Бунин Иван Алексеевич (1870—1953), прозаик, поэт, переводчик

Бунин Иван Алексеевич (1870—1953), прозаик, поэт, переводчик.  

Иван Алексеевич Бунин родился 22 октября 1870 года, в обедневшей дворянской семье. Детство его прошло на хуторе Бутырки Елецкого уезда Орловской губернии. Общение с крестьянами, со своим первым воспитателем, домашним учителем Н. Ромашковым, привившим мальчику любовь к изящной словесности, живописи и музыке, жизнь среди природы дали будущему писателю неисчерпаемый материал для творчества, определили тематику многих его произведений.

Особое место в жизни юного Бунина занимает глубокое чувство к Варваре Пащенко, дочери елецкого врача, с которой он познакомился летом 1889 года. Историю своей любви к этой женщине, сложную и мучительную, закончившуюся полным разрывом в 1894 году, писатель расскажет в повести «Лика», составившей заключительную часть его автобиографического романа «Жизнь Ар-сеньева». Поступив в 1881 г. в Елецкую гимназию, Бунин был вынужден в 1886 г. её оставить: не хватало денег, чтобы платить за обучение. Курс гимназии, а частью и университета проходил дома под руководством старшего брата, народовольца Юлия. Первый сборник стихотворений Бунин выпустил в 1891 г., а через пять лет напечатал перевод поэмы американского поэта-романтика Г. Лонгфелло «Песнь о Гайавате», который, вместе с более поздним стихотворным сборником «Листопад» (1901 г.), принёс ему в 1903 г. Пушкинскую премию Петербургской академии наук.

В 1909 г. Бунин получает вторую Пушкинскую премию и избирается почётным академиком. На исходе XIX в. он всё чаще выступает с рассказами, поначалу похожими на живописные зарисовки. Постепенно Бунин становится всё более заметен и как поэт, и как прозаик.

Широкое признание пришло к нему с выходом в свет повести «Деревня» (1910 г.), где показана современная писателю сельская жизнь. Разрушение патриархального быта и стародавних устоев изображено в произведении с редкой по тем временам жёсткостью. Конец повести, где свадьба описана как похороны, обретает символическое звучание. Вслед за «Деревней», на основе семейных преданий, была написана повесть «Суходол» (1911 г.). Здесь с величественной мрачностью изображено вырождение русского дворянства.

Сам писатель жил предчувствием надвигающейся катастрофы. Он ощущал неотвратимость нового исторического излома. Это чувство заметно в рассказах 10-х гг. «Иоанн Рыдалец» (1913 г.), «Грамматика любви», «Господин из Сан-Франциско» (оба 1915 г.), «Лёгкое дыхание» (1916 г.), «Сны Чанга» (1918 г.).

Революционные события Бунин встретил с крайним неприятием, запечатлев «кровавое безумие» в дневнике, позже изданном в эмиграции под названием «Окаянные дни» (1918 г., опубликован в 1925 г.).

В январе 1920 г., вместе с женой Верой Николаевной Муромцевой, писатель из Одессы отплыл в Константинополь. С этих пор Бунин жил во Франции, главным образом в Париже и Грассе. В эмиграции говорили о нём как о первом среди современных русских писателей.

Повесть «Митина любовь» (1925 г.), книги рассказов «Солнечный удар» (1927 г.) и «Божье древо» (1931 г.) современники воспринимали как живую классику. В 30-е гг. стали появляться коротенькие рассказы, где Бунин показал исключительное умение сжимать огромный материал в одну-две страницы, а то и в несколько строк.

В 1930 г. в Париже вышел роман с очевидной автобиографической «подкладкой» — «Жизнь Арсеньева». В 1933 г. Бунину была присуждена Нобелевская премия. Это — событие, за которым, по существу, стоял факт признания литературы эмиграции.

В годы Второй мировой войны Бунин жил в Грассе, жадно следил за военными событиями, бедствовал, прятал от гестапо в своём доме евреев, радовался победам советских войск. В это время он писал рассказы о любви (вошли в книгу «Тёмные аллеи», 1943 г.), которые сам считал лучшим из всего им созданного.

Послевоенное «потепление» писателя к советской власти было недолгим, но оно успело поссорить его с многими давними друзьями. Последние годы Бунин провёл в бедности, работая над книгой о своём литературном учителе А. П. Чехове.

Умер 8 ноября 1953 г. в Париже, похоронен на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Творческий путь

Творческий путь выдающегося русского прозаика и поэта конца XIX — первой половины XX века, признанного классика отечественной литературы и ее первого Нобелевского лауреата И.А.Бунина (1870—1953) отличается большой сложностью, разобраться в котором — задача непростая, ибо в судьбе и книгах писателя резко индивидуально преломились судьбы России и ее народа, нашли отражение острейшие конфликты и противоречия времени.

Литературную деятельность Бунин начал как поэт. В стихотворениях, написанных в отроческие годы, он подражал Пушкину, Лермонтову, а также кумиру тогдашней молодежи поэту Надсону. В 1891 году в Орле вышла его первая книга стихов, в 1895 году — первый сборник рассказов «На край света», а в 1901 году — снова стихотворный сборник «Листопад». Преобладающие мотивы поэзии Бунина 90-х годов — богатый мир родной природы и человеческих чувств. В пейзажных стихотворениях выражена жизненная философия автора. Мотив бренности человеческого существования, звучащий в ряде стихотворений, уравновешивается противоположным ему мотивом — утверждением вечности и нетленности природы. В стихотворении «Лесная дорога» поэт восклицает;

Пройдет моя весна, и этот день пройдет,

Но весело бродитъи знать, что все проходит,

Меж: тем как счастье жить вовеки не умрет.

Столь же четки, прозрачны и конкретны бунинские стихи о любви. Любовная лирика Бунина в количественном отношении невелика. Но она отличается особой чувственностью, яркими образами лирических героев И героинь, далеких от прекраснодушия и излишней восторженности, избегающих красивости, фразы, позы.

 Таковы  стихотворения «Я к ней вошел  в полночный час», «Песня» («Я  — простая девка на баштане»), «Мы встретились случайно на  углу», «Одиночество» и некоторые  другие.

Тем не менее в лирике Бунина, несмотря на внешнюю сдержанность, отражены многообразие и полнота человеческих чувств, всевозможные гаммы настроений. Тут и горечь разлуки и неразделенной любви, и переживания страдающего, одинокого человека.

Диапазон лирических стихотворений Бунина очень широк. Он обращается к русской истории («Святогор», «Михаил», «Архистратиг средневековый»), воссоздает природу и быт других стран, главным образом востока («Ор-музд», «Эсхил», «Иерихон», «Бегство в Египет», «Цейлон», «У берегов Малой Азии»). Эта лирика философична в своей основе.

 Вглядываясь  в человеческое прошлое, Бунин стремится отразить вечные законы бытия.

Бунин не оставлял своих поэтических опытов всю жизнь, но широкому кругу читателей он известен прежде всего как прозаик, хотя поэтическая «жилка» свойственна и его прозаическим произведениям, где много лиризма, . эмоциональности. .

Бунин воспринимал мир в неразложимом единстве контрастов, в диалектической сложности и противоречивости. Жизнь есть и счастье, и трагедия. Высшим проявлением этой жизни является для Бунина любовь. Но любовь у Бунина — страсть, и в этой страсти, как в вершинном проявлении жизненных сил, сгорает человек. В муке, утверждает писатель, есть блаженство, а счастье столь пронзительно, что сродни страданию. Поэтому любовь, как самая высокая жизненная ценность, по своей природе тоже катастрофична.

 Показательна  в этом плане бунинская новелла  «Легкое дыхание». Это исполненное  высокого лиризма повествование  о том, как расцветающая жизнь  юной героини — гимназистки  Оли Мещерской — была неожиданно  прервана жуткой и на первый  взгляд необъяснимой катастрофой. Но в этой неожиданности — смерти героини — была своя роковая закономерность. Чтобы обнажить и выявить философскую основу трагедии, понимание любви как величайшего счастья и одновременно величайшей трагедии, Бунин своеобразно выстраивает свое произведение. Начало рассказа несет в себе известие о трагической развязке сюжета: это описание креста на кладбище над свежей глиняной насыпью, из дуба, крепкого, тяжелого, гладкого, с вделанным выпуклым фарфоровым медальоном с фотографическим портретом гимназистки с радостными, поразительно живыми глазами. Затем начинается плавное ретроспективное повествование, полное ликующей радости жизни, которое автор замедляет, сдерживает эпическими подробностями; девочкой Оля Мещерская «ничем не выделялась в толпе коричневых гимназических платьиц... Затем она стала расцветать... не по дням а по часам. ...Никто не танцевал так на балах, как Оля Мещерская, никто не бегал так на коньках, как она, ни за кем на балах не ухаживали столько, сколько за ней.

...Последнюю свою зиму Оля Мещерская совсем сошла с ума от веселья, как говорили в гимназии». И вот однажды, на большой перемене, когда она вихрем носилась по школьному залу от восторженно гонявшихся за ней первоклассниц, ее неожиданно позвали к начальнице гимназии. Начальница выговаривает ей за то, что у нее не гимназическая, а женская прическа, что она носит дорогие туфли и гребни. Начальница раздраженно и резко разговаривает с Олей. И тут начинается резкий фабульный перелом. В ответ Оля Мещерская произносит знаменательные слова признания, называя и своего соблазнителя, брата начальницы Алексея Михайловича Малютина.

В этот момент высшего читательского интереса сюжетная линия резко обрывается. И не заполняя ничем паузу, автор сражает нас новой ошеломляющей неожиданностью, внешне никак не связанной с первой, — словами о том, что Олю застрелил казачий офицер. Все то, что привело к убийству, что должно, казалось бы, составлять сюжет рассказа, излагается в одном абзаце, без подробностей и без всякой эмоциональной окраски — языком судебного протокола: «...Офицер, заявил судебному следователю, что Мещерская завлекла его, была с ним близка, поклялась быть его женой, а на вокзале, в день убийства, провожая его в Новочеркасск, вдруг сказала ему, что она и не думала никогда любить его...» Автор не дает никакой психологической мотивировки этой истории. Больше того, в тот момент, когда внимание читателя устремляется по этому главному сюжетному руслу (связь Оли с офицером и ее убийство), автор обрывает его и лишает ожидаемого ретроспективного изложения.

 Так  судорожно, с резкими поворотами  излагается фабула, в которой  многое остается непроясненным. С какой целью Бунин намеренно  не соблюдает временную последовательность  событий и, главное, нарушает между  ними причинно следственную связь? Чтобы подчеркнуть главную философскую мысль: Оля Мещерская погибла не потому, что жизнь столкнула ее сначала со старым ловеласом, а потом с грубым офицером. Потому и не дано сюжетного развития этих двух любовных встреч, что причины могли получить очень уж конкретное, житейское объяснение и увести читателя от главной причины.

 Трагичность  судьбы Оли Мещерской в ней  самой, в, ее очаровании, в ее органической  слитности с жизнью, в полной  подчиненности ее стихийным порывам  — благостным и катастрофическим одновременно. Оля была устремлена к.жизни с такой неистовой страстностью, что любое столкновение с нею должно было привести к катастрофе. Перенапряженное ожидание предельной полноты жизни, любви как вихря, как самоотдачи, как «легкого дыхания» привело к катастрофе. Оля сгорела, как ночная бабочка, неистово устремившаяся к испепеляющему огню любви. Не каждому дано такое чувство. Лишь тем, у кого есть легкое дыхание — неистовое ожидание жизни, счастья. «Теперь это легкое дыхание, — заключает свое повествование Бунин, — снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре».

 В начале XX века в ряде произведений  русской литературы обозначилась  другая крайность: нецеломудренное  изображение любовных отношений, смакование натуралистических подробностей. Своеобразие Бунина в том, что духовное и физическое у него слиты в неразрывном единстве. Плотская любовь в сборнике «Темные аллеи» одухотворена большим человеческим чувством. Герои «Темных аллей» без боязни и оглядки бросаются в ураган страсти. В этот краткий миг им дано постичь жизнь во всей ее полноте, после чего иные сгорают без остатка («Галя Ганская», «Пароход «Саратов», «Генрих»), другие влачат обыденное существование, вспоминая как самое дорогое в жизни, посетившую их однажды большую любовь («Руся», «Холодная осень»). Любовь в понимании Бунина требует от человека максимального напряжения духовных и физических сил. Потому она не может быть длительной; нередко в этой любви, как уже сказано, один из героев погибает.

 Вот  рассказ «Генрих». Писатель Глебов встретил замечательную по уму и красоте, тонкую и обаятельную женщину — переводчицу Генрих, но вскоре, после того как они испытали величайшее счастье взаимной любви, она была неожиданно и нелепо убита из ревности другим писателем — австрийцем. Герой другого рассказа — «Натали» — полюбил очаровательную девушку, и когда она, после целого ряда перипетий, стала его фактической женой, и он, казалось бы, достиг желанного счастья, ее настигла внезапная смерть от родов. В рассказе «В Париже» двое одиноких русских -^ женщина, работавшая в ресторане, и бывший полковник, — встретившись случайно, нашли друг в друге счастье, но вскоре после их сближения полковник внезапно умирает в вагоне метро. И все же, несмотря на трагический исход, любовь воспринимается автором как величайшее счастье жизни, несравнимое ни с какими другими земными радостями. Эпиграфом к таким произведениям можно взять слова Натали из одноименного рассказа: «Разве бывает несчастная любовь, разве самая скорбная музыка не дает счастья?».

В рассказе «Холодная осень» женщина, повествующая о своей жизни, потеряла в начале первой мировой войны горячо любимого человека. Вспоминая много лет спустя последнюю встречу с ним, она приходит к выводу: «И это все, что было в моей жизни, — остальное ненужный сон».

 С наибольшим  мастерством Бунин изображает  первую любовь, зарождение любовной  страсти. Особенно это касается  юных героинь. В сходных ситуациях  он раскрывает совершенно различные, неповторимые женские характеры. Таковы Муза, Руся, Натали, Галя Ганская, Таня и другие героини из одноименных рассказов. Тридцать восемь новелл сборника представляют великолепное разнообразие незабываемых женских образов. Рядом с этим соцветием мужские характеры менее разработаны, подчас лишь намечены и, как правило, статичны. Они характеризуются, скорее, косвенно, отраженно, в связи с физическим и психическим обликом женщины, которую они любят. Даже тогда, когда в рассказе действует только «он», например, влюбленный офицер из рассказа «Пароход "Саратов"», застреливший вздорную красивую бабенку, все равно в памяти читателя остается «она» — «длинная, волнистая» и ее «голое колено в разрезе капота».

Внешняя событийная канва рассказа «Чистый понедельник» не отличается большой сложностью и вполне вписывается в тематику цикла «Темные аллеи». Действие происходит в 1913 году. Молодые люди, он и она (Бунин нигде не называет имен), познакомились однажды на лекции в литературно-художественном кружке и полюбили друг друга. Он распахнут в своем чувстве, она сдерживает влечение к нему. Их близость все-таки происходит, но, проведя всего лишь одну ночь вместе, влюбленные навсегда расстаются, ибо героиня в Чистый понедельник, то есть в первый день предпасхального поста 1913 года, принимает окончательное решение уйти в монастырь, расставшись со своим прошлым.

 Одно  из самых замечательных произведений  Бунина 20-х годов XX века — повесть  «Митина любовь» переносит нас  не только в предреволюционную, но и в предвоенную Россию. Снова обращаясь к теме любви, писатель создает произведение, пронизанное глубоким трагизмом. Студент Митя, учащийся в Москве, со всей силой первого чувства полюбил Катю, студийку одной из столичных театральных школ, горячо увлеченную своим искусством. На лето Митя уезжает в имение матери и ждет писем от Кати, без которой не может жить и которую ревнует к директору театральной школы. Мучимый ревностью и подозрениями, тоскующий Митя сходится при активном содействии старосты с крестьянкой Аленкой и в конце повести, потрясенный тем разочарованием, которое ему принесло первое сближение с женщиной, а главное, письмом Кати, подтверждающим ее измену, стреляется. «Митина любовь» — это новый этап творчества писателя, знаменующий глубокое и тонкое проникновение в мир интимных, преимущественно любовных переживаний героев.

 В образе героинь бунинской прозы, в их духовных исканиях сосредоточены поиски ответа самого Бунина на вопрос о путях духовного спасения и развития человека. Бунин показывает нам всю правду, как все и происходит, а не придумывает некие романтические истории с благополучным концом.

Наиболее известные произведения Бунина:

Легкое дыхание.

  На кладбище, над свежей глиняной насыпью  стоит новый крест из дуба, крепкий, тяжелый, гладкий.

   Апрель, дни серые; памятники кладбища,просторного  уездного, ещё далеко видны сквозь голые деревья, и холодный ветер звенит фарфоровым венком у подножия креста.

   В  самый же крест вделан довольно  большой, выпуклый фарфоровый медальон, а в медальоне фотографический  портрет гимназистки с радостными, поразительно живыми глазами.

   Это  Оля Мещерская.

   Девочкой  она ничем не выделялась в  толпе коричневых гимназических  платьиц: что можно было сказать  о ней, кроме того, что она из  числа хорошеньких, богатых и  счастливых девочек, что она способна, но шаловлива и очень беспечна  к тем наставлениям, которые её делает классная дама? Затем она стала расцветать, развиваться не по дням, а по часам. В четырнадцать лет у неё, при тонкой талии и стройных ножках, уже хорошо обрисовывались груди и все те формы, очарование которых ещё никогда не выразило человеческое слово; в пятнадцать она слыла уже красавицей. Как тщательно причесывались некоторые её подруги, как чистоплотны были, как следили за своими сдержанными движениями! А она ничего не боялась - ни чернильных пятен на пальцах, ни раскрасневшегося лица, ни растрёпанных волос, ни заголившегося при падении на бегу колена. Без всяких её забот и усилий и как-то незаметно пришло к ней всё то, что так отличало её в последние два года из всей гимназии, - изящество, нарядность, ловкость, ясный блеск глаз. Никто не танцевал так на балах, как Оля Мещерская, никто не бегал так на коньках, как она, ни за кем на балах не ухаживали столько, сколько за ней, и почему-то никого не любили младшие классы, как её. Незаметно стала она девушкой, и незаметно упрочилась ей гимназическая слава, и уже пошли толки, что она ветрена, не может жить без поклонников, что в неё безумно влюблен гимназист Шеншин, что будто бы она его любит, но так изменчива в обра­щении с ним, что он покушался на самоубийство...

   Последнюю  свою зиму Оля Мещерская совсем сошла с ума от веселья, как говорили и в гимназии. Зима была снежная, солнечная, морозная, рано опускалось солнце за высокий ельник снежного гимназического сада, неизменно погожее, лучистое, обещающее и на завтра мороз и солнце, гулянье на Соборной улице, каток в городском саду, розовый вечер, музыку и эту во все стороны скользящую на катке толпу, в которой Оля Мещерская казалась самой беззаботной, самой счастливой. И вот, однажды, на большой перемене, когда она вихрем носилась по сборному залу от гонявшихся за ней и блаженно визжавших первоклассниц, её неожиданно позвали к начальнице. Она с разбегу остановилась, сделала только один глубокий вздох, быстрым и уже привычным женским движением оправила волосы, дёрнула уголки передника к плечам и, сияя глазами, побежала наверх. Начальница, моложавая, но седая, спокойно сидела с вязаньем в руках за письменным столом, под царским портретом.

   - Здравствуйте, mademoiselle Мещерская, - сказала она по-французски, не поднимая глаз от вязанья. - Я, к сожалению, уже не первый раз принуждена призывать вас сюда, чтобы говорить с вами относительно вашего поведения.

   - Я  слушаю, madame, - ответила Мещерская, подходя  к столу, глядя на неё ясно  и живо, но без всякого выражения  на лице, и присела так легко и грациозно, как только она одна умела.

   - Слушать  вы меня будете плохо, я, к сожалению, убедилась в этом, - сказала начальница  и, потянув нитку и завертев  на лакированном полу клубок, на который с любопытством  посмотрела Мещерская, подняла глаза.

   - Я  не буду повторяться, не буду  говорить пространно, - сказала она.

   Мещерской  очень нравился этот необыкновенно  чистый и большой кабинет, так  хорошо дышавший в морозные  дни теплом блестящей голландки  и свежестью ландышей на письменном  столе. Она посмотрела на молодого царя, во весь рост написанного среди какой-то блистательной залы, на ровный пробор в молочных, аккуратно гофрированных волосах начальницы и выжидательно молчала.

   - Вы  уже не девочка, - многозначительно  значительно сказала начальница, втайне начиная раздражаться.

   - Да, madame, - просто, почта весело ответила  Мещерская. - Но и не женщина, - еще многозначительнее сказала  начальница, и её 

   матовое  лицо слегка заалело. - Прежде  всего, - что это за прическа? Это  женская прическа!

   - Я  не виновата, madame, что у меня  хорошие волосы, - ответила Мещерская  и чуть тронула обеими руками  свою красиво убранную голову.

   - Ах, вот как, вы не виноваты! - сказала  начальница. - Вы не виноваты в  прическе, не виноваты в этих  дорогих гребнях, не виноваты, что разоряете своих родителей на туфельки в двадцать рублей! Но, повторяю вам, вы совершенно упускаете из виду, что вы пока только гимназистка...

   И  тут Мещерская, не теряя простоты  и спокойствия, вдруг вежливо  перебила ее:

   - Простите, madame, вы ошибаетесь: я женщина. И виноват в этом - знаете кто? Друг и сосед папы, а ваш брат Алексей Михайлович Малютин. Это случилось прошлым летом в деревне...

   А  через месяц после этого разговора  казачий офицер, некрасивый и  плебейского вида, не имевший ровно ничего общего с тем кругом, к которому принадлежала Оля Мещерская, застрелил её на платформе вокзала, среди большой толпы народа, только что прибывшей с поездом. И невероятное, ошеломившее начальницу признание Оли Мещерской совершенно подтвердилось: офицер заявил судебному следователю, что Мещерская завлекла его, была с ним близка, поклялась быть его женой, а на вокзале, в день убийства, провожая его в Новочеркасск, вдруг сказала ему, что она и не думала никогда любить его, что все эти разговоры о браке - одно её издевательство над ним, и дала ему прочесть ту страничку дневника, где говорилось о Малютине.

   - Я  пробежал эти строки и тут  же, на платформе, где она гуляла, поджидая, пока я кончу читать, выстрелил в неё, - сказал офицер. - Дневник этот вот он, взгляните, что было написано в нем десятого июля прошлого года.

   В  дневнике было написано следующее: "Сейчас второй час ночи. Я  крепко заснула, но тотчас же  проснулась... Нынче я стала женщиной! Папа, мама и Толя, все уехали  в город, я осталась одна. Я была так счастлива, что одна! Я утром была в саду, в поле, была в лесу, мне казалось, что я одна во всём мире, и я думала так хорошо, как никогда в жизни. Я и обедала одна, потом целый час играла, под музыку у меня было такое чувство, что я буду жить без конца и буду так счастлива, как никто. Потом заснула у папы в кабинете, а в четыре часа меня разбудила Катя, сказала, что приехал Алексей Михайлович. Я ему очень обрадовалась, мне было так приятно принять его и занимать. Он приехал на паре своих вяток, очень красивых, и они всё время стояли у крыльца, он остался, потому что был дождь, ему хотелось, чтобы к вечеру просохло. Он жалел, что не застал папу, был очень оживлён и держал себя со мной кавалером, много шутил, что он давно влюблён в меня. Когда мы гуляли перед чаем по салу, была опять прелестная погода, солнце блестело через весь мокрый сад, хотя стало совсем холодно, и он вёл меня под руку и говорил, что он Фауст с Маргаритой. Ему пятьдесят шесть лет, но он ещё очень красив и всегда хорошо одет - мне не понравилось только, что он приехал в крылатке, - пахнет английским одеколоном, и глаза совсем мо­лодые, чёрные, а борода изящно разделена на две длинные части и совершенно серебряная. За чаем мы сидели на стеклянной веранде, я почувствовала себя как будто нездоровой и прилегла на тахту, а он курил, потом пересел ко мне, стал опять говорить какие-то любезности, потом рассматривать и целовать мою руку. Я закрыла лицо шёлковым платком, и он несколько раз поцеловал меня в губы через платок... Я не понимаю, как это могло случиться, я сошла с ума. Я никогда не думала, что я такая! Теперь мне один выход... Я чувствую к нему такое отвращение, что не могу пережить этого!..."

   Город  за эти апрельские дни стал  чист, сух, камни его побелели, и  по ним легко и приятно идти. Каждое воскресенье, после обедни, по Соборной улице, ведущей к выезду из города, направляется маленькая женщина в трауре, в чёрных лайковых перчатках, с зонтиком из чёрного дерева. Она переходит по шоссе грязную площадь, где много закопчённых кузниц и свежо дует полевой воздух; дальше, между мужским монастырем и острогом, белеет облачный склон неба и сереет весеннее поле, а потом, когда проберешься среди луж под стеной монастыря и повернёшь налево, увидишь как бы большой низкий сад, обнесённый белой оградой, над воротами которой написано Успение божией матери. Маленькая женщина мелко крестится и привычно идет по главной аллее. Дойдя до скамьи против дубового креста, она сидит на ветру и на весеннем холоде час, два, пока совсем не зазябнут её ноги в лёгких ботинках и рука в узкой лайке. Слушая весенних птиц, сладко поющих и в холод, слушая звон ветра в фарфоровом венке, она думает иногда, что отдала бы полжизни, лишь бы не было перед её глазами этого мёртвого венка. Этот венок, этот бугор, дубовый крест! Возможно ли, что под ним та, чьи глаза так бессмертно сияют из этого выпуклого фарфорового медальона на кресте, и как совместить с этим чистым взглядом то ужасное, что соединено теперь с именем Оли Мещерской? Но в глубине души маленькая женщина счастлива, как все преданные какой-нибудь страстной мечте люди.

   Женщина  эта - классная дама Оли Мещерской, немолодая девушка, давно живущая  какой-нибудь выдумкой, заменяющей  ей действительную жизнь. Сперва  такой выдумкой был её брат, бедный и ничем не замечательный прапорщик, - она соединила всю свою душу с ним, с его будущностью, которая почему-то представлялась ей блестящей. Когда его убили под Мукденом, она убеждала себя, что она - идейная труженица. Смерть Оли Мещерской пленила её новой мечтой. Теперь Оля Мещерская - предмет её неотступных дум и чувств. Она ходит на её могилу каждый праздник, по часам не спускает глаз с дубового креста, вспоминает бледное личико Оли Мещерской в гробу, среди цветов - и то, что однажды подслушала: однажды, на большой перемене, гуляя по гимназическому залу, Оля Мещерская быстро, быстро говорила своей любимой подруге, полной, высокой Субботиной:

   - Я  в одной папиной книге, - у него  много старинных смешных книг, - прочла, какая красота должна  быть у женщины... Там, понимаешь, столько насказано, что всего не упомнишь: ну, конечно, чёрные, кипящие смолой глаза, - ей-богу, так и написано: кипящие смолой! - чёрные, как ночь, ресницы, нежно играющий румянец, тонкий стан, длиннее обыкновенного руки, - понимаешь, длиннее обыкновенного! - маленькая ножка, в меру большая грудь, правильно округленная икра, колена цвета раковины, по­катые плечи, - я многое почти наизусть выучила, так всё это верно! - но главное, знаешь ли что? - Лёгкое дыхание! А ведь оно у меня есть, - ты послушай, как я вздыхаю, - ведь правда, есть?

   Теперь  это лёгкое дыхание снова рассеялось  в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре.

   1916

ВЕЧЕР

 О счастье  мы всегда лишь вспоминаем.

 А счастье  всюду. Может быть, оно -

 Вот  этот сад осенний за сараем

 И чистый  воздух, льющийся в окно.

 В бездонном  небе легким белым краем

 Встает, сияет облако. Давно

 Слежу  за ним... Мы мало видим, знаем,

 А счастье  только знающим дано.

 Окно  открыто. Пискнула и села

 На подоконник  птичка. И от книг

 Усталый  взгляд я отвожу на миг.

 День  вечереет, небо опустело.

 Гул  молотилки слышен на гумне...

 Я вижу, слышу, счастлив. Все во мне.

Сны Чанга

Не все ли равно, про кого говорить? Заслуживает того каждый из живших на земле.

Некогда Чанг узнал мир и капитана, своего хозяина, с которым соединилось его земное существование. И прошло с тех пор целых шесть лет, протекло, как песок в корабельных песочных часах.

Вот опять была ночь - сон или действительность? - и опять наступает утро - действительность или сон? Чанг стар, Чанг пьяница - он все дремлет.

На дворе, в городе Одессе, зима. Погода злая, мрачная, много хуже даже той, китайской, когда Чанг с капитаном встретили друг друга. Несет острым мелким снегом, снег косо летит по ледяному, скользкому асфальту пустого приморского бульвара и больно сечет в лицо каждому еврею, что, засунувши руки в карманы и сгорбившись, неумело бежит направо или налево. За гаванью, тоже опустевшей, за туманным от снега заливом слабо видны голые степные берега. Мол весь дымится густым серым дымом: море с утра до вечера переваливается через мол пенистыми чревами. Ветер звонко свищет в телефонных проволоках...

В такие дни жизнь в городе начинается не рано. Не рано просыпаются и Чанг с капитаном. Шесть лет - много это или мало? За шесть лет Чанг с капитаном стали стариками, хотя капитану еще и сорока нет, и судьба их грубо переменилась. По морям они уже не плавают - живут "на берегу", как говорят моряки, и не там, где жили когда-то, а в узкой и довольно мрачной улице, на чердаке пятиэтажного дома, пахнущего каменным углем, населенного евреями, из тех, что в семью приходят только к вечеру и ужинают в шляпах на затылок. Потолок у Чанга с капитаном низкий, комната большая и холодная. В ней всегда кроме того сумрачно: два окна, пробитые в наклонной стене-крыше, невелики и круглы, напоминают корабельные. Между окнами стоит что-то вроде комода, а у стены налево старая железная кровать; вот и все убранство этого скучного жилища, если не считать камина, из которого всегда дует свежим ветром.

Чанг спит в уголке за камином. Капитан ни кровати. Какова эта чуть не до полу продавленная кровать и каков матрац на ней, легко представит себе всякий, живавший на чердаках, а нечистая подушка так жидка, что капитану приходится подкладывать под нее свою тужурку. Однако и на этой кровати спит капитан очень спокойно, лежит, - на спине, с закрытыми глазами и серым лицом, - неподвижно, как мертвый. Что за чудесная кровать была у него прежде! Ладная, высокая, с ящиками, с постелью глубокой и уютной, с тонкими и скользкими простынями и холодящими белоснежными подушками! Но и тогда, даже в качку, не спал капитан так крепко, как теперь: за день он сильно устает, да и о чем ему теперь тревожиться, что он может проспать и чем может обрадовать его новый день? Было когда-то две правды на свете, постоянно сменявших друг друга: первая та, что жизнь несказанно прекрасна, а другая - что жизнь мыслима лишь для сумасшедших. Теперь капитан утверждает, что есть, была и во веки веков будет только одна правда, последняя, правда еврея Иова, правда мудреца из неведомого племени, Экклезиаста. Часто говорит теперь капитан, сидя в пивной: "Помни, человек, с юности твоей те тяжелые дни и годы, о коих ты будешь говорить: нет мне удовольствия в них!" - Все же дни и ночи попрежнему существуют, и вот опять была ночь и опять наступает утро. И капитан с Чангом просыпаются.