Тема патриотизма в публицистике Толстого
Факультет журналистики
КУРСОВАЯ РАБОТА
Тема: «Патриотизм в публицистике Л.Н. Толстого»
ВОРОНЕЖ 2012
Содержание
- Особенности темы и трудности работы над ней.
- Патриотизм в публицистике Л.Н. Толстого.
1. Анализ статей Л.Н. Толстого о патриотизме.
- «Христианство и патриотизм».
- «Патриотизм или мир?»
1.3 «Патриотизм и правительство».
2. Проблема патриотизма до и после Л.Н.Толстого.
3. Стилистика языка статей Л.Н.Толстого.
4. Путь статей Л.Н. Толстого к читателю.
III. Выводы по работе.
IV.Список использованной литературы.
Тема данной работы достаточна трудна. Во-первых, потому, что литературная критика, литературоведение вообще, вузовские учебники и пособия многие десятилетия ее попросту замалчивали. Это делалось по цензурным соображениям, то есть, по сути, из политических побуждений, суть которых сводиться к простой формуле: народ меньше знает – дольше «безмолвствует» (как писал А.С. Пушкин в драме «Борис Годунов»). Ведь взгляд Толстого на патриотизм диаметрально противоположен тому, что проповедует государственная идеология. При этом строгость цензуры весьма мало колеблется от того, какое государство она представляет: монархическое, тоталитарное или демократическое. Во всех типах государственной власти популяризация учения Льва Николаевича остается, по меньшей мере, нежелательной. И поэтому вокруг этих работ писателя сохраняется какой-то заговор молчания.
Мы обратились к библиотечным фондам, однако поиски оказались безрезультатными. Речь идет о трех работах Толстого: «Патриотизм или мир?», «Патриотизм и правительство» и «Христианство и патриотизм». Вот что пишет исследователь Яков Лурье о публикациях этих статей.
«Судьба этих выступлений Толстого заслуживает внимания. Они не только были запрещены цензурой, но даже распространение их вызывало не раз судебное преследование. При жизни Толстого они публиковались за рубежом; отрывки из них в конце 1908г. Толстой включил в виде эпиграфов в статью «О присоединении Боснии и Герцеговины к Австрии», которую он надеялся (как оказалось – напрасно) провести сквозь цензуру. В России эти статьи были изданы лишь вскоре после революции 1917г. в виде отдельных брошюр. Позже они переиздавались всего один раз, в академическом полном собрании сочинений (причем статьи 1896 и 1900 годов попали почему-то, вопреки хронологии, в дополнительный, 90-й том собрания); ни в какие другие издания их не включали».1
Таким образом, Советская власть была явно не заинтересована в освещении мнения Толстого о патриотизме и потому-то, об этих работах писателя в теории литературы нет ничего. И, по сути дела, единственным источником для данной работы послужил интернет: в нем мы нашли указанные статьи Толстого и материалы, хоть каким-то образом описывающие их. Поэтому все это дает нам право говорить о не разработанности данной темы в русской литературоведческой науке и, как следствии, затруднениях всякого, кто станет писать на эту тему.
Во-вторых, мы пережили подчас нелегкую борьбу: с одной стороны, безусловные симпатии к Толстому, преклонение перед его авторитетом, его умом, с другой – воспитанное в нас с пеленок трепетное отношение ко всему, что освящено высоким словом «патриотизм». Читая Толстого, невольно становишься на позиции его противников. Понимаешь, что опускаешься до психологии обывателя, которую бичует Толстой, и не можешь преодолеть укоренившегося в тебе мнения, что патриотизм – это главное, это то, что делает тебя гражданином. Писать же объективно – очень трудно, невозможно. Однако мы по большей мере откажемся в дальнейшем от субъективных суждений.
Итак, патриотизму Л.Н. Толстой посвятил три статьи. В его дневниках есть скупые заметки по этому поводу. Они свидетельствуют о трудностях, даже мучениях, испытываемых автором при работе над статьями. Так, в ноябре 1893 года он пишет: « Написал «Тулон»2 и не посылаю». А почти два месяца спустя, в конце декабря, - «…это тяжелая, не кончающаяся работа над «Тулоном», которую я не могу бросить».3
Тут же Толстой упоминает такую деталь: «…новая книга Williams’a «True son of liberty». Прекрасно».4 Такая оценка дана книге американского писателя Ф.П. Вильямса, которая полностью называется так: «Истинный сын свободы, или Человек, который не захотел быть патриотом». Это лишнее доказательство того, что патриотизм в эти годы был для Толстого темой, так сказать, №1. И только через полгода, в мае 1894 года, статья, наконец, была напечатана в английской газете «Daily Chronicle». А перед этим – тяжкие вздохи: « Тяжело прожил этот месяц. Писал все только «Тулон». Немного придвинулся. Но вообще плохо (январь 1894).5 Работа «Тулона» идет все так же плохо. Много есть концов средних, но нет настоящего сильного. Может быть, оттого, что начало легкомысленно»6
Патриотизм, по поводу которого так мучился великий правдоискатель, его оппонентами был определен легко и твердо. Читаем в словарях:
В.И. Даль: «Патриот, патриотка – любитель Отечества, ревнитель о благе его, отчизнолюб, отечественник, или отчизник. Патриотизм – любовь к отчизне».7
Д.Н. Ушаков: «Патриотизм – любовь, преданность и привязанность к отечеству, своему народу. Патриот – человек, представляющий свой народ, любящий свое Отечество, готовый на жертвы и совершающий подвиги во имя интересов своей родины».8
С.И. Ожегов: «Патриотизм – преданность и любовь к своему Отечеству, к своему народу».9
Большая российская энциклопедия: «Патриотизм (от греч. patriots -соотечественник, patris – родина) любовь к родине, преданность к месту своего рождения, месту жительства».10
В целом авторы этих толкований понятия «патриотизм» единодушны. Вариации в них легко объяснимы. Словарь Ушакова, например, вышел в свет в 1934 году и потому был пронизан идеей жертвенной любви к объекту самого большого масштаба. Авторы энциклопедического словаря этого уже не требуют. Времена наступили архидемократичные и можно ограничиться любовью к родному селу.
Лев Толстой же создал целую теорию, противоречащую всем привычным канонам учения о патриотизме. Попытаемся изложить ее без искажений. Для этого обратимся к содержанию указанных статей писателя.
По хронологии написания и публикации первой рассмотрим идейное содержание статьи «Христианство и патриотизм» (1894).
Статья писалась в 1893-94 годах в связи с заключением русско-французского договора, который стал как бы прообразом будущей Антанты- военного союза России, Франции и Великобритании. В связи с этим русская эскадра явилась в порту Тулона (это был ответный визит), и начались празднества по всей Франции. По словам Толстого, это было всеобщее сумасшествие. Произносились бесконечные торжественные речи о братстве двух народов (как будто и не бывало ни наполеоновского нашествия, ни штурма Севастополя в русско-турецкую войну 1853-55гг.). Были здравицы и тосты в честь обоих государств. Был салют из 50 орудийных залпов. Повсеместно щедро угощали русских моряков, и меню были самые разнообразные и прихотливые. Не обошлось и без инцидентов. Так, какая-то дамочка, в платье цветов русского и французского флагов, с криком «Vive la Russie!» бросилась с моста и утонула. Какой-то обезумевший русский морячок сиганул за борт и, когда его спасли, объяснил свой поступок тем, что дал обет в честь дружбы стран оплыть вокруг корабля. Газеты захлебывались от восторга. И в этом ажиотаже не слышны были трезвые голоса. А ведь они были. Толстой пишет, что некий Союзный совет 24-х московских землячеств, состоявший из студентов, заявил протест против подобного типа праздничных мероприятий, поскольку эта акция в Тулоне была направлена против третьей страны - Германии. А это чревато войной. Студенты писали, что они любят Францию, но не за милитаризм, а за то, что она стала провозвестницей и опорой Свободы. Однако заявление студенчества Москвы не опубликовала ни одна газета, ни во Франции, ни в России.
Толстой пишет, что волна патриотического восторга чуть не захлестнула и его: «Помню, что я, в рассеянии читая одно из таких описаний торжества приема моряков, вдруг неожиданно почувствовал сообщившееся мне чувство, подобное умилению, даже готовность к слезам, так что должен был сделать усилие, чтобы побороть это чувство».
Автор замечает странную вещь: все говорят о мире, но готовятся к войне. Даже в университетских учебниках Франции, - пишет Толстой, - высказывается необходимость реванша над Германией за поражение в войне 1870 года: «История Франции показывает, что в нашей стране сыновья всегда мстили за несчастье своих отцов».
И обыватели пожимают плечами, дескать, что тут плохого во взаимных симпатиях двух сторон, когда речь идет об обеспечении мира? Толстой на это отвечает афористично, кратко и четко: «Дурно то, что это ложь, а ложь никогда не говорится и не проходит даром. Дьявол – человекоубийца и отец лжи. И ложь всегда ведет к человекоубийству».
Далее Толстой пишет, что и перед русско-турецкой войной 1877-78 гг. была также эйфория: восторги по поводу любви между русскими и южными славянами, «которых никто не знал в продолжение сотен лет». Был тот же психоз, и наконец, разразилась война, которой, кажется, никто, включая и Александра II, не хотел.
Толстой пародирует августейшее обращение к народу, которое обычно бывает опубликовано перед бойней: «Божией милостью, мы, самодержавнейший государь Всея России, царь польский, великий князь финляндский и проч. и проч., объявляем всем нашим верноподданным, что для блага этих, вверенных нам Богом, любезных наших подданных, мы сочли своею обязанностью перед Богом послать их на убийство. С нами Бог» и т.п.
И дальше писатель с убийственной сатирой описывает «действа» патриотов: «Звонят колокола, оденутся в золотые каноны долговолосые люди и начнут молиться за убийство. И начнется опять старое, давно известное ужасное дело. Засуетятся разжигающие людей под видом патриотизма и ненависти к убийству газетчики, радуясь тому, что получат двойной доход. Засуетятся радостно заводчики, купцы, поставщики военных припасов, ожидая двойных барышей. Засуетятся всякого рода чиновники, предвидя возможность украсть больше, чем они крадут обыкновенно. Засуетятся военные начальства, получающие двойное жалование и рационы и надеющиеся получить за убийство людей различные высоко ценимые ими побрякушки – ленты, кресты, галуны, звезды. Засуетятся праздные господа и дамы, вперед записываясь в красный крест, готовясь перевязывать тех, которых будут убивать их же мужья и братья, воображая, что они делают этим самое христианское дело. И, заглушая в своей душе отчаяние песнями, развратом и водкой, побредут оторванные от мирного труда, от своих жен, матерей, детей – люди, сотни тысяч простых, добрых людей с орудиями убийства в руках туда, куда их погонят. Будут ходить, зябнуть, голодать, болеть, умирать от болезней, и, наконец, придут к тому месту, где их начнут убивать тысячами, и они будут убивать тысячами, сами не зная зачем, людей, которых они никогда не видали, которые им ничего не сделали и не могут сделать дурного».
Такая большая выдержка из статьи необходима, поскольку пересказать «своими словами» столь выразительную, экспрессивную речь публициста просто нет средств: все окажется несравнимо беднее. К слову, и далее мы будем прибегать к такому же обширному цитированию.
Толстой, вероятно, считая «апелляцию» к сильным мира сего бесполезной и безрезультатной, обращается просто к христианам: «Пускай они…» Толстой отстраненно и презрительно называет всех, кто за войну, не именами, а местоимением – «они».
И противопоставляет «им» другой мир – «мы, христиане»: «Пускай они, ... но мы, все христиане, сознающие себя таковыми, не можем допустить того, что все то, что говорят и пишут эти люди, связывает нас. Не можем допустить этого потому, что мы знаем, что кроется под всеми этими пьяными восторгами, речами и объятиями, похожими на закрепление мира, как уверяют нас, а скорее на те оргии и пьянства, которым предаются злоумышленники, готовясь на совместное преступление».
Далее Толстой рассказывает о споре, который он поневоле вел с неким известным французским агитатором в пользу войны с Германией. Тот начал сравнивать обиды французов, потерявших в предыдущую войну Эльзас, с возможной потерей Россией Польши и Остзейских провинций, то есть нынешних прибалтийских государств, до 1917 года входивших в состав Российской Империи. Однако на это Толстой и его единомышленники, участвовавшие в дискуссии, резонно отвечали, что расходы на удержание этих территорий в составе России превышают доходы от их удержания. И что христиане ни под каким предлогом не могут допустить войны, то есть убийства людей. Христианская мораль – де «требует благотворения всем людям, считая всех братьями без различия народностей». И если вступать в войну, то нужно запретить Евангелие, снять с церквей кресты и «переквалифицировать» священнослужителей. Патриот Франции в ответ на это только пожимал плечами и разводил руками.
Толстой передает беседу того же агитатора с простым мужиком Прокофием. Тот, поняв, чего добивается гость, ответил так: «Приходи лучше с нами работать, да и немца присылай. А отработаемся – гулять будем. И немца возьмем. Такие же люди». На том «дипломатическая миссия» француза к русскому народу завершилась. Попутно заметим, что этот Прокофий чем-то напоминает Платона Каратаева из «Войны и мира». Та же философия. А время, разделяющее эти образы, - около 30 лет. Значит ли это, что идеи патриотизма вызывали у Толстого противление уже в 60-е годы? Ссылаясь на мысль Якова Лурье, можно утвердительно ответить на этот вопрос. Исследователь пишет так: «Изменение во взглядах Льва Толстого на патриотизм сказалось на всем его творчестве с 70-х годов XIX века». И замечает, что после «Войны и мира» (роман завершен в 1869г.) писатель ни разу не упоминал о Кутузове. Не высказывался он и о Суворове. А о герое тех времен «белом генерале» Скобелеве отзывался очень резко, поскольку этот полководец якобы подстрекал солдат к насилию над побежденными.
Диалог между русским крестьянином Прокофием и французским агитатором имеет, по утверждению Толстого, символический смысл. Это были как бы «переговоры без галстуков», как теперь принято говорить о непринужденной обстановке диалога. При этом француз «олицетворял собой всех тех вскормленных и обеспеченных трудами народа людей, которые употребляют потом этот народ как пушечное мясо; Порфирий же – то самое пушечное мясо, которое вскармливает и обеспечивает тех людей, которые им распоряжаются».
Толстой спорит с теми, кто считает патриотизм врожденным чувством. Но, - пишет публицист, - он, живя полвека среди русского народа, ни разу не слыхал от народа выражений чувства патриотизма. То же он наблюдал и в рабочем люде других стран, о чем ему говорили образованные немцы, англичане и французы. Рабочий народ поглощен другими заботами: он заботится о хлебе насущном, и политические проблемы его не волнуют. «Человеку из народа всегда все равно, где проведут какую границу, и кому будет принадлежать Константинополь…» и прочее.
Чтобы возбудить патриотизм в народе правительству приходиться прибегать поистине к «гипнотическому воздействию». Но, невзирая на усилия пропаганды, - пишет автор, - которая пытается придать русскому народу ореол патриотизма и твердит о его преданности вере, царю и отечеству, народ этот остается равнодушным в своих привязанностях и при нужде, подчеркивает писатель, селится в любой стране вне России – в Турции, Австрии, Китае…
Толстой вспоминает случай с его другом, отставным военным, который, распаленный газетными публикациями о конфликте России и Франции из-за Польши, уж было собрался на войну, как его осадил крестьянин – староста:
- Зачем же нам воевать? – спросил староста.
- Да как же позволить Франции распоряжаться у нас?
- Да ведь вы сами говорите, что у них лучше устроено, - сказал староста совершенно серьезно: - Пускай бы они так и у нас устроили.
Такие же суждения можно услыхать от всякого трезвого русского рабочего человека, если только он не находится под гипнотическим влиянием правительства.
Толстой задается вопросом: почему же народ не питает любви и доверия к правительству? И отвечает: опыт народный подсказывает, что любое правительство ничем не лучше прежнего, и, утверждает автор, смена страны проживания мало что меняет в положении рабочих людей.
Далее, в главе XII, Толстой разоблачает патриотизм так называемых народных торжеств. Таких, например, какие происходят во время коронаций, военных побед и тому подобного. Эти манифестации, оказывается, происходят не стихийно – они заранее готовятся. Для приветствий царя приготовляются люди от крестьянских обществ, фабрик. И степень народных восторгов зависит, утверждает Толстой, только от степени искусства, как сейчас говорят, шоуменов. «Дело это практикуется давно, и поэтому специалисты учредители этих восторгов дошли в приготовлении их до высокой виртуозности». И писатель рассказывает историю о встрече солдатами Преображенского полка своего командира – цесаревича Александра, будущего императора Александра II. Сцена эта умилила всех, видевших ее: солдаты в исподнем белье бежали за коляской и крестились. Однако, как оказалось, накануне сам Наследник (у Толстого слово написано с прописной буквы) поставил задачу младшему командиру:
- Когда ожидать ваше императорское величество?
- Должно быть, вечером. Только, пожалуйста, чтобы не было приготовлений.
По уезде высочайшего лица была дана команда сменить рубахи на чистые и «чтобы все бежали, как попало, навстречу и с криками «ура» бежали бы за коляской, при этом, чтобы каждый десятый человек в роте бежал и крестился». Это делается везде, пишет Толстой; для франко-русских празднеств все готовилось самым тщательным образом: в Париже и в провинциальных городах и городках составлялись комитеты для организации мероприятий. Правительством раздавались соответствующие размаху огромные суммы, проводился сбор пожертвований для той же цели. Праздники с каникулами для учащихся устраивались даже там, где русские и не появлялись. Чтобы желающих участвовать во встрече русской эскадры было больше, власти вдвое понизили железнодорожные тарифы на билеты. Таким образом, средства возбуждения патриотизма в народе находятся как мощное агитационное оружие в руках того же правительства и используется при необходимости в любой момент. И это как раз доказывает, по мнению автора, обратное: «Ничто, напротив, не доказывает с такой очевидностью отсутствие патриотизма в народах, как именно те напряженные усилия, которые употребляются теперь правительствами и правящими классами для искусственного возбуждения его, и те малые результаты, которые получаются, несмотря, на все усилия».
Толстой призывает отказаться от искусственных мер возбуждения патриотических чувств в народе. Отменить присягу народа самодержцу, вступающему на престол, каждодневные молитвы в честь августейшей семьи. Перестать писать имена ее членов огромными буквами и даже местоимения. Перестать судить и сажать за малейшее неуважительное слово в адрес этой семьи. Тут бы все увидели, пишет автор, каково уважение крестьянства к власти, которая отдает его во власть помещиков и богачей. И пусть откажутся, настаивает Толстой, от этой пропаганды и таких же мер возвеличивания и без того сильных мира сего вслед за Россией другие страны Европы.
Патриотические излияния масс, по утверждению Толстого, лживы. Во-первых, потому что толпа, кричащая «ура» и машущая шапками, - это крошечная, десятитысячная часть народа. Во-вторых, толпа собрана или насильно, или какой-нибудь приманкой. В-третьих, только часть этой толпы понимает, что происходит на самом деле, остальные готовы кричать «ура» по любому, даже и противоположному поводу. А если кто-то закричит не то, - есть полиция. И это, в-четвертых, очень часто, пишет Толстой, в патриотических акциях нет логики. «Во Франции одинаково восторженно приветствовали войну с Россией при Наполеоне I, и потом Александра I, того, против кого велась война, и потом опять Наполеона, и опять союзников, и Бурбона, и Орлеана, и республику, и Наполеона III, и Буланже. А в России одинаково восторженно приветствуют ныне Петра, завтра Екатерину, послезавтра Павла, Александра, Константина, Николая, герцога Лейхтенбергского, братьев славян, прусского короля и французских моряков и всех тех, кого начальство захочет приветствовать. Точно то же самое происходит в Англии, Америке, Германии, Италии». И еще раз Толстой подчеркивает, что патриотизм не свойствен рабочим массам, а искусственно прививается им высшими классами.
По мнению правящих классов, в людях, пишет Толстой, должно воспитываться то чувство, которое описано формулой из немецкой песни: «Дойгланд убер аллес». Просто вместо слова «Германия» можно подставлять названия других стран – Russland или Frankreich, Italien и т.д. И это чувство только на первый взгляд (и на взгляд государства в первую очередь) кажется высоким. А на самом деле, настаивает Толстой, безнравственно и глупо. Глупо потому, что все страны сразу не могут быть «превыше всего». Безнравственно потому, что противоречит одному из основных принципов христианства: «Не делать другому и другим, чего бы мы не хотели, чтобы нам делали». Да, признает автор, когда-то патриотизм играл добродетельную роль, но сегодня он несомненный порок. «Чувства этого, т.е. патриотизма в истинном его смысле, в наше время не может быть, потому что нет для него ни материальных, ни нравственных оснований». Да, в историческом плане патриотизм спасал цивилизацию, которая походила на остров в океане варваров, защищал общественный порядок, народ от истребления или рабства. Но в наше христианское время, пишет автор, он сам превращается в факт варварства. У нас нет той определенности, что называть Отечеством, какая была у древних народов. «Главное же невозможен патриотизм в наше время потому, что, как мы ни старались в продолжение 1800 лет скрыть смысл христианства, оно все-таки просочилось в нашу жизнь и до такой степени руководит ею, что люди, самые грубые и глупые, не могут уже не видеть теперь совершенной несовместимости патриотизма с теми нравственными правилами, которыми они живут».
Лев Толстой учит, что патриотизм сегодня является препятствием «для того единения между народами, к которому они готовы по своему христианскому сознанию». Между народами нет причин для раздора. Рабочие разных наций могут эпизодически ссориться из-за экономических вопросов или торговых причин, но о ссоре людей интеллектуальной сферы «даже смешно говорить».
Правительствам не выгодно, утверждает Толстой, оставить народ в покое, т.к. главное оправдание существования государства и его мощного аппарата как раз и состоит якобы в обеспечении народного спокойствия. Поэтому правительства разжигают межнациональные страсти «и потом делают вид, что умиротворяют народы между собой».
Толстой уверен, что войну начинают не народы, а правительства. «Всякое правительство объясняет свое существование и оправдывает все свои насилия тем, что если бы его не было, то было бы хуже. Уверив народы, что они в опасности, правительства подчиняют себе их. Когда же народы подчиняются правительствам, правительства эти заставляют народы нападать на другие народы. И, таким образом, для народов подтверждаются уверения правительств об опасности от нападения со стороны других народов».
Так, объясняет Толстой, осуществляется древнейший принцип властей, сформулированный в лозунге средних веков – «Divide et impera» - «Разделяй и властвуй».
Писатель дает политическую оценку патриотизма в следующих словах: «Патриотизм в самом простом, ясном и несомненном значении своем есть не что иное для правителей, как орудие для достижения властолюбивых и корыстных целей, а для управляемых – отречение от человеческого достоинства, разума, совести и рабское подчинение себя тем, кто во власти. Так он и проповедуется везде, где проповедуется». «Патриотизм есть рабство».
Проповедники мира, пишет Толстой, справедливо утверждают, что варварские времена прошли и если возникают какие-то конфликты, то их могут разрешить разумные, незаинтересованные люди. Но тут все вершится не народами, а правительствами. «Народы же, подчиняющиеся правительствам, не могут быть разумны, потому что подчинение правительствам уже есть признак величайшего неразумия». «И правительства, то есть люди, обладающие такой властью, еще менее могут быть разумны и не могут не злоупотреблять его, не могут не ошалевать от такой безумно страшной власти. Поэтому-то и не может быть достигнут мир народов между собой разумным путем, конвенциями, арбитрацией до тех пор, пока будет существовать подчинение народов правительствам, которое всегда неразумно и всегда пагубно».
И, в заключение XIV главы, Толстой дает мощную фразу – вывод: «Страшно сказать, но нет, и не было такого совокупного насилия одних людей над другими, которое не производилось бы во имя патриотизма».
Таким образом, по мнению Толстого, патриотизм генерируется правительствами, которые вначале подчиняют себе народы, а потом внушают им патриотические чувства. Но, казалось бы, успехи цивилизации должны свести обман патриотизма к нулю. Но нет – этого мы не наблюдаем. А дело в том, что правительства, пользуясь достижениями цивилизации, усиливают в народах враждебные друг к другу чувства. Правительства привлекают во властные структуры все новые и новые силы.
«Чем труднее удержать свою власть, тем все с большим количеством людей правительство делится ею». И поэтому степень обманутости народов остается одна и та же. И сегодня, невзирая на возросшую грамотность народа, пишет Толстой, он остается по-прежнему в неведении, так как «задавленный трудом», не имеет возможности проверить справедливость тех понятий, которые ему внушаются средствами массовой информации. А те люди из народа, которые вошли в разряд людей умственного труда, «подвергаются такому усиленному воздействию угроз, подкупа и гипнотизации правительств, что почти без исключения тотчас переходят на сторону правительств и, поступая в выгодные и хорошо оплачиваемые должности учителей, священников, офицеров, чиновников, становятся участниками распространения того обмана, который губит их собратий. Как будто в дверях образования стоят тенета11, в которые неизбежно попадаются все те, которые теми или другими способами выходят из массы поглощенного трудом народа».
Толстой указывает на то, что обманывающие не могут поступать иначе. И обманывают они «не макиавеллически»12, не сознавая, что творят зло, а напротив: думают, что делают великое благо для народа. Так думают все, начиная с императоров. Сильные мира сего уверены, что их дело разумное и полезное. Все чиновники думают, что без них, их дела пресечется жизнь народа. Толпа, глядя на действия верхов и не имея возможности проверить, насколько полезна их деятельность, или восторженно или с молчаливым уважением относится к этим «свершениям».
Толстой рассказывает о том, что германскому императору Вильгельму II сделали новый трон и он, водрузив на главу золотой шлем с орлом на макушке, воссел на кресло с видом, будто делает дело государственной важности. «И подданные его не только не нашли в этом ничего смешного, но нашли это зрелище весьма торжественным».
Главу XVI Толстой посвящает такому социальному институту, как общественное мнение. Автор утверждает, что раньше власть держалась на силе, теперь же – на общественном мнении. И существует широкое и устойчивое мнение, что патриотизм – великое нравственное чувство, и хорошо, когда народ считает свое государство самым лучшим в мире, как в песне конца 40-х годов пелось: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».
«Хорошо и должно признавать над собой власть правительства и подчиняется ей, ... хорошо и должно бесконтрольно верить тому, что выдается правительственными лицами за божественную истину», - таково, по мнению писателя, общественное мнение в любой стране. Естественно, с элементами количественного и качественного отклонения: ведь везде существует оппозиция, разного рода диссиденты и, наконец, ересь. Но общественное мнение склонно к изменению, и оно «не только не может быть производимо по желанию правительства, а есть то, что производит правительства и дает им власть или отнимает ее у них».
Писатель говорит, что общественное мнение движется так же, как сменяются дни или времена года, также неукротимо, как движется солнце. Но это не так заметно и похоже на то, как мы не замечаем течения реки, когда плывем по ней.
Есть люди, которым какие-то моменты движения общественного мнения выгодны, и они стараются удержать данное мнение и не допустить его замены другим. «И такие люди, удерживающие отжившее общественное мнение и скрывающие новое, суть теперь все те, которые составляют правительства и правящие классы, исповедующие патриотизм, как необходимое условие жизни человеческой». Но их усилия сдержать общественное мнение тщетны: «старое старится, молодое растет». Удержать движущуюся смену общественного мнения можно только до известных пределов, «точно так же, как только до известного предела можно плотиной задержать текущую воду».