Оглавление

Введение

То, чем он жил в своей жизни, он сжигал дотла в своем творчестве…

    Так сказал об Александре Александровиче Блоке Корней Иванович Чуковский, хорошо знавший поэта. Может быть, если найти объяснение этому противоречию, то удастся отыскать ключ к пониманию жизни и поэзии А. Блока.

    Порой кажется, что все поэты следуют  правилу, провозглашенному К.Батюшковым: «Пиши, как живешь». Желание увериться в этом, мы обращаемся за подтверждением даже к внешности поэтов. Кто не помнит печального и мрачного взгляда лермонтовских глаз, громового баса Маяковского, горделивой осанки Ахматовой. Черты портрета стали частью их поэтического облика.

    Но  при всей конкретности облика поэта  вокруг него всегда образуется некий таинственный ореол. Иногда это происходит оттого, что время многое не сохранило и пустота в биографии стали, как у Лермонтова, атрибутом посмертной славы. Но чаще тайна заключена в самой личности поэта, в его биографии, наполненной необычными событиями и неожиданными переменами в судьбе.

    Что же увидим мы, обратившись к биографии  Александра Блока?

    Жизнь Блока на редкость небогата внешними событиями. Часами пропадал он в лавках букинистов, бродил по окраинам Петербурга, ездил в загородный ресторан, ходил в театр и кинематограф, играл в лото, вел и выслушивал бесконечные интеллигентские разговоры на вечные темы, влюблялся в актрис и писал стихи – вот как будто и все «тихое сумасшествие» его дня.

    Романтические случайности словно избегали поэта. Дважды он должен был драться на дуэли, но обе дуэли не состоялись. Его не слышали, как Пушкина или Лермонтова. Он не был не издателем прогрессивного журнала, не автором политических стихов, угрожающих престолу. Живя в эпоху революции и, более того, в городе, где они совершались, Блок не сражался на баррикадах, а будучи современником трех войн, - ни разу не участвовал в бою.

      А между тем, есть ли в  XX веке другой русский поэт, который жил бы жизнью более интенсивной, чем Блок? Внешнее однообразие жизни поэта только сильнее подчеркивают загадочность его личности, которая несомненно была и источником и производной поэзии, а кто же был вдохновением его поэзии, его музой?

    Тема  реферата «Александр Блок и его Прекрасные Дамы» актуальна на сегодняшний день, так как в 2010 году исполняется 130 лет со дня рождения поэта.

    Цель работы:  подробное знакомство с биографией А.А.Блока.

    Задачи:

• собрать и изучить материал по данной теме;
• подготовить иллюстративный материал для использования на уроках литературы и во внеклассной работе.

Основная часть

«А.А.Блок и его Прекрасные Дамы»

1. «Образ матери  склоненной»

Теперь  – за мной, читатель мой,

В столицу севера большую…

А.Блок

    Александр Блок появился на свет в один из промозглых петербуржских  дней, 16 ноября 1880 года у дочки ректора Петербуржского университета Андрея Николаевича Бекетова. «Саша… Саша ангелочек прелестный… Все вообще его любят…», - записывает в своем дневнике М.А.Бекетова, тетя будущего поэта.

    Действительно, как когда-то его мать, он – всеобщий кумир и баловень. С ребенком все возятся. Читают ему Пушкина, Жуковского и стихи Полонского.

    Скоро он уже сам твердит их наизусть, порой при няне и маме, порой  в полном одиночестве – для  себя.

    «С  раннего детства, писал Александр  Блок в автобиографии, - я помню  постоянно набегавшие на меня лирические волны, еле связанные ещё с чьим-либо именем».

    Литература  не только предмет платонического увлечения  и преклонения Бекетовых: почти  все они пробуют в ней свои силы.

    Избалованные  отцом сестры Бекетовы оказались  совершенно не подготовлены к житейской прозе, неискушенными, не защищенными от неизбежных разочарований. Наиболее экспансивная из них Александра Андреевна (мать поэта), впоследствии в горькие минуты проклинала «этих Бекетовых», виня их за все свои неудачи. Главной своей ошибкой она считала брак с Александром Львовичем Блоком (отец поэта).

    Ни  Андрей Николаевич, ни Елизавета Григорьевна  совершенно не смогли оценить дочернего  избранника, предугадать вероятное  течение событий и предостеречь горячо любимых детей от опрометчивых поступков.

    Бекетовы видели в А.А.Блоке только молодого ученого – правоведа. Поначалу Александре Андреевне просто льстило внимание этого красивого человека, нравились его тонкие комплементы, а в особенности великолепная, полная какого-то «стихийного демонизма» игра на фортепьяно. Когда же он сделал ей предложение, она отказала ему.

    «Ася  не каялась в своем поступке, - вспоминала М.А.Бекетова, - но мать наша, совершенно покоренная оральным обликом  и необычайной музыкальностью Александра Львовича, не могла утешиться после ее отказа и стала говорить Асе, что она оттолкнула необыкновенного человека, с которым могла бы быть счастлива, как ни с кем. Ася начала задумываться, вспоминать прошлое и попала под влияние матери».

    Брак  совершился 7 января 1879 года и молодые  уехали в Варшаву, где Александр Львович получил кафедру в университете. Александре Андреевне было тогда 18 лет, она была очень весела, кокетлива и грациозна.

    Через 2 года родные не узнали ее, похудевшую и побледневшую, с потухшими, испуганными глазами. Жизнь с мужем оказалась очень тяжелой. Он истерзал ее своим деспотизмом, вспышками ревности и яростного гнева, скупостью.

    Огорченные  и возмущенные Бекетовы уговорили  Александру Андреевну расстаться с  ним, чтобы уберечь и себя и  новорожденного сына.

    Развод  дался ей нелегко. И хотя внешне она скоро оправилась и снова похорошела, разыгравшаяся драма обострила противоречивость ее характера, очень нервного с самого раннего детства.

    Она была крайне порывиста, склонна к  увлечениям, раздражительна, неуступчива, категорична, эгоистична.

    Отец  благосклонно отнесся к новому увлечению  дочери – скромному, робкому гвардейцу  офицеру. Отчимом Блока становится Франц Феликсович Кублицкий-Теоттух. Добряк Франц Феликсович обожает  жену, но довольно равнодушен к ее сыну, даже ревнует ее к нему.

    Александра Андреевна приходит к выводу, что снова сделала ошибку. Она теперь даже преувеличивает недостатки мужа, целиком погруженного в чуждые ей полковые интересы. С большим трудом выдерживает она роль хозяйки дома, вынужденной принимать сослуживцев и товарищей Франца Феликсовича.

    Припадки  черной меланхолии усиливаются. Порой она жестоко обижает мужа, мать, сестру. Вся ее любовь сосредотачивается на сыне. Она стала не только его наставником в чтении, но и поверенным его тайн, первым ценителем его стихов, внимательным и чутким советчиком.

    «Лучше  бы писал да и писал, - не показывая  никому, кроме своей матери, если есть она», - как характерен этот поздний  отзыв Блока об одном начинающем поэте!

    Она приобщила сына к той духовной жизни, которой жила сама, и в первую очередь к литературе. «Ведь писатели, те, которых я  особенно люблю, - это отцы моей церкви», - заметила она как-то.

    Но  эта материнская «церковь» отнюдь не отличалась благосклонностью, смирением, идиллическим покоем.

    Один  из ближайших друзей Блока, Е.П.Иванов, писал в последствии, что в Александре Андреевне «была ночь с мраком смертным, черным, как тень, поглощающая свет дня… Эта мрачная ночь была одним из двойников в душе матери».

    Он  тут же оговаривается: «Но в душе матери, как и в душе сына, был  другой двойник, светлый, как ясная ночь, простирающаяся всеми звездами своими к заре вечно нового дня».

    И его свидетельство, и признание  самой Александры Андреевны в  письмах к близким людям, и  воспоминания Л.Д.Менделеевой–Блок говорят о том, что материнское влияние на Блока было противоречиво, влияние расшатанной, временами просто болезненной психики. И сама Александра Андреевна впоследствии, пережив сына, склонна была принять на себя самые страшные вины. «Я безмерно и непоправимо виновата перед Сашей…» - говорится в одном ее письме.

    Однако  не была ли нервная, неуравновешенная, мятежная материнская душа и чем-то противостоящим убаюкивающей музыке старой русской семьи, чем-то исподволь  подготовившим мальчика к тем  бурям, какие он встретит, выйдя за порог родного дома?

    Впоследствии  Блок писал о герое поэмы «Возмездие», носящем явные автобиографические черты, что «все сильнее в нем  накоплялось волнение беспокойное  и неопределенное». И очень вероятно, что пе6рвый толчок этому волнению был дан матерью.

    В трудные для себя годы поэт сетует на то, что житейские обстоятельства отстранили от него «всех лучших людей, в том числе – мою мать, то есть мою совесть»

2. Ксения Михайловна  Садовская

    Летом 1897 года, во время пребывания вместе с матерью и теткой Марией Андреевной на немецком курорте Бад-Наугейм, Блок познакомился с Ксенией Михайловной Садовской.

    «Это  была высокая, статная, темноволосая дама с тонким профилем и великолепными  синими глазами, - вспоминает М.А.Бекетова. – Была она малороссиянка, и ее красота, щегольские туалеты и смелое,  завлекательное кокетство сильно действовали на юношеское воображение».

    Блоку не было и 17 лет, ей – 32. К.М.Садовская была почти ровесницей его матери. Всем окружающим, и ей в том числе, влюбленность гимназиста кажется очень забавной.

    В несколько дней Блок сильно изменился – он похудел, стал нервен и капризен с родными. Тетка находила смелые отношения племянника – гимназиста и взрослой женщины неприличными. «Он ухаживал впервые, пропадал, бросая нас, - записывает она в дневнике, - был неумолим и эгоистичен, она помыкала им, кокетничала, вела себя дрянно, безумно и недостойно».

    «Он ухаживает за ней старательно, сопровождая  ее решительно всюду, - сообщает Александра Андреевна в письмах родителям. – Она кокетничает с ним и относится к нему милостиво. Смешно смотреть на Сашуру в этой роли. С розой в петлице, тщательно одетый, он отправляется за ней, берет на руку ее плед или накидку, но разговоры его часто ограничиваются кивками головы… Не знаю, будет ли толк из этого ухаживания для Сашуры в смысле его взрослости и станет ли он после этого больше похож на молодого человека. Едва ли».

    Все это – как завязка банального курортного романа. Развязка его порой  бывает драматической, но бывает и заурядной, «мирной», когда все случившееся  воспринимается как нормальный образчик «науки страсти нежной» в ее будничном выражении.

    «Сашура у нас тут ухаживал с великим  успехом, пленил барыню 32-х лет, мать троих детей и действительную статскую советницу, - пишет родителям Александра Андреевна.

    Не  мудрено, что этот «великий успех», невольно поощренный подобным отношением, отразился на внешнем поведении красивого гимназиста. Соперничество в «опытности» и мнимой «взрослости» процветало и в гимназии, где он учился.

    «Я  был франт, говорил изрядные пошлости», - писал Блок впоследствии про это время.

    Ее  величество пошлость отовсюду простирала ему свои объятья. Вошедшие в печальный  обиход развлечения «молодого человека»  не миновали и его:

Красный штоф полинялых диванов,

Пропыленные кисти портьер...

В этой комнате, в звоне стаканов,

Купчик, шулер, студент, офицер...

…Чу! По мягким коврам прозвенели

Шпоры, смех, заглушенный дверьми...

Разве дом этот - дом в самом деле?

Разве так суждено меж людьми?

    Стихи эти, написанные много лет спустя названы «Унижение».

    Унижение  не только женщины. Унижение здорового юношеского порыва к любви, гибель чистоты, поругание «настоящего молодого счастья», как назвал Блок через несколько лет свое первое чувство в письмах к той, которая его вызвала.

    Правда, слова об этом счастье перемежаются в письмах 20-летнего юноши с меланхолической рисовкой и манерностью: он все еще казался себе «неотразимым и много видевшим Дон-Жуаном». Но шли годы и уносили все наносное, случайное, напускное, оставляя чистое золото благодарной памяти:

Иль первой страсти юный гений

Еще с душой не разлучен,

И ты навеки обручен

Той давней, незабвенной тени?

    Истинный  «великий успех» Александра Блока в  том, что он не предал забвению пережитое  среди пошлой обстановки светского  курорта прекрасное чувство, не усмехнулся над ним, над женщиной, казавшимся прочим просто кокетливой барынькой, но ставшей для него «Оксаной», «хохлушкой» с «синим, синим пленом очей».

Всё, что память сберечь мне старается, 
Пропадает в безумных годах, 
Но горящим зигзагом взвивается 
Эта повесть в ночных небесах.

Жизнь давно сожжена и рассказана, 
Только первая снится любовь, 
Как бесценный ларец перевязана 
Накрест лентою алой, как кровь.

(«Через  двенадцать лет»)

    Стихи цикла «Через двенадцать лет» написаны уже зрелым поэтом. Но образ первой любви, вскоре сменившейся другой, многолетней, тревожил Блока давно, подсказывал ему порой проникновенные, мудрые, сострадательные строки, родственные его позднейшей лирике.

3. Любовь Дмитриевна Менделеева

    Первая после детских лет встреча с Любовью Дмитриевной Менделеевой произошла на художественной, передвижной выставке 1898 года, где ее мать, Анна Ивановна, пригласила Блока приезжать в Боблово.

    Блок  той поры еще весьма наивен и в  жизни, и в вопросах искусства. Красивый юноша, он жаждет сценических успехов, увлекается участием в любительских спектаклях и декламаций.

    Любови  Дмитриевне при первых встречах Блок показался «пустым фатом». Но под  этой «фатовской» оболочкой происходила неслышимая и невидимая внутренняя жизнь, самоуглубления.

    В то лето 1899 года в Боблово прямо  в сенном сарае разыгрывали любительские спектакли. Игрались сцены из «Гамлета». Гамлетом был А.Блок, Офелией - Любовь Дмитриевна. В день премьеры произошло событие, которое запомнилось им на всю жизнь.

    Рассказывает  Л.Д.Менделеева: «Мы были уже в  костюмах Гамлета и Офелии, в гриме. Я чувствовала себя смелее. Мы сидели за кулисами в полутайне, пока готовили сцену. Помост обрывался. Блок сидел на нем как на скамье, у моих ног, потому что табурет мой стоял выше на самом помосте. Мы говорили о чем-то более личном, чем всегда, а главное, жуткое – я не бежала, я смотрела в глаза, мы были ближе, чем слова разговора. Этот, может быть, десятиминутный разговор им был нашим «романом» первых лет встречи. Когда еще позднее мы стали отдалятся, когда я стала опять от Блока отчуждаться, считая унизительной свою влюбленность в «холодного фата», я все же говорила себе: «но ведь было же…»»

    Знаменательно, что первое духовное сближение произошло  между Гамлетом и Офелией, а не студентом и барышней. Чувству  необходимо было подняться над обыденностью, любовь требовала декораций.

    Переодеваться нужно было идти в дом. Для этого  Блоку  и Менделеевой предстояло пройти молодой березняк, отделявший усадьбу от сенного сарая.

    Стояла  темная августовская ночь, когда они  сквозь березняк шли в костюмах Гамлета  и Офелии. Вдруг звезда медленно через все небо прочертила свои голубой путь и пропала в сырой черноте леса. Обоим это показалось знаком судьбы:

И вдруг звезда полночная упала,

И ум опять ужалила змея…

Я шел во тьме, и эхо повторяло:

«Зачем  дитя Офелия моя?»

    «Даже руки наши не встретились и смотрели мы прямо перед собой. И было нам шестнадцать и семнадцать лет» (Л.Д.Менделеева).

    Осенью, возвратившись в Петербург, Блок стал реже бывать у Менделеевых. Обыденность  петербургской жизни остудила на время, говоря словами Любови Дмитриевны, «романтику первого лета».

    Любовь  Дмитриевна отнеслась к разрыву  равнодушно. «О Блоке я вспоминала с досадой, - писала она. – Я помню, что в моем дневнике, были очень  резкие фразы на его счет, вроде  того, что «мне стыдно вспоминать свою влюбленность в этого фата с рыбьим темпераментом и глазами». Я считала себя освободившейся».

    Но  как раз в эти месяцы редких встреч и полного разрыва отношений  в Блоке происходят большие перемены. И не последнюю роль играет в них  Любовь Дмитриевна.

    Не  раз, особенно по вечерам, чувствовал он приливы необыкновенной душеной энергии. Все мечты о счастье становились в эти моменты осязательны, и сердце замирало в ожидании «блаженного свидания». Блоку кажется, что любовь – есть тот путь к гармонии, который он ищет, а сама Любовь Дмитриевна представляется ему воплощением прекрасного.

      Любовь… Но ведь не та о которой шептались в коридорах после вечерних приключений его приятели по гимназии, не легкий флирт студентов и барышень, заканчивающийся неумелой лепкой семейных гнезд и скукой.

    Блоку казалось, что сам он уже испытал  на себе опустошающее действие земной страсти. Встречи с Садовской  продолжались в Петербурге. Он в  полной мере узнал в эти месяцы «апатию и тоску… жгучего и страстного счастья».

    Состояние, в котором апатия и страсть, тоска и счастье спаяны воедино, было бесконечно далеко от душевной ясности, ценившейся в бекетовском доме. Теперь в лучах нарождающейся «любви единственной» стала окончательно меркнуть звезда «первой любви».

    «Я  хочу не объятий потому что объятия – только минутное потрясение. Дальше идет «привычка…»

    Я хочу не слов. Слова были и будут; слова до бесконечности изменчивы, и конца им не предвидится. Все, что  не скажешь, останется в теории.

    …Я  хочу сверх-слов и сверх-объятий».

    В поисках незыблемой радости, еще в пору встреч с Садовской, Блок столкнулся с катастрофическими перепадами настроения в самом себе. Любовный восторг осаждался мыслю о неизбежно последующей за ним апатии. Любовная страсть казалась не надежной, а значит, и лживой.

И я то жажду встречи, то томлюсь

Тоскою  по пропавшему желанью.

    Весной  Блок и Любовь Дмитриевна встретились  в театре. Не успел Блок подойти и поздороваться, как Любовь Дмитриевна «с молниеносной быстротой почувствовала, что это уже совсем другой Блок. Проще, мягче, серьезнее, благодаря этому похорошевший (Блоку вовсе не шел задорный тон и бесшабашный вид).  В обращении со мной почти не скрываемая общительность, почтительная нежность и покорность, а все фразы, все разговоры – такие серьезные, словом, от того Блока, который уже третий год писал стихи и которого от нас он до сих пор скрывал.

    Посещения возобновились сами собой… Блок говорил  о своих чтениях, о взглядах на искусство, о том новом, что зарождалось и в живописи, и в литературе. Мама с азартом спорила. Я сидела и молчала, и знала, что все им говорится для меня, что убеждает он меня, что вводит в этот открывшийся ему и любимый мир – меня».

    Но  внешне отношения Любови Дмитриевны к Блоку мало изменилось. Она по-прежнему была светски сдержана, слушать его  садилась на диване в дальнем конце гостиной. Правда, не будь Блок настроен в то время так возвышенно по отношению к своей возлюбленной, он наверняка увидел бы таящуюся под светскостью любовь. Но, как видно, даже самый умный человек, находящийся во власти возвышенных чувств, мало проницателен.

    Наступило лето 1901 года. Оно, по мнению обоих, стало  кульминацией их романа.

    Блок  создает одно из самых знаменитых своих стихотворений:

Предчувствую  Тебя. Года проходят мимо – 

Все в облике одном предчувствую Тебя.

Весь  горизонт в огне – и ясен нестерпимо,

И молча жду, - тоскуя и любя…

    Блок  приезжал в это лето в Боблово  по два раза в неделю. Самым значительным в это лето оказался для них  один из июльских дней. «Блок мне  начал говорить о том, что его  приглашают ехать в Сибирь, к тетке, он не знает, ехать ли ему, и просит меня сказать, что делать, как я скажу, так он и сделает. Это было уже много, я могла уже думать о серьезном желании его дать мне понять об его отношении ко мне. Я отвечала, что сама очень люблю путешествовать, люблю узнавать новые места, что ему хорошо поехать, но мне будет жаль, если он уедет, для себя я этого не хотела бы. Ну, значит, он и не поедет. И мы продолжали ходить и дружески разговаривать, чувствуя, что двумя фразами расстояние, разделявшее нас, стремительно сократилось, пали многие преграды».

    В это же лето Блок стал показывать Любови Дмитриевне свои стихи. Не сразу она  узнала в них себя, и впервые  «злая ревность» женщины к  искусству стала закрадываться  в ее душу. «Понемногу, - писала она, - я вошла в этот мир, где не то я, не то не я, но где все певуче, все недосказано, где эти прекрасные стихи так или иначе все же идут от меня. Я отдалась странной прелести наших отношений. Как будто и любовь, но в сущности одни литературные разговоры, стихи, уход от жизни в другую жизнь, в трепет идей, в запевающие образы. Часто, что было в разговорах, в словах, сказанных мне, я находила потом в стихах…»

    Влюбленность  Блока в Л.Д. Менделееву порождает  стихотворение за стихотворением, которые  складываются в «роман в стихах».

    Некоторые из этих стихотворений реально воссоздают все перипетии развития любви  героев:

Ей  было пятнадцать лет. Но по стуку

Сердца - невестой быть мне могла.

Когда я, смеясь, предложил ей руку,

Она засмеялась и ушла.

Это было давно. С тех пор проходили

Никому  не известные годы и сроки.

Мы  редко встречались и мало говорили,

Но  молчанья были глубоки.

И зимней ночью, верен сновиденью,

Я вышел из людных и ярких зал,

Где душные маски улыбались пенью,

Где я ее глазами жадно провожал.

И она вышла за мной, покорная,

Сама  не ведая, что будет через миг.

И видела лишь ночь городская, черная,

Как прошли и скрылись: невеста и жених.

И в день морозный, солнечный, красный -

Мы  встретились в храме - в глубокой тишине:

Мы  поняли, что годы молчанья были ясны,

И то, что свершилось,- свершилось в вышине.

    Почти каждая строфа стихотворения поддается  педантической расшифровке. За каждой строкой – воспоминание: «Помолчать рядом в «сказочном лесу» (церковном лесу возле Боблова, где часто гуляла собравшаяся у Менделеевых молодежь) несколько шагов – это было самое красноречивое в наших встречах», - писала в последствии Любовь Дмитриевна.

    И дата «зимней ночи» и «морозного дня» могут быть названы вполне точно: это 7 и 9 ноября 1902 года, вечер решительного объяснения после бала в Дворянском собрании, устроенного курсистками, и день свидания в Казанском соборе.