Античная философия Гераклита

I. Введение

       Гераклит (ок.540 – 475 г.г. до н.э.) происходил из малоазиатского греческого полиса Эфес и принадлежал к царскому роду Кодридов. Он жил в напряженный период истории греческих полисов, когда в острой борьбе между демосом и родовой (земельной) аристократией верх одержал демос. Эта борьба, характерная для всей классической Греции, не прекращалась полностью и в момент нависшей над малоазиатскими греческими полисами и всей Элладой угрозы персидского порабощения. Она продолжалась и в течение всей эпохи греко-персидских войн (500 – 449 г.г. до н.э.).

        Зрелый  период жизни и творчества  Гераклита падает на первый этап греко-персидских войн, на один из тех решающих моментов истории Древней Эллады, когда маленькие греческие полисы, отстаивая свою свободу и независимость, вели освободительную войну против Персидского царства.

        Учение  Гераклита, его диалектика в  особенности, в известной степени  было философским осмыслением  происходящих в ту пору исторических  событий и социальных сдвигов,  борьбы общественных групп, классов  и государств. Не говоря уже  о том, что в дошедших до  нас фрагментах его сочинения  много примеров из общественной  жизни и деятельности человека, одно из основных понятий его  диалектики – это «война»,  «вражда», «борьба».

         Гераклит занимает одно из  центральных мест в истории  древнегреческой диалектики. Его  учение, пережившее века и тысячелетия,  постоянно привлекало внимание  философов, ученных и писателей.

       Диалектика  Гераклита неразрывно связана  со свойственным ему мышлением  и находит выражение в его  языке, в его оригинальном стиле.  Без ознакомления со стилем  Гераклита невозможно правильное  понимание его учения.

II. Основная часть

1. Стиль Гераклита

От сочинения Гераклита  до наших дней дошло свыше ста  фрагментов. Многие из них насыщены антитезисами, противопоставлениями и  сопоставлениями. Иные из них носят характер изречений и афоризмов, художественных сравнений и образных уподоблений, отличаются замысловатыми оборотами речи. Бросается в глаза также необычайная краткость, смысловая плотность гераклитовской фразы и ее эмоциональная емкость. На стиль Гераклита обратили внимание еще в древности: за пристрастие к парадоксам, иносказаниям и загадкам он был прозван Темным. Впрочем, известностью пользовалась эпиграмма, в которой говорилось, что для посвященного в тайны стиля Гераклита темнота была бы яснее солнца.

Стиль Гераклита органически  связан с содержанием развиваемого им учения. Соединяя в одном предложении  противоположные образы и понятия, он стремился выразить разгаданную  им противоречивую сущность бытия и  всех вещей, вечную борьбу противоположностей и всегда обновляющуюся («самовозвращающуюся», противоборствующую себе) гармонию. Для  адекватного отображения всеобщего  логоса (закона), скрытого за вещами, он ищет и находит в языке одинаковые по звучанию и по корню, но противоположные по смыслу слова.

Гераклиту был неведом  язык точно очерченных понятий науки: даже самое отвлеченное понятие  «логос» часто передается им образно  и наглядно. Оно и понятно: не  только Гераклит, но даже те из греческих философов (Платон и Аристотель), которые достигли необычайных высот отвлеченного мышления, не оперировали чистыми абстракциями. У них абстрактно-мысленное в той или иной степени было связано с чувственно воспринимаемым. Художественные сравнения Гераклита, его образные уподобления и различного рода стилистические противопоставления – антитезы основываются преимущественно на чувственном восприятии предметов материального мира, на наблюдении явлений общественной жизни в частности.

Гераклитовские образы, выражая  особенное и всеобщее, чувственно достоверны («вещественны») и наглядны, предельно конкретны и пластичны. Чувственно воспринимаемым аналогом отвлеченного логоса, означающего разумно-логическую природу бытия и определяющего  порядок и «меру» всех процессов, является космический, материальный огонь. Поэтому материальный огонь Гераклита  «разумен», причастен к логосу, есть «разумное пламя». Логос же пронизывает  огонь, представляет собой огненный разум. Огонь-логос Гераклита выражает динамику и активность бытия и  вместе с тем постоянную основу и  неизменный порядок мира, его материальную и в то же время его идеальную (разумно-логическую) природу. Гераклит называет логос то одной единственной мудростью, которая управляя всем, устроила «все через все», то молнией, которая «всем управляет». Гераклитовская молния имеет сходство с мироправящим орудием мифологического Зевса, но не сводится к этому орудию, точно так же как логос Гераклита, имея сходство с Зевсом, не тождественен последнему. Об этом говорит сам мыслитель, когда он проводит частичную аналогию между логосом и Зевсом: «Единая мудрость не желает и желает называться именем Зевса». (Свободное обращение Гераклита с мифологическим материалом свидетельствует о преодолении им мифологии, хотя и не полном, не окончательном).

Столкнувшись с диалектикой (противоречивым единством) идеального и материального, Гераклит не проводит субстанциального  различия между  ними, не отрывает понятие, выражающее общее (всеобщее), от чувственно воспринимаемого, отвлеченно-рациональное – от живого созерцания, но и не отождествляет одно с другим. Так, образ реки символизирует все царство жизни, весь миропорядок: космос подобно реке есть нечто относительно постоянное, стабильное и неизменное, но в то же время и вечно изменчивое и подвижное. Динамика и статика мира даны Гераклитом одновременно и вместе, представлены через впечатляющий образ реки. Все существующее, «изменяясь, покоится (отдыхает)». Особенность гераклитовского образа мышления состоит в стремлении выразить все противоположности в их неразрывном единстве посредством многочисленных антитез.

Разумеется, антитеза не была изобретением Гераклита. Он лишь широко пользовался общепринятыми в  народном языке и в народном сознании противопоставлениями, как, например: жизнь – смерть, день – ночь, лето – зима, справедливость – несправедливость, мир – война, бог – человек, бессмертные – смертные и т.д. Вместе с тем, у философа имеются  антитезы, которые следует считать  его собственными: всеобщий логос  – собственное разумение, единое – все, скрытая (гармония) – явная (гармония), создал (космос) – всегда был, есть и будет (космос), огонь  – все (вещи), изменяясь – покоится и др.

Более того, у Гераклита  общепринятые антитезы сплошь и рядом  получают новое звучание, приобретают  новый (теоретический) смысл, нередко  парадоксальный. Так, употребляя антитезу «эта река – другая река», он утверждает, что в одну и ту же реку «входим и не входим». Используя такие обычные антитезы, как сходящиеся – расходящиеся, созвучное – разнозвучное, (путь) вверх – (путь) вниз и т.д., Гераклит относит их к одному и тому же предмету, тем самым высказывает идею о единстве противоположностей. То же самое можно сказать относительно использования им многочисленных образов (реки, лиры, лука, играющего ребенка и т.д.) Гераклитовские образы – это не просто образы, а образы-понятия, «смыслообразы» и философемы.

Предположение некоторых историков философии - Бруно Снелль и др.- о том, что за гераклитовскими образами не скрываются никакие отвлеченно философские построения, равносильно исключению эфесца из числа философов, что, разумеется, несправедливо. У Гераклита, безусловно, имеются отвлеченные термины (логос, единое, борьба и т.д.) и общетеоретические формулировки, хотя они, как было сказано, большей частью даны через наглядные образы и художественные сравнения, через различные антитезы, метафоры, аналогии и т.п. В сочетании художественного образа и отвлеченного понятия заключается специфика философствования Гераклита, как и многих других древнегреческих мыслителей классического периода.

Верно, что Гераклит, в  личности которого совмещались поэт и философ, оперировал по преимуществу конкретными образами, а не точными  и ясными категориями, но верно и то, что гераклитовские образы всеобщи по своему смысловому значению и назначению: насыщенные философским содержанием, они выполняют роль понятий и категорий, служат средством для отвлеченных построений. Стиль Гераклита свидетельствует о том, что эфесский мыслитель находился на пути анализа понятий и образования категорий, а не об отсутствии у него философского мышления.

2. Логос как единство (гармония) и борьба противоположностей

Греческий термин «логос», впервые  использованный Гераклитом в качестве одного из основных философских понятий  и ставший столь популярным во всей античной философии, имеет очень  много значений и непереводим  на другие языки. Древние греки, которым  была свойственна высокая степень  единства языка и мышления, обозначали «слово» и «мысль» одним и  тем же термином – «логос». Будучи в самом общем и условном смысле «словом», выражающим неотделимую от него мысль, и «мыслью» выраженной в неотделимом от нее слове, «логос» в зависимости от контекста речи у греков приобретал весьма различное значение. Неодинаковое содержание вкладывал в «логос» и Гераклит. Поэтому смысл этого термина приходится каждый раз устанавливать по контексту рассматриваемого фрагмента или по определенной совокупности фрагментов. Так, в одном из высказываний Гераклита логос означает единство всего: «Не мне, но логосу внемля, мудро согласиться, что все едино».

Единство означает здесь  тождество разнообразного, гармонию «расходящихся» противоположностей. Эта  идея, будучи одной из ведущих в  диалектике Гераклита, проводится им со всей присущей ему решительностью и  последовательностью. При этом мыслитель, нередко используя иносказания, образует необычные словосочетания и высказывает довольно парадоксальные суждения вроде «(мы) существуем и не существуем», «справедливость есть раздор» и т.п.

Гераклит резко нападает на своих предшественников за непонимание  ими единства (совпадения, тождества) противоположностей: Гесиода и Пифагора, Ксенофана и Гекатея «многознайство»  не научило уму. Гесиоду, награждаемому  эпитетом «учитель большинства», достается  за то, что тот     « не уразумел дня и ночи: а ведь они –  одно единое».

Мысль Гераклита сводится к следующему: то, что день и ночь, добро и зло и т.д. не одно и  то же, - это известно всякому. А вот то, что день и ночь, добро и зло, как и все противоположности, составляют одно целое, - это мало кто разумеет. Нетрудно, конечно, понять, что противоположности такого типа, как день – ночь, лето – зима, мир – война и т.п., следуют друг за другом, создавая определенную периодичность, цикличность и повторяемость. А вот то, что сама эта повторяемость и цикличность определяется единством, согласованностью, гармонией противоположностей, т.е. всеобщим логосом, - этого люди не понимают, «многознающие» в том числе.  «Они не понимают, как расходящееся с самим собой согласуется: (оно) противоборствующая (себе) гармония, подобная тому, что наблюдается у лука и лиры».

Общая идея приведенного отрывка, в котором использованы образы –  понятия («смыслообразы») лука и лиры, сводится к тому, что гармония есть внутреннее единство, «скрытая» согласованность, напряженное равновесие полярных противоположностей, равновесие, получающееся в результате «схождения» неослабевающего « расхождения» противоборствующих сил. В самом деле, лук есть орудие стрельбы, а лира -  инструмент, издающий звуки, лишь в том случае, если в них действуют противоположно направленные силы, т.е. если лук натянут, а струны лиры не расслаблены. Хотя лук неподвижен, но эта неподвижность образуется активным действием противоборствующих, противоположно направленных сил. Неподвижность лука, его гармония, «напряжена». То же самое можно сказать и о лире.

Образы лука и лиры у  Гераклита символизируют всеобщее состояние вещей и самого космоса. Гармония как единство полярных противоположностей, как и схождение и согласованность  в учении эфесского мыслителя  имеет универсальный характер. Судя по всему, философу доставляло удовольствие приводить все новые и новые  примеры полярных противоположностей, настаивать на универсальности их единства, их гармонии и согласованности. Вот  некоторые из его примеров: «Добро и зло – (одно и то же)»; «путь  вверх и вниз – один и тот  же»; «одно и то же в нас –  живое и мертвое». То же самое  он говорит относительно кривой и  прямой линии, целого и нецелого, общего и частного и т.д. У философа противоположности совпадают, т.е. тождественны. Эту мысль он поясняет на окружности, в любой точке которой «начало и конец совпадают».

Как же Гераклит понимал  это совпадение противоположностей, их тождество? Если бы противоположности совпадали абсолютно, то все было бы слитным и неразличимым единством; тогда невозможно было бы отличить одну вещь или одно явление от другой вещи или другого явления (день от ночи, теплое от холодного и т.д.). Говоря о совпадении (тождестве) противоположностей, Гераклит имеет в виду лишь то, что противоположности предполагают друг друга и немыслимы друг без друга. Так, нельзя ценить здоровье, не зная его противоположности, т.е. болезни: «Болезнь делает сладостным и благим здоровье, голод – насыщение, усталость – отдых». То же самое можно сказать о свойствах и качестве вещей: они могут быть раскрыты, познаны не иначе как через их противоположности.

В учении эфесского мыслителя  о единстве противоположностей обращает на себя внимание и то, что в отличие  от Пифагора и его последователей, у которых число полярных противоположностей ограничивалось десятью парами, Гераклит не считает нужным устанавливать  определенное количество противоположных  пар и находит тождество противоположностей не только между разными вещами, явлениями и состояниями (день – ночь, делимое – неделимое, живое – мертвое и т.д.), но и в одной и той же вещи. Так, морская вода, согласно Гераклиту, и чистейшая, и грязнейшая: рыбе она пригодна для питья и спасительна, человеку же непригодна, вредна и гибельна. Аналогичный смысл заключен и в другом примере: свиньям присуще «грязи радоваться». Раскрывая на таких примерах тождество (совпадение) противоположностей, Гераклит вместе с тем выявляет относительный характер этого тождества.

По мысли Гераклита, свойства вещей оказываются прямо противоположными друг другу в зависимости от того, с каким существом или с какой вещью эти свойства соотносятся. Иначе говоря, природа вещей и явлений, многообразие их свойств и качеств раскрываются не сами по себе, а во взаимосвязи и во взаимоотношении вещей и явлений. «Прекраснейшая из обезьян, - говорит Гераклит, - безобразна по сравнению с человеческим родом». «Мудрейший из людей – обезьяна перед богом и по мудрости, и по красоте, и во всем другом». Все относительно и все познается в сравнении. Лишь единый миропорядок (космос, единое мудрое, или «бог») чужд относительного; он вечен, не возникает и не исчезает.

Из идеи об относительном  тождестве противоположностей и  относительности свойств вещей  софисты сделали крайний вывод  об условном (субъективном) характере  противоположностей и человеческих суждений и оценок о них. Хотя Гераклит с его резкими формулировками («добро и зло – одно и то же», «день и ночь – одно и то же»  и т.п.) дал известный повод  для субъективизма софистов, тем  не менее у нас нет оснований  следовать Платону и Аристотелю и делать эфесца ответственным за релятивизм и нигилизм софитов. Если бы Гераклит считал все (за исключением космоса) субъективным и произвольным, то ему незачем было бы говорить, что прекраснейшая из обезьян уродлива по сравнению с человеком; ему не понадобилось бы противопоставлять поведение человека поведению свиней, птиц и осла; он не противопоставлял бы столь резко «немногих» лиц «большинству» людей, как это он делает, когда говорит об образе их жизни и мышления.

Гераклиту чужда идея о  невозможности достоверных суждений, объективного знания. На это можно  возразить, что человеческие представления  он характеризует как «детские забавы»; для него даже то, что знает и  познает наиболее знающий, наиболее опытный человек, не что иное, как  «мнение». Возникает вопрос: надо ли было столь нелестно отзываться о Ксенофане, иронизировать над его «многознайством», если приоритет в открытии того, что «все строится на мнении», принадлежит именно ему? Впечатление, будто Гераклит разделяет взгляд об условном (субъективном, произвольном) характере человеческих суждений и оценок, усиливается, когда читаем его следующий фрагмент: «Для бога все прекрасно, хорошо и справедливо, а люди же одно приняли за справедливое, а другое – за несправедливое».

Итак, на первый взгляд возникает  неустранимое противоречие между убеждением Гераклита в возможности объективного знания (иначе зачем понадобилось ему критиковать «собственное разумение» большинства людей, т.е. их субъективизм) и его «скептическими» высказываниями. Но это только на первый взгляд. На деле же непреодолимого противоречия в высказываниях  эфесца нет. Так, относя в приведенном выше фрагменте к разряду «мнений» и то, что знает самый знающий и самый испытанный человек, Гераклит тут же продолжает: «И тем не менее Дике настигнет лжецов и лжесвидетелей». Дике – это образ-понятие («смыслообраз»), с помощью которого Гераклит выражает свою идею о господствующем в мире порядке (правопорядке), о мировом правосудии и мировой справедливости, о всеобщей правде и всеобщей мере. Дике как всеобщей мере подчиняется все существующее, в том числе и Солнце.

По мысли Гераклита, и  степень достоверности суждений человека, и его правдивость и  справедливость определяются степенью его причастности к Дике как высшей норме и высшему критерию правды (истины и справедливости). Или, говоря в стиле Гераклита, хотя Дике (Правда) наиболее знающего человека и есть по сравнению с божественной (мировой) Дике всего лишь «мнение» (не в смысле ложного и произвольного, а в смысле относительно верного), тем не менее она настигнет и накажет «строителей» заведомо ложных мнений и заведомо ложных свидетельств. Иначе говоря, мнение мнению рознь.

Гераклит как бы утверждает, что тезис о господстве произвольного  мнения над всем стирает грань  между заведомой ложью и относительно верным суждением. В противоположность  Ксенофану он выдвигает тезис, согласно которому относительно верные суждения отличаются от ложных тем, что первые «строятся» на Дике (или – что то же самое – на логосе), а вторые – на произвольном мнении, на субъективном «разумении» или же на сознательном отходе от Дике (логоса), если речь идет о заведомо ложных суждениях. Поэтому из слов Гераклита в приведенном выше фрагменте о том, что у бога – одно, а у людей – другое, вовсе не следует вывод о субъективном, иллюзорном и произвольном характере человеческих представлений и оценок о прекрасном, справедливом и т.п.

У эфесца речь идет о том, что при всей относительности  прекрасных вещей и дел, а также  человеческих суждений о них, в мире объективно имеются определенные степени  красоты, истинности, справедливости и  т.д. как проявление господствующего в космосе Дике – логоса. Иначе говоря, все временное, преходящее («смертное») обладает относительной красотой, «правдой», гармонией и т.д. Но эта относительность объективна. Лишь вечному (космосу, «богу») присуща абсолютная красота, гармония и т.д.

Космос есть «прекраснейшая», абсолютная гармония. Однако эта абсолютная гармония не исключает, а, наоборот, предполагает противоположности. Гераклитовский «бог», или всеобщий миропорядок, представляет собой единство противоположностей, в котором периодически и в известных пределах берет верх то одна, то другая из противоположностей. «Бог» Гераклита есть тождество различного. Он един и постоянен. Но в мировых процессах он принимает различные формы. Или, говоря в стиле Гераклита, «бог» постоянен в своей изменчивости и изменчив в своем постоянстве. Сообразно этим формам «бог» получает различные названия («день», «ночь», «зима», «лето» и т.д.), которые обозначают разнообразные (противоположные) его состояния. Когда «холодное нагревается» и теплое начинает брать верх, наступает лето; когда же «теплое охлаждается» и холод начинает преобладать, лето сменяется зимой. То же самое можно сказать относительно дня и ночи, войны и мира – всех вообще противоположностей. В признании человеком тождества противоположностей и единства разнообразного вообще Гераклит видит признак мудрости.

Динамическое единство (тождество) противоположностей выражается, согласно Гераклиту, в том, что каждая вещь и каждое явление в процессе изменения  испытывают противоположные состояния, переходя в свою противоположность. Так, живое становится мертвым, бодрствующее – спящим, молодое – старым. Но можно сказать и обратное: мертвое было живым, спящее – бодрствующим, старое – молодым. Иначе говоря, смерть есть прожитая (пережитая, испытанная) жизнь, старость есть пережитая, испытанная молодость и т.д. Становится понятным следующее высказывание «темного» философа: «Одно и то же в нас: живое и мертвое, бодрствующее и спящее, молодое и старое, ибо это, изменившись, есть то, и обратно, то, изменившись, есть это».

Единство противоположностей, о котором идет речь у эфесского  мыслителя, есть гармония в двух ее формах: как относительное преобладание одной из сторон противоположности  над другой (например, преобладание теплого над холодным или, наоборот, холодного над теплым) и как напряженное равновесие «расходящихся» противоположностей, подобное тому, которое наблюдается у лука и лиры. И та и другая формы гармонии, обуславливая существование вещей, придают им определенность, устойчивость и прочность вещей. Дело в том, что гармония рано или поздно нарушается борьбой противоположностей. Чрезмерное преобладание одной из противоположностей над другой означает дисгармонию и приводит к исчезновению вещи.

По учению Гераклита, дисгармония, которой завершается существование  всего временного («смертного»), невозможна в отношении космоса, который  вечен. Точнее говоря, дисгармония «смертного», исчезновение единичного есть необходимое  условие гармонии целого (космоса), которое существует не иначе как  через постоянное обновление. Борьба, разрушая прежнюю гармонию, создает  новую. Борьба приводит к гибели одних вещей и к возникновению других. Возникновение нового означает появление новой гармонии, новой согласованности, а следовательно, и новой борьбы «расходящихся» противоположностей.  Борьба вечна. Вечна и смена вещей. Вечность борьбы обусловливает вечно обновляющуюся юность мира. И солнце, освещающее этот мир, «не только ежедневно новое, но вечно и непрерывно новое». Процесс постоянного и непрерывного обновления – состояние вечное, а сама вечность – юность, царство юности: «Вечность – играющий в шашки ребенок, его царство».

Образ играющего в шашки  ребенка исполнен у Гераклита  глубокого философского смысла. В  нем, можно сказать, воплощена идея о мире как единстве противоположных  состояний разумения и неразумения, гармонии и борьбы, «единого мудрого» строя вещей и многообразия явлений, логоса и огня, отвлеченного мыслимого (идеального логоса, «отрешенного» от всего) и чувственно воспринимаемого (материального континуума всех вещей).

В самом деле, в гераклитовской философии говорится не просто об игре ребенка, его невинной забаве, а об игре в шашки, т.е. «войну». Эта  игра предусматривает определенные правила и допускает разумные комбинации. Но так как сам ребенок  отчасти разумен, а отчасти неразумен, то очевидно, что такова его и  игра. Таково и вечное состояние  мира как царство невинного и  милого ребенка, играющего в «войну», но не различающего еще войны как  зла от мира как добра, не вполне ведающего различия между справедливым и несправедливым и т.д.

«Война», или «борьба», о  которой говорит Гераклит, - один из важнейших его образов-понятий. Он называет войну отцом и царем  всего сущего. Это определение войны сходно с гомеровским и народно-религиозным представлением о Зевсе как «отце богов и людей». Создается впечатление, что Гераклит использовал это представление для выражения своей идеи о «войне» (борьбе) как о всеуправляющем начале. Заменив Зевса войной, Гераклит в непререкаемо-жреческом тоне заявляет: «Война – отец всего, царь всего. Одних она явила богами, других – людьми; одних она сделала рабами, других – свободными».

«Война» - это и борьба противоположностей, и их единство (гармония). Чем больше противоположности  расходятся, тем более они сходятся для борьбы, и из этой борьбы возникает  «прекраснейшая гармония». Иначе говоря, борьба – это не только противопоставление, но и связь противоположностей. Как  нет музыкальной гармонии без  сочетания (единства) высоких и низких звуков, так нет и единого гармоничного целого (космоса) без различных частей, и, наоборот, нет частей вне (и без) единого космоса; нет созвучия без разнозвучия, и нет расходящегося без сходящегося.

Обычно «война» (борьба, распря), по мысли Гераклита, рассматривается  людьми как исключительно разрушительное и отрицательное начало, сводится к столкновению слепых и расходящихся сил. Но если это было бы так, то на свете  не существовало бы никакой гармонии и вместо единого и стройного  миропорядка (космоса), образованного  «из всего», был бы всеобщий беспорядок, мировой хаос. Словом, стройный миропорядок, «прекраснейший космос (был бы) подобен  беспорядочно рассыпанному сору».

Судя по всему, Гераклит выступал не только против представления «большинства»  людей о «войне», но также против пифагорейского понимания гармонии противоположностей. Дело в том, что  Пифагор (и его школа), открыв числовые (количественные) соотношения, лежащие  в основе музыкальных тонов и  гармонии, распространил эти отношения  на все вещи и явления, а также  на мир в целом, впервые названный  им космосом в силу господствующего  в нем порядка и гармонии. Пифагор  и его приверженцы, признав гармонию единством противоположностей, стали  изучать, говоря словами Гераклита, «многие вещи», но это «многознайство»  не сделало их «мудрыми», ибо они  не поняли логоса гармонии, ее смысла. Продолжая в духе Гераклита, можно  сказать, что Пифагор вслед за «большинством» людей признал одну из противоположностей (предел, единое, покоящееся, прямое, светлое и т.д.) за вечно положительное, а другую (беспредельное, многое, движущееся, кривое, темное и т.д.) – за извечно отрицательное. Между тем единое и многое, покоящееся и движущееся, прямое и кривое и т.д. составляют одно согласованное целое, где противоположности находятся в состоянии непрерывной борьбы между собой и постоянного перехода друг в друга. Пифагор и его последователи, признавая гармонию единством противоположностей, полагают, что гармония нацело исключает борьбу, преодолевает и отрицает ее. Тем самым у них гармония оказывается неизменной, неподверженной изменению и возобновлению. Они уверены в том, что не борьба, а ее отсутствие создает гармонию в музыке, здоровье в теле и высший порядок в мире. Говоря языком Гераклита, «космос» Пифагора – это такая гармония, такой строй вещей, где царствует лишь мир и согласие, где нет различий и расхождений. Однако там, где нет разногласного, нечему согласоваться; там, где нет различий, нет и единства. Космос – это не просто согласие (гармония), а согласие разногласного; мир есть гармония борющихся противоположностей. Подлинной гармонии внутренне присуща борьба, т.е. момент дисгармонии. Борьба – созидающее начало жизни и бытия. Даже олимпийские боги – порождения борьбы. Борьба – источник всего происходящего. «Расходящееся сходится, и из различных (тонов) образуется прекраснейшая гармония, и все возникает через борьбу». Не говоря уже о «большинстве» людей, этого не понял даже «мудрейший из эллинов» - Гомер, сказавший: «Да исчезнет вражда среди богов и людей». Гомер не понял, что с исчезновением вражды (борьбы) «все исчезнет».

Быть может, поэтому Гераклит предлагал исключить из программ состязаний исполнение его песен. В  отношении же исполнителей этих песен  он предлагал еще более строгие  наказания. Гераклит нападает и на поэта  Архилоха (надо полагать, за его солидарность с Гомером).

Борьба всеобща, всеобщ и  логос. Борьба – логос бытия, его  всеопределяющее начало. Непререкаемым  тоном Гераклит провозглашает: «Следует знать, что война всеобща, что  справедливость – борьба и что  все происходит через борьбу и  по необходимости». Возможно, тезис  Гераклита «справедливость есть борьба» направлен против Анаксимандра, который хотя и первый в греческой философии высказал в общей форме идею о борьбе как источнике всего происходящего, однако рассматривал борьбу как вторжение одной вещи в область другой вещи, как серию актов несправедливости, совершаемых вещами в отношении друг друга, как неизбежное «возмездие» за эту справедливость.

По Гераклиту же, борьба свойственна природе вещей, она  всеобщий закон их существования, мера всего. Она источник жизни, ее истина и справедливость. Человеческая жизнь  исполнена борьбы, постоянного беспокойства, вечной «нужды» и неудовлетворенности. Недаром Гераклит многозначительно говорит: «Людям не стало бы лучше, если бы сбылись все их желания». Очевидно, смысл изречения «темного» философа сводится к следующему: если бы исполнились  все желания людей и они  не испытывали никакой потребности, или «нужды», наступил бы конец всей человеческой деятельности, а это  означало бы смерть. Человеческое сердце исполнено неудовлетворенных желаний, страстей и стремлений, с которыми «трудно бороться». И если «всякое желание покупается ценою души», то это означает, что удовлетворение желаний происходит за счет угасания души. Угасание же души, ее желаний означает старость, а затем и смерть. Естественная смерть есть «пресыщение» жизнью, конец всем желаниям и страстям, стремлениям и борьбе, «пресыщение» ими. Человеческая жизнь – это единство противоположностей «нужды и пресыщения», или – что то же самое – «недостатка и избытка».

Обращает на себя внимание и характеристика Гераклитом огня как  вечно живого начала. Гераклитовский огонь – не обычный, эмпирически  наблюдаемый огонь, а первоначало  всего сущего, жизнеопределяющее  начало. Огонь Гераклита – источник жизни, ее горение и вместе с тем образ жизни, сама жизнь - сама активность и динамика. Жизнь есть горение, а следовательно, и угасание.

Современному человеку бывает весьма трудно понять своеобразие мышления Гераклита, у которого огонь – и первоначало всех вещей, и символ этого первоначала, наглядный образ жизни (одушевленности), и источник жизни, сама жизнь; образ активности и сама активность. Но такова специфика мышления древнегреческого философа, который не противопоставлял субъективное объективному, абстрактное конкретному.    К тому же Гераклит – гилозоист: он наделял признаком жизни первоначало всех вещей – огонь. Для него все вещи были одушевленными, хотя и в различной степени. Коренное различие между первоначалом всех вещей и самими вещами он видел в вечности первоначала и во временном характере вещей. Но Гераклит не был бы Гераклитом, если бы он, указав на это отличие, не признавал единства противоположностей вечного и временного, их взаимосвязи и взаимообусловленности.