился и вырос в советском Ленинграде.
Жить Бродскому всегда хотелось в городе
у большой реки или моря. Когда началась
война и отец ушел в армию, мать с годовалым
сыном переехала из квартиры отца на углу
Обводного канала и проспекта Газа (Старо-Петергофского)
поближе к своей родне, в дом за Спасо-Преображенским
собором. Там Бродские жили до 1955 года.
Из окна своей комнаты Иосиф с детства
видел Спасо-Преображенский собор – сначала
прямо перед окном, а после переезда в
дом Мурузи, если посмотреть направо. Спасо-Преображенский
собор при советской власти оставался
одним из немногих действующих храмов
в Ленинграде. (см. приложения). Возможно,
именно поэтому Бродский так часто описывает
храмы, церкви и соборы:
«…Всем
хорош монастырь, да
с лица – пустырь, и
отец игумен, как есть,
безумен.» («Песня» 1964)
«В соборе слышен пилорамы свист. И кашляют грачи в пустынном парке»
( «Старому
зодчему в Риме» 1964)
«…И я - сквозь эти дыры в алтаре –
Смотрел на убегавшие трамваи, на вереницу тусклых фонарей…»
(«Остановка
в пустыне» 1966)
«Теперь так мало греков в Ленинграде,
что мы сломали Греческую церковь,
дабы построить на свободном месте
концертный зал. В такой архитектуре
есть что-то безнадежное. А впрочем,
концертный зал на тыщу с лишним мест
не так уж безнадежен: это - храм,
и храм искусства. Кто же виноват,
что мастерство вокальное дает
сбор больший, чем знамена веры?
Жаль только, что теперь издалека
мы будем видеть не нормальный купол,
а безобразно плоскую черту.
Но что до безобразия пропорций,
то человек зависит не от них,
а чаще от пропорций безобразья.»
(«Фонтан» 1967)
Бродский родился и жил во времена притеснений любых религиозных воззрений в СССР, показывая в своих стихотворениях, что храмы и церкви заброшены, они никому не нужны, их переделывают и обезображивают. Прослеживаются идеи безнадежности, пустоты. Дыры и пустыри – символ заброшенности. Важны символы безумства, безобразия (Отец Игумен безумен; Дыры в алтаре, безнадежное; безобразно плоская черта; безобразие).
В произведениях
множество описаний, в первую очередь,
Зимнего дворца и прилегающих территорий:
«Из пасти льва
Струя не журчит и не слышно рыка»
(«Фонтан» 1967)
Львы считаются
неким символом Петербурга. У других
авторов, львы будто живые, как например,
у Е. Бобышева:
«Крылатый
лев сидит с крылатым
львом
и смотрит на крылатых
львов, сидящих
в такой же точно позе
на другом
конце моста и на него
глядящих
такими же глазами»
Бродский же наоборот, обездвиживает, переворачивает этот образ. Лев лишен жизни, движения, воды, сам фонтан словно погиб.
Говоря
о Зимнем дворце, Бродский также намекает
на то, что он пустует. Описывая дворец,
он делает акценты на, казалось бы, неважных
вещах – кухни, трубы, крыша, щебенка. Символ
закрытой двери – символ того, что там
никто никого не ждет.
«Ни тебе Пугача, ни Стеньки.
Зимний взят, если верить байке.»
(«Речь о пролитом
молоке» 1967)
«В пустой кофейне позади дворца
бродяга – грек с небритым инвалидом
играют в домино. На скатертях
лежат отбросы уличного света,
и отголоски ликованья мирно
шевелят
шторы»
«Изваянные в мраморе сатир
и нимфа смотрят в глубину бассейна,
чья
гладь покрыта
лепестками роз»
«В неверном свете северной луны,
свернувшись у трубы дворцовой кухни,
бродяга – грек в обнимку с кошкой смотрят,
как два раба выносят из дверей
труп повара, завернутый в рогожу,
и медленно спускаются к реке.
Шуршит щебенка. Человек на крыше
Старается
зажать кошачью пасть»
«Чем дальше от дворца, тем меньше статуй
И луж. С фасадов исчезает лепка.
И если дверь выходит на балкон,
она закрыта. Видимо, и здесь
ночной покой спасают только стены»
(«Post aetatem nostram» 1970)
Прослеживается
идея централизованности Петербурга –
чем удаленнее человек находится от центра,
тем больше он видит другой Петербург,
без статуй, лепки, без всего того архитектурного
изыска, присущего Зимнему дворцу.
В этом же стихотворении
Бродский описывает Петропавловскую
крепость:
«Прохладный день.
Теряющийся где-то в облаках
Железный шпиль муниципальной башни
Является в одно и то же время
громоотводом, маяком и местом
подъема государственного флага.
Внутри
же – размещается
тюрьма»
(«Post aetatem nostram» 1970)
Бродский
здесь высказывает идею двойственности
Петербурга – с одной стороны, снаружи,
шпиль – место подъема государственного
флага, крепость – символ Петербурга,
один из двух культовых сооружений Петербурга.
Внутри – тюрьма, символ страданий.
Важное место
занимает описание не только непосредственно
зданий, но и многочисленные статуй и памятников:
«Если вдруг забредешь в каменную траву,
выглядящую в мраморе лучше, чем наяву,
иль замечаешь фавна, предавшегося возне
с нимфой, и оба в бронзе счастливее, чем во сне,
можешь выпустить посох из натруженных рук:
ты в Империи, друг.
Воздух, пламень, вода, фавны, наяды, львы,
взятые из природы или из головы,
все, что придумал Бог и продолжать устал
мозг, превращено в камень или металл»
(«Торс» 1972)
Империя здесь – Россия, но Бродский как
бы переворачивает это значение, вкладывает
туда иной смысл, говорит не о величественности
России, и в частности Петербурга, а о его
«застылости» - каменная трава выглядит
лучше, чем настоящая, и фавн с нимфой в
бронзе счастливее, все мифологические
существа застыли в камне, недвижимы. Статуя
у Бродского — это знак, не имеющий денотата
в реальности. Аллегория в камне и металле,
скульптура лжет о мире, изображая то,
чего нет.
«…Не разжимая уст, среди равнин, припорошенных щебнем, среди больших руин на скромный бюст Суворова ты смотришь со смущеньем»
«Скамейки мокнут…»
( «Старому
зодчему в Риме» 1964)
Петербург предстает здесь
«…от бобровых запруд, от холодных костров пустырей до громоздких плотин, до безгласной толпы фонарей.»
(«Ты
поскачешь во мраке по
«…Стучи и хлюпай. Жуй подгнивший мост»
( «Новые
стансы к августе» 1964)
«Мостовую тихо скребет лопата.
В окне напротив горит лампада.
Я торчу на стальной пружине.
Вижу только лампаду. Зато икону
Я не вижу. Я подхожу к балкону.
Снег на крыши кладет попону,
И
дома стоят, как чужие»
«Ночь. Переулок. Мороз блокады.
Вдоль тротуаров лежат карпаты»
(«Речь о пролитом
молоке» 1967)
«Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
В этих грустных краях чей эпиграф – победа зеркал,
При содействии луж порождает эффект изобилья»
(«Конец прекрасной
эпохи» 1969)
«Отрепья дыма роются в обломках
Больничных крыш»
(«Разговор с небожителем» 1970)
Безгласие, лживый эффект изобилья – все
это также отображает не только душевное
состояние автора, а народа в целом. Он
снова и снова возвращается к теме безверия
(Зато икону я не вижу). В «Речь о пролитом
молоке» он упоминает блокаду –одно из
главных событий и символов Петербурга.
Карпаты – это руины, горы обломков разрушенных
зданий.
Интересны формы, в которых предстает северная столица в его строках:
«Ты поскачешь во мраке по бескрайним холодным холмам
Вдоль березовых рощ, отбежавших во тьме, к треугольным домам»
(«Ты
поскачешь во мраке по
«Квадраты окон, сколько ни смотри
По
сторонам»
«Квадраты окон, арок полукружья»
«Твой образ будет, знаю наперед,
в жару и при морозе - ломоносе