Экзистенциализм как философское направление. История и основная суть

  
2 ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ КАК ФИЛОСОФСКОЕ  НАПРАВЛЕНИЕ. ИСТОРИЯ И ОСНОВНАЯ СУТЬ 
 
"Экзистенциализм (от лат. existentia - существование) - философское течение ХХ века, выдвигающее на передний план абсолютную уникальность человеческого бытия, не допускающую выражения на языке понятий"  
Истоки экзистенциализма содержатся в учении датского мыслителя ХIХ в. Серена Кьеркегора, который ввел понятие экзистенции как осознания внутреннего бытия человека в мире. Поскольку предметное внешнее бытие выражает собой "неподлинное существование", обретение экзистенции предполагает решающий "экзистенциальный выбор", посредством которого человек переходит от созерцательно-чувственного бытия, детерминированного внешними факторами среды, к единственному и неповторимому "самому себе". 
Кьеркегор выделил три стадии восхождения личности к подлинному существованию: эстетическую, которой правит ориентация на удовольствие; этическую - ориентация на долг; религиозную - ориентация на высшее страдание, отождествляющее человека со Спасителем. 
Классиками экзистенциальной философии ХХ столетия принято считать немецких философов М. Хайдеггера и К. Ясперса, французских писателей Ж.П. Сартра, А.Камю, Г. Марселя. Экзистенциальные мотивы присутствуют в творчестве русского писателя Ф.М. Достоевского и философа Н.А. Бердяева [8, с. 251]. 
В ХХ в. экзистенциализм взрос на почве пессимистического взгляда на технический, научный и нравственный прогресс, обернувшийся кошмаром мировых войн и тоталитарных режимов. Война с фашизмом стала эпохой расцвета экзистенциализма. В своей основе экзистенциализм - это нонконформизм, призывающий личность делать выбор в сторону истинных человеческих ценностей. 
Принято делить экзистенциализм на религиозный и атеистический. Представители первого и более раннего направления экзистенциализма Мартин Хайдеггер, Карл Ясперс, Габриель Марсель. Представители второго, расцветшего во время второй мировой войны - Жан-Поль Сартр и Альбер Камю. 
Иначе говоря, основная проблема экзистенциализма - проблема духовного кризиса, в котором оказывается человек, и того выбора, который он делает, чтобы выйти из этого кризиса. Признаками кризиса могут быть такие понятия, как страх, "экзистенциальная тревога", тошнота, скука. "Человеку открывается вдруг зияющая бездна бытия, которая раньше была ему неведома, когда он жил спокойно, прозябая в сутолоке повседневных дел. Теперь покоя нет, остался только риск решения, которое не гарантирует успеха". Это и есть "подлинное существование", спокойно-трагическое в мире религиозного экзистенциализма и безнадежно-трагическое в мире атеистического экзистенциализма. 

 2.Французский  экзистенциализм как гуманистическое философское учение 

 К 1941 году центр  экзистенциалистского движения переместился во Францию. Именно здесь, в оккупированной стране, поставленной на грань национальной катастрофы, впервые возникла реальная ситуация, которая на время оправдала  экзистенциалистское восприятие истории  и сделала его понятным и близким  для тысяч не искушенных в философии  людей.

 То, что в  работах Ясперса было философией, стало теперь непритязательной, будничной  достоверностью, абстрактно - всеобщей истиной радиосводок и газетных сообщений. Тоталитарный «новый порядок» был налицо: фашисты оккупировали всю континентальную Европу. Каждый день приходили известия о новых  сенсационных успехах гитлеровской армии: русские отступали; перспектива  открытия второго фронта оставалась сомнительной. Рядовой француз, если он мыслил в соответствии с всеобщими  требованиями рассудка (то есть исходил  из доступной для него информации о событиях и делал выводы, не нарушая элементарные требования логики), легко приходил к мысли о конце  национальной истории, о фатальности  и долговечности нацистского  господства.

 Разумеется, и в этот период во Франции находились люди, верящие в крутой перелом  в ходе войны и в последующее  поражение фашистской Германии. Но если считаться с фактами, исходить из того, о чем свидетельствует  неумолимая статистика побед и поражений 1940-1942 годов, то необходимо признать, что  сопротивление нацизму, какие бы благородные мотивы не лежали в его  основе, есть осужденный историей субъективизм, опасная и бессмысленная авантюра. За каждого убитого нациста придется расплачиваться сотнями ни в чем  не повинных людей, которых уничтожат  карательные отряды. Здравый рассудок говорил: будьте рассудительны и  подчинитесь горькой исторической судьбе.

 Сотни честных  французских интеллигентов приходили  к тем же самым представлениям об исторической перспективе, хотя и  отказывались от капитулянтского личного  выбора. По Франции прокатывается  волна рационально мотивированных («политических») самоубийств. Беспощадная  достоверность рассудка прямым путем  ведет личность либо к сотрудничеству с «новыми хозяевами истории», либо к самоубийству. 

 Но наряду с этой достоверностью для тысяч  французов существовала еще и  другая. Она вспыхивала в сознании при первом же взгляде на тупые и самодовольные лица носителей «нового порядка». Настроение гнева и протеста разом овладевало всем существом, и, прежде чем срабатывала рефлексия, прежде чем удавалось скалькулировать выгоды и невыгоды возможного поступка, эти чувства превращались в мотив активного действия. Нельзя разобраться в природе французского Сопротивления как движения действительно народного и массового, если сбросить со счетов миллионы таких импульсивных действий, совершенных людьми, вовсе не определявшими себя к историческому подвижничеству. В условиях оккупированной Франции доверие к своему безрассудному настроению сплошь и рядом приводило личность на путь антифашистского протеста. 

 Основная  экзистенциалистская установка  сложилась во французской культуре тех лет самостоятельно и стихийно: сплошь и рядом она формулировалась  людьми, далекими от философии и  совершенно незнакомыми с работами Кьеркегора, Ортеги-и-Гассета, Ясперса и Хайдеггера. Исключительно интересно в этом отношении творчество Антуана Сент-Экзюпери и особенно его новелла «Военный Летчик», написанная в 1941 году. 

 Своеобразие концепции человека, предложенной французскими экзистенциалистами, состоит в том, что «действие без надежды  на успех» принимается в ней в  качестве изначального постулата. Ситуация, сложившаяся во Франции, рассматривалась  в данном случае не как аномалия, а как впервые проступившая на поверхности жизненных обстоятельств  норма истории. Личность, отрекающаяся от всех целеуказаний, которые предлагает ей рациональный прогноз ситуации, выступает в экзистенциализме как носительница глубокого и подлинного исторического сознания. Ей открылся абсолютный трагизм и мрак истории, и поэтому она не унижается ни до трусливых надежд капитулянта, ни до трусливого отчаяния самоубийцы. Она действует, доверяя своему непосредственному чувству. 

 В 1942 году во Франции появляется работа, содержащая первый философски-систематический  очерк этого стоического, бунтарского  сознания, - «Миф о Сизифе» А. Камю (1913-1960), французского философа и писателя. Камю предлагает честно, без уверток  вглядеться в глубину существующего  социально-психологического кризиса, понять, что этот кризис превратил  самоубийство в серьезнейшую проблему каждодневного философствования, что  мысль о самоубийстве перестала  быть привилегией маньяков и отныне надежно опирается на саму всеобщность  рассудка. Познаваемая и предвидимая  действительность такова, что человека уже невозможно ни ободрить, ни утешить  с помощью рациональных доводов. 

 Чтобы преодолеть отчаяние (а философский замысел  Камю состоит именно в этом), нужно  прибегнуть к иной, парадоксальной мере: к изменению основной установки, или типа человеческих ожиданий. Отчаяние, ведущее к осмысленному («политическому») самоубийству, коренится в крушении надежд, возлагаемых на историю. Но кто доказал, что на историю можно  положиться? История не сказка со счастливым концом, ибо нет Бога, который  бы так ее устроил. Представление, будто  социально-исторический процесс («мир»  в терминологии Камю) предрасположен к человеку, есть иллюзия, порожденная  размеренным буржуазно-реформистским  развитием. Отчаяние есть расплата за эту иллюзию: прогрессистское доверие  к истории, а не сам человек, находится  в кризисе, и именно оно - эта привычка, этот стереотип мирного времени -- толкает личность к самоубийству. Чтобы преодолеть отчаяние, нужно «выбить клин клином»: обескураживающему ощущению неразрешимости и бессмысленности конкретной ситуации противопоставить прочное, уверенное, идущее из глубин дохристианской истории сознание неустранимого трагизма человеческого существования. 

 «Мир», по определению  Камю, «безрассудно молчалив»; это значит, что история сама по себе не содержит ни задания, ни запроса, ни оправдания человеческих поступков, нелепо искать в ней ответ на вопрос о нашем  предназначении, о том, ради чего нам  следует жить. «Безрассудному молчанию мира» противостоит у Камю «порыв», или «бунт», самого человека. Поскольку  историческая действительность не имеет  разумно-целостного строения, поскольку  сама по себе она абсурдна и бессвязна, постольку нет никаких оснований  квалифицировать бунт как слепое и деструктивное действие: история  до такой степени нелепа, что обвинение  в авантюризме просто не имеет  смысла. Бунтарь не разрушитель, напротив, своим действием он впервые вносит в разрозненно-бессвязную реальность нечто гармонизированное. 

 Противопоставление, намеченное Камю -- «безрассудное молчание мира», с одной стороны, и «бунт человека» -- с другой, было доведено до аналитической чистоты виднейшим представителем французского экзистенциализма Ж.-П. Сартром. 

 Жан Поль Сартр (1905-1980), философ и писатель, участник французского Движения Сопротивления. В середине 30-х годов Сартр  сам был приверженцем того благодушного историцистского оптимизма, который немецкие экзистенциалисты изобличали в других. 

 Для немецких экзистенциалистов (это отчетливо  зафиксировано в ясперсовской «Духовной ситуации эпохи») воплощением веры в непременную «разумность действительного» была гегелевская философия истории. Сартр убежден, что первоначало этой веры, всю обольстительную силу которой он испытал на себе, надо искать у истоков европейского философского рационализма. 

 Путь к  искоренению историцистского легковерия Сартр видит в радикальной версии обезбоженности мира, в утверждении такой картины бытия, которая не оставляла бы места ни божественному промыслу, ни его многоликим суррогатам. К последним Сартр относит любые представления об упорядоченности и цельности мира, о наличии в нем закономерности, о самодвижении материи. Эта версия мира получает окончательное завершение в главном труде Сартра «Бытие и ничто» (1943) в концепции «в-себе (бытия)». 

 Мир, согласно Сартру,-- это «универсальное не то», полное отсутствие чего-либо, соответствующего человеческим ожиданиям, образам, понятиям. Быть реальным - значит оказываться чуждым сознанию, совершенно «случайным» (противоположным столь охотно предполагаемой упорядоченности мира), а в пределе -- абсурдным. Только такое понимание мира соответствует, по мысли Сартра, подлинному атеизму, последовательному убеждению в том, что Бога не существует. Другой стороной этой же «радикально атеистической» темы является сартровская версия самой субъективности человека. 

 Если мир  ни в чем не похож на Бога и  даже в малейшей степени не позволяет  уповать, рассчитывать, полагаться на него, то логическим следствием этого  должно быть отрицание и всякой способности  воздействовать на человека, определять его поступки. 

 Представление о детерминированности человека порицается им как предрассудок, последний  пережиток религиозной веры в  предопределение. Тайна человеческого и состоит в его абсолютной необусловленности, спонтанном индетерминизме, и всякая попытка подставить под поступок вынуждающую силу обстоятельств или внутренних склонностей есть, согласно Сартру, не более чем уловка. В уловке этой выражает себя то же малодушие, тот же страх перед личной ответственностью и риском, который когда-то приводил человека на стезю, религиозного фатализма. Поэтому с человека можно спрашивать за все, что он совершил, не делая никаких скидок на обстоятельства его жизни или прирожденные ему склонности, инстинкты; предрасположения. 

 Миру как  «в-себе (бытию)», в котором нет ничего похожего на намерение и тенденцию, противостоит у Сартра человек в качестве чистого «для-себя (бытия)», которое является сплошной преднамеренностью и тенденцией, «проектом», как выражается Сартр. Он развивает психологически недоказуемую теорию, согласно которой у человека вообще не бывает непроизвольных действий, а действия, представляющиеся таковыми, на деле являются лишь лицемерно--скрытными преднамеренными актами. 

 С этической  точки зрения концепция Сартра относится  к числу учений, противопоставляющих  долг склонности и видящих сущность морали в ригористическом выполнении обязанностей. Действия по обязанности есть, по Сартру, проявление решимости и мужества. Именно они реализуются в признании бытия как горькой истины, в приятии и удерживании тоски. 

 Строго говоря, сартровская ригористическая мораль знает одну-единственную обязанность - готовность сознаться, готовность отвечать за все, что совершилось при твоем (пусть даже бессознательном) участии. Сартр высокопарно называет это решимостью «взвалить на себя бремя бытия», или выбором. 

 Вспомним  еще раз жестокие условия гитлеровской оккупации и попытаемся понять, как  они могли повлиять на осмысление основных сартровских категорий. Эта предельно субъективистская концепция оказалась морально оправданной в условиях сумасшедшей реальности оккупационного режима. Капитулянт обосновывает свою позицию тем, что победа захватчиков фатально неотвратима. Но, согласно Сартру, ход вещей кажется фатально неотвратимым лишь тому, кто капитулировал перед миром, предал свои убеждения. История сама по себе не может ни принудить человека, ни вовлечь его в грязное дело. «Человек...- пишет Сартр, - несет всю тяжесть мира на своих плечах: он ответствен за мир и за самого себя как определённый способ бытия... Поэтому в жизни нет случайности. Ни одно общественное событие, возникшее внезапно и увлекшее меня, не приходит извне: если я мобилизован на войну, это есть моя война, я виновен в ней, и я ее заслуживаю. Я ее заслуживаю прежде всего потому, что мог уклониться от нее - стать дезертиром или покончить с собой. Раз я этого не сделал, значит, я ее выбрал, стал ее соучастником». 

 Человек, как  субъект решения и выбора не имеет  никакой готовой конституции, он еще должен себя конституировать. С  обычной, психологической точки  зрения этот субъект представляет собой  пустоту, бессодержательность или  «ничто». Он вакуум, страдающий от незаполненности и жаждующий заполнения. Человек несет ответственность за то, из какого источника он утолит эту метафизическую жажду, какому из живущих в нем мотивов отдаст предпочтение. Если человек уступил своим витальным побуждениям, значит, он предпочел, выбрал свой страх боли и смерти, заполнил им ту пустоту, которая предназначалась для большего. В этой подмене -- его экзистенциальная вина. 

 Рациональной  осмотрительности, с одной стороны, и витальной трусости - с другой, противостоит у Сартра мятежное безрассудство, берущее свое начало в непосредственности и аффективной категоричности восприятия. Сцена насилия молниеносно рождает  в нас чувство ненависти. Это  чувство органически непреложно, как зубная боль, тошнота, головокружение. И вместе с тем мы видим, что  оно невыводимо из состояний нашего тела, из витальной организации, требования которой мы можем подавить. Ненависть к насилию выше нас самих: она не только по времени, но и по существу опережает всякое наше размышление, ибо ни рациональные аргументы, ни доводы, на которые нас толкает инстинкт самосохранения, не в состоянии поколебать сознания обязательности действия, основывающегося на этом чувстве. 

 Таким образом, французский экзистенциализм развивает  психологически недоказуемую теорию, согласно которой у человека вообще не бывает непроизвольных действий, а  действия, представляющиеся таковыми, на деле являются лишь лицемерно -- скрытными преднамеренными актами. Отрицая объективность исторического процесса, Сартр считает все социальные действия обусловленными человеческой субъективностью, а человека - полностью ответственным за свои поступки, без скидок на исторические обстоятельства. 

 Экзистенциализм Сартра 

 Экзистенциальная  философия Сартра обнаруживает себя как одно из современных ответвлений  феноменологии Гуссерля, как приложение его метода к "живому сознанию", к субъективно-деятельной стороне того сознания, с каким конкретный индивид, забро-шенный в мир конкретных ситуаций, предпринимает какое-либо действие, вступает в от-ношение с другими людьми и вещами, стремится к чему-либо, принимает житейские ре-шения, участвует в общественной жизни и так далее. Все акты деятельности рассматри-ваются Сартром как элементы определенной феноменологичной структуры и расценива-ются фактически в зависимости от задач личностного самоосуществления индивида. Сартр рассматривает роль "субъективного" (подлинно-личностного) в процессе человече-ской персонализации и исторического творчества. По Сартру, акт специфически челове-ческой деятельности есть акт обозначения, придания смысла (тем моментам ситуации, в которых проглядывает объективность - "другое", "данное"). Предметы лишь знаки инди-видуальных человеческих значений, смысловых образований человеческой субъективно-сти. Вне этого они - просто данность, сырая материя, пассивные и инертные обстоятельст-ва. Придавая им то или иное индивидуально-человеческое значение, смысл, человек фор-мирует себя в качестве так или иначе очерченной индивидуальности. Внешние предметы - здесь просто повод для "решений", "выбора", который должен быть выбором самого себя.

 Поскольку у  Сартра человеческая деятельность - в  той мере, в какой она свободная  и творческая, - лишена корней в содержании объективности, в том числе и  в содержании форм опредмеченной человеческой деятельности (то есть культуры), то содержанием ее оказывается натуралистически взятое содержание природы самого индивида, его уни-кальные биологические зависимости, события и травмы глубокого детства, довлеющие над индивидом, как рок. В этой связи Сартр развивает метод, называемый им экзистенци-альным психоанализом, который призван прояснить облик индивидуальности путем вы-явления тех обстоятельств детства и тех специфических биологических зависимостей, в ответ на которые она себя строит.

 Философская концепция Сартра развивается на основе абсолютного противопос-тавления и взаимоисключения понятий: "объективность" и "субъективность", "необходи-мость" и "свобода". Источник этих противоречий Сартр усматривает не в конкретном со-держании сил социального бытия, а во всеобщих формах этого бытия (вещественные свойства предметов, коллективные и обобществленные формы бытия и сознания людей, индустриализация, техническая оснащенность современной жизни и так далее). Свобода индивида как носителя беспокойной субъективности может быть лишь "разжатием бы-тия", образованием в нем "трещины", "дыры", ничто. Индивида современного общества Сартр понимает как отчужденное существо, возводя это конкретное состояние в метафи-зический статус человеческого существования вообще. Всеобщее значение космического ужаса приобретают у Сартра отчужденные формы человеческого существования, в кото-рых индивидуальность стандартизирована и отрешена от исторической самостоятельно-сти, подчинена массовым, коллективным формам быта, организаций, государства, сти-хийным экономическим силам, привязана к ним также и своим рабским сознанием, где место самостоятельного критического мышления занимают общественно принудительные стандарты и иллюзии, требования общественного мнения и где даже объективный разум науки представляется отделенной от человека и враждебной ему силой. Отчужденный от себя человек, обреченный на неподлинное существование, не в ладу и с вещами природы - они глухи к нему, давят на него своим вязким и солидно-неподвижным присутствием, и среди них может себя чувствовать благополучно устроенным только общество "подон-ков", человек же испытывает "тошноту". В противовес всяким вообще "объективным" и опосредованным вещами отношениям, порождающим индивидуальные производительные силы, Сартр утверждает особые, непосредственные, натуральные и цельные человеческие отношения, от реализации которых зависит подлинное содержание человечности.

 В мифологизирующем утопическом мышлении Сартра все  же на первый план вы-ступает неприятие действительности современного общества и его культуры, выражаю-щее сильную струю современного социального критицизма. Жить в этом обществе, со-гласно Сартру, как живет в нем "довольное собой сознание", можно лишь отказавшись от себя, от личной подлинности, от "решений" и "выбора", переложив последние на чью-либо анонимную ответственность - на государство, нацию, расу, семью, других людей. Но и этот отказ - ответственный акт личности, ибо человек обладает свободой воли.

 Концепция свободы  воли развертывается у Сартра в теории "проекта", согласно которой индивид не задан самому себе, а проектирует, "собирает" себя в качестве такового. Поэтому трус, например, ответственен за свою трусость, и "для человека нет алиби". Экзистенциализм Сартра стремится заставить человека осознать, что он полностью в ответе за самого себя, свое существование и окружающее, ибо исходит из утверждения, что, не будучи чем-то заданным, человек постоянно строит себя посредством своей активной субъективности. Он всегда "впереди, позади себя, никогда - сам". Отсюда то выражение, которое Сартр дает общему принципу экзистенциализма: "... существование предшествует сущности..." По сути это означает, что всеобщие, общественно-значимые (культурные) объективации, которые выступают как "сущности", "природа человека", "всеобщие идеа-лы", "ценности" и так далее, являются лишь отложениями, застывшими моментами дея-тельности, с которыми конкретный субъект никогда не совпадает. "Экзистенция" и есть постоянно живой момент деятельности, взятый в виде внутрииндивидуального состояния, субъективно. В более поздней работе "Критика диалектического разума" Сартр формулирует этот принцип как принцип "несводимости бытия к знанию". Но экзистенциализм Сартра не находит иной основы, из которой человек мог бы развить себя в качестве под-линно самодеятельного субъекта, кроме абсолютной свободы и внутреннего единства "проектирующего я". В этом своем возможном развитии личность одинока и лишена опор. Место активной субъективности в мире, ее онтологическую основу Сартр обознача-ет как "ничто". По мысли Сартра, "... человек, без всякой опоры и помощи, осужден в ка-ждый момент изобретать человека" и тем самым "человек осужден на свободу". Но тогда основой подлинности (аутентичности) могут быть только иррациональные силы человече-ского подполья, подсказки подсознательного, интуиции, безотчетные душевные порывы и рационально не осмысленные решения, неминуемо приводящие к пессимизму или к аг-рессивному своеволию индивида: "История любой жизни есть история поражения". Появ-ляется мотив абсурдности существования: "Абсурдно, что мы рождаемся, и абсурдно, что мы умираем". Человек, по Сартру, - бесполезная страсть.

 Все эти темы своей философии Сартр развивает  в виде определенной психологиче-ской диалектики жизни индивида в обществе, схемы которой он переводит также и на язык художественного творчества (для экзистенциализма характерно вообще слияние фи-лософии с формами искусства). По своему содержанию эта философия очень близка к ре-лигиозному переживанию, воспроизводит его морально-психологическую схему и свое-образную логику, но освобожденную от теистического аппарата представлений и ритуа-лов, от бога. Напряженность атмосферы, царящих в романах и философских трактатах Сартра (как и других экзистенциалистов), часто выглядит как выражение эмоции потери бога в отчужденном мире (нечто вроде религии наоборот), а самое ее содержание легко может быть расшифровано в терминах "греха", "бренности существования", "страдания и искупления", болезненно ощущаемой "вины", "ответственности" и так далее. Такое со-членение экзистенциализма и религии связано с общими им элементами социального уто-пизма. Особенно явственными эти элементы стали у Сартра в послевоенные годы. Теория, сформулированная в "Критике диалектического разума", остается экзистенциалистской. В этой работе Сартр уже включает в "проект" материальную обусловленность человеческой деятельности и пытается, исходя отсюда, дать картину общественно-исторического про-цесса как целого. Проект обладает структурой практики. Индивид практически "тотализи-рует" выступающие в поле "проекта" материальные обстоятельства и отношения с други-ми людьми и сам творит историю - в той же мере, в какой она - его. Строение обществен-но-исторического процесса должно быть понято и выведено из цельности индивидуально-го действия, из его логики. Но зависимость индивида в диалектике его проекта от бытия, материальную его обусловленность Сартр понимает как схему отчуждения и продолжает в качестве человеческого рассматривать лишь субъективность индивида и его "отношения внутреннего" с другими людьми. Объективные экономические и социальные структуры выступают в целом как отчужденная надстройка над внутренне-индивидуальными эле-ментами "проекта". Объективно-материальное как таковое оказывается чуждым, "колдов-ским", его элементом, приводящим к иррациональному отклонению всех человеческих намерений и целей. Оно - "античеловеческое". "...Материальность вещи или института есть радикальное отрицание изобретения или творчества..." и "через социальную материю и материальное отрицание как инертное единство человек конституируется в качестве другого, чем человек". Таким образом, исторический процесс рассматривается в плане эк-зистенциалистской антитезы социальных отношений и отношений непосредственно "че-ловеческих", а объективно-социальное бытие введено в структуру индивидуального про-екта в виде мифологической силы. Сумма отношений, складывающихся в этой области, очерченной взаимодействием и борьбой между "человеческим" и "античеловеческим" внутри проекта, и является, по Сартру, источником исторических судеб людей, скрытым двигателем истории. Но это скорее движение судьбы.

 Миропонимание Сартра сформировалось в мире, зашедшем в тупик, абсурдном, где все традиционные ценности рухнули. Первый акт философа должен был, следователь-но, быть отрицанием, отказом, чтобы выбраться из этого хаотического мира без порядка, без цели. Отстраниться от мира, отвергнуть его - это и есть в человеке специфически че-ловеческое: свобода. Сознание - это именно то, что не увязает "в себе", это противопо-ложность "в себе", дыра в бытии, отсутствие, ничто. Это сознание свободы человека есть в то же время сознание одиночества человечества и его ответственности: ничто в "Бытии" не обеспечивает и не гарантирует ценности и возможности успеха действия. Существова-ние - это именно переживаемый опыт субъективности и трансцендентности, свободы и ответственности. Воспроизводя формулу Достоевского "Если бога нет, все позволено", Сартр добавляет: "Это отправная точка экзистенциализма". Этот способ восприятия мира, подкрепленный у Сартра изучением Кьеркегора, Хейдеггера и Гуссерля, нашел выраже-ние прежде всего в его психологических этюдах и романах. Он изучает прежде всего во-ображение, в котором открывается существенный акт сознания: суть его в том, чтобы от-страниться от данного мира "в себе" и оказаться в присутствии того, что отсутствует. "Акт воображения - магический акт: это колдовство, заставляющее появиться вещь, которая желательна". 

 Экзистенциализм Камю 

 Экзистенциализм Камю основан на отчаянии, которое  вызвано не мыслью о мерзо-сти жизни и человека (как у Сартра), а мыслью о величии личности, неспособной найти связь с равнодушным (но прекрасным!) миром.

 Молодому  Камю принадлежит спорный тезис: "Хочешь быть философом - пиши роман". Он хотел, как и Сартр, превратить художественное творчество в полигон  для фи-лософских экспериментов. В их основе первоначально лежит понятие абсурда.

 "Абсурд, рассматриваемый  до сих пор как вывод, взят  в этом эссе в качестве от-правной точки",- пишет он в предисловии к "Мифу о Сизифе" (1941), который отлича-ется прежде всего своим "абсурдным" максимализмом.

 Абсурд возникает  из противоречия между "серьезным", целенаправленным харак-тером человеческой активности и ощущением нулевого значения ее конечного результата (смерть индивида; более того, весьма вероятное уничтожение всего человечества). Такое противоречие при трезвом рассмотрении кажется издевательством над человеком, и в ка-честве ответной реакции приходит мысль о самоубийстве. Вот почему Камю начинает эс-се словами: "Есть только одна действительно серьезная философская проблема: само-убийство".