Эволюционная эпистемология Стивена Тулмина

Министерство образования РФ

Тверской государственный университет

Предмет: философия науки

Тема: Эволюционная эпистемология Стивена Тулмина

Выполнил:

студент 1 курса магистратуры физико-технического факультета

Федоров-Левковский Н.А.

Тверь 2006
Содержание

Введение

История позитивизма

Философии науки Ст. Тулмина

Заключение

Список использованной литературы

Введение

Философия  сегодня  понимается  настолько  противоречиво  и  спорно,  что невозможно дать ее однозначное определение. И вместе с тем это не  исключает возможность  ее  классификации  по  интересам  к  предметной   проблематики: онтология, гносеология,  аксиология,  философия  жизни,  языка  и  т.д.;  по методу: трансцендентная, позитивная,  феноменологическая,  герменевтическая; по   социально-политическим   взглядам:   консервативная,   леворадикальная, либеральная   и   др.;   по    иным    основаниям:    научная,    ненаучная, профессиональная,   житейская,   рациональная,   нерациональная,   светская, религиозная и  т.п.  Нельзя  отказываться  и  от  прежних  классификаций  по историческим, культурным,  национальным  и  иным  различиям.  Хотя  развитие философии приобрело всемирный характер, и тем не менее влияние  национальных и культурно-исторических традиций остается  существенным  фактором  развития современной философии. Как видно направлений философии  очень  много,  но  я рассмотрю одно направление буржуазной философии - это  позитивизм:  основные направления и взгляды философов.

История позитивизма

Одним  из  наиболее  влиятельных  направлений  буржуазного   философского мышления  является  позитивизм.  Как  самостоятельное   течение   позитивизм оформился  уже  в  30-е  годы  XIX  в.  и  за  более  чем  вековую   историю эволюционировал в направлении все более четкого  выявления  присущей  ему  с самого начала тенденции к субъективному идеализму.

Понятие   “позитивизм”  обозначает  призыв  философам   отказаться  от метафизических   абстракций,   т.к.   метафизические   объяснения,   считают позитивисты, теоретически неосуществимыми  и  практически  бесполезными,   и обратиться  к  исследованию     позитивного   знания.   Отчасти   позитивизм заключается  в  антифилософской  реакции  против  рационализма,   идеализма, спиритуализма  и  обращается  в  тоже  время  к  материализму.   Позитивизму противостоит интуиционизм (учение об интуиции  как  самом  главном  и  самом надежном источнике познания).

В   центре   внимания   позитивистов   неизменно   находился   вопрос   о взаимоотношении философии и науки. Главный тезис позитивизма состоит в  том, что все подлинное, положительное («позитивное»)  знание  о  действительности может быть получено лишь в виде результатов отдельных специальных  наук  или их  «синтетического»  объединения  и  что  философия   как   особая   наука, претендующая на содержательное  исследование  особой  сферы  реальности,  не имеет права на существование. Вся история позитивизма представляет  собой  в этом смысле интереснейший  парадокс:  на  каждом  новом  историческом  этапе позитивисты ратовали за все более последовательную и строгую «ориентацию  на науку» и вместе с  тем  на  каждом  новом  этапе  они  все  в  большей  мере утрачивали  контакты  с  действительным  содержанием  развивающейся  научной теории.

Для  понимания  сущности  позитивистской  философии  недостаточно  просто выделить те черты, которые общи  различным  ее  формам,  необходимо  вскрыть внутренние   тенденции   развития   позитивизма,   выяснить   причины    его возникновения и движущие пружины  его  эволюции.  А  это,  в  свою  очередь, требует учета тех изменений во взаимоотношениях науки и  философии,  которые характерны для нового времени.

ЭВОЛЮЦИОННАЯ ЭПИСТЕМОЛОГИЯ - направление в современной эпистемологии, которое своим возник­новением обязано, прежде всего, дарвинизму и последующим успехам эволюционной биологии, генетики человека, когни­тивной психологии, теории информации и компьютерной на­уки. Главный тезис эволюционной эпистемологии (или, как ее обычно называют в германоязычных странах, эволюционной теории познания и знания) сводится к допущению, что люди, как и другие живые существа, являются продуктом живой природы, результатом эволюционных процессов, и в силу этого их когнитивные и ментальные способности и даже познание и знание (включая его наиболее утонченные ас­пекты) направляются в конечном итоге механизмами орга­нической эволюции. В отличие от многих других эпистемо­логических школ и направлений эволюционная эпистемоло­гия исходит из предположения, что биологическая эволюция человека не завершилась формированием Homo sapiens — она не только создала когнитивную основу для возникновения человеческой культуры, но и, по-видимому, оказалась непре­менным условием ее удивительно быстрого прогресса за пос­ледние 10 тыс. лет.

Истоки основных идей эволюционной эпистемологии нетруд­но обнаружить в трудах классического дарвинизма, и, прежде всего в поздних работах самого Ч. Дарвина «Происхождение человека» (1871) и «Выражение эмоций у людей и животных» (1872), где возникновение когнитивных способностей людей, их самосознания, языка, морали и т. д. связывалось, в конеч­ном счете, с механизмами естественного отбора, с процессами выживания и воспроизводства. Однако только после созда­ния в 1920 - 30-х гг. синтетической теории эволюции, подтвер­дившей универсальное значение принципов естественного от­бора, открылась возможность применения хромосомной те­ории наследственности и популяционной генетики к иссле­дованию эпистемологических проблем. Начало этому процессу положила опубликованная в 1941 статья известного немец­кого этолога Конрада Лоренца «Кантовская концепция a priori в свете современной биологии», где приводился ряд весьма убедительных аргументов в пользу существования у животных и человека врожденного знания, материальным базисом ко­торого выступает организация центральной нервной системы. Это врожденное знание, по мнению Лоренца, не есть нечто безотносительное к реальности, а суть фенотипический при­знак, подверженный действию механизмов естественного отбора.

Впервые термин «эволюционная эпистемология», по-видимо­му, появился лишь в 1974 в статье психолога Д. Кэмпбелла, посвященной философии К. Поппера. Развивая эпистемоло­гический подход К. Лоренца, Кэмпбелл предложил рассмат­ривать знание не как фенотипический признак, а как формирующий этот признак процесс. Познание, в конечном счете, ведет к более релевантному поведению и увеличивает при­способленность живого организма к окружающей среде (в т. ч. и к социокультурной, если речь идет о человеке). Несколько позднее этот новый, эволюционный взгляд на познание уда­лось интегрировать с теоретико-информационными моделя­ми биологической эволюции. Тем самым открылась возможность связать биологическую эволюцию с эволюцией когнитивной системы живых организмов, с эволюцией их способ­ностей извлекать, обрабатывать и хранить когнитивную ин­формацию

В 1980-х гг. в эволюционной эпистемологии сформировались две различные исследовательские программы. Первая про­грамма ориентирует на исследование характеристик когнитив­ных механизмов у животных и людей путем интенсивного распространения биологической теории эволюции на те ас­пекты или особенности живых организмов, которые являют­ся биологическими субстратами когнитивной активности. Другая программа пытается изучать эволюцию идей, научных те­орий и культуры вообще с помощью моделей и метафор, за­имствованных из эволюционной биологии Различия между этими программами относительны — представители всех на­правлений в эволюционной эпистемологии разделяют убеж­дение, что эволюционный подход может быть распространен на теоретико-познавательную проблематику, на эпистемические действия людей. Тем не менее, в эволюционной эписте­мологии выделяются два относительно независимых уровня исследований. Первые уровень эволюционной эпистемоло­гии — это скорее биологическая теория когнитивных процес­сов (Лоренц, Кэмпбелл, Р. Ридль и др.) и различные концеп­ции когнитивной эволюции живых организмов (включая че­ловека) Ко второму уровню можно отнести те методологии и метатеории, которые реконструируют развитие научных те­орий, идеи, рост научно-теоретического знания, привлекая для этих целей эволюционные модели (Поппер, С. Тулмин, И Лакатос и др.)

Современные теории генно-культурной коэволюции (Э Уилсон, Ч Ламсден) наметили новые точки соприкосновения между этими относительно обособленными до последнего времени направлениями исследований в эволюционной эпистемологии, которые выходят далеко за пределы традицион­ных метафор и аналогий с позиций этих теорий не только эволюция познания, но даже такие ее утонченные стороны, как, например, исследовательские стратегии или рост научно-те­оретического знания, могут успешно изучаться как аспект универсального процесса информационного развития Основ­ная задача эволюционной эпистемологии, как ее понимает подавляющее большинство исследователей, состоит, прежде всего, в разработке всестороннего и максимально исчерпыва­ющего подхода к развитию познания, который существенно выходит за пределы классических философских традиций Ре­ально этот подход может быть только междисциплинарным, т.к. он базируется на результатах, полученных в самых раз­личных науках (прежде всего в когнитивной науке), если эти результаты имеют хотя бы некоторое отношение к пробле­мам познания

ТУЛМИН (Toulmin) Стивен Эделстон (25 марта 1922—97) — американский философ аналитического направления, испытал значительное влияние философии Л. Витгенштейна. Окончил Королевский колледж в Кембридже (1951), преподавал философию в Оксфорде, профессор Лидского университета (1955—59), затем переехал в США, где с 1965 преподавал фи­лософию в различных университетах (Мичиганском, Кали­форнийском, Чикагском, Северо-Западном (Иллинойс) и др., а также в университетах Австралии и Израиля. В 1950-х гг. вы­ступил с критикой неопозитивистской программы обоснова­ния научного знания, предложив исторический подход к научно-исследовательским процессам. В 1960-х гг. сформулиро­вал концепцию исторического формирования и функциони­рования «стандартов рациональности и понимания», лежащих в основе научных теорий.

Философии науки Ст. Тулмина

В философии науки XX века рассуждения о научной рациональности делились на два направления. К первому можно отнести теории научной рациональности, ориентированные на некий образец научной дисциплины — с присущими ему способами организации суждений, логикой, критериями доказательности, истинности и пр. Ко второму — теории научной рациональности, ориентированные на определенные правила и критерии научно-исследовательской работы. Типичными примерами могут служить неопозитивистские представления о рациональной науке — их отнесем преимущественно к первому типу — и попперианскую философию науки — пример второго типа.

Известно, что неопозитивисты в своих рассуждениях брали за образец рациональности математическую физику. К этому образцу, считали они, как к идеалу в принципе может и должно быть приближено всякое научное знание. Соответственно научные рассуждения полагались рациональными, если они отвечали критериям формально-логической правильности и строгости, а также критериям эмпирической проверяемости (верифицируемости). С.Тулмин еще с начала 50-х гг. выступил против абсолютизации этого образца. В книге “Философия науки” (1953) он высказывал мысль о том, что исключительная ориентация на логические методы анализа языка науки уводит философию науки от реальных способов рассуждения ученых: вместо живой научной деятельности такая философия работает с моделью, столько же далекой от реальности, сколько мумифицированный труп — от чувств и жизненных устремлений живого человека. Более перспективной ему казалась стратегия, опирающаяся на идеи Л.Витгенштейна о “языковых играх”. Научные теории и законы рассматривались им как правила рассуждений в “научных языковых играх”. Цель научной игры в том, чтобы объяснять явления. Пройти путь от наблюдаемого явления к “закону”, объясняющему это явление — это и есть цель науки, достигаемая с помощью ее рациональных исследовательских процедур, которые не могут быть поэтому сведены к формально-логическим выводам. Ведь формальная логика вынуждает любые рассуждения подчиниться некоторым универсальным стандартам (именно потому, что содержание рассуждения не охватывается этими стандартами, они и являются универсальными). В то же время у каждой конкретной “научной игры” могут быть свои особые стандарты рассуждения, не сводимые друг к другу.

Таким образом, эпистемология, как ее понимал Тулмин, должна представлять собой теорию, позволяющую сравнивать стандарты научного рассуждения в различных науках и даже в различных ситуациях исследования в одной и той же научной области.

Такая “сравнительная эпистемология” имела бы очень мало общего с “логическим анализом языка науки”, выступавшим для неопозитивистов как синоним философии науки. Дело в том, что эпистемология, утверждал Тулмин, должна исследовать не способы конструирования и преобразования искусственных формальных структур, в которых препарируются “живые”, то есть исторически развивающиеся и сменяющие друг друга научные теории, а ту “рациональность”, какая проявляется в процессах этого развития и позволяет видеть в них действие человеческого интеллекта.

Примером подобной рациональности для науки в целом может выступать не математическая физика, а юриспруденция, отмечал Тулмин в книге “Применение рассуждения” (1958). В самом деле, именно в этой сфере яснее, чем в других, выявляется то обстоятельство, что логически выверенные, но не достигающие практической цели аргументы никак не могут быть признаны рациональными. Мысль, казалось бы, совершенно простая: рациональность рассуждения не сводится к его логичности. Рациональность есть нечто большее, нежели соблюдение логических законов и правил. Но что же в рациональности сверх логики?

Можно ли допустить, будто рациональность науки вообще не нуждается в логике? Именно так иногда понимали Тулмина его критики. В первых рецензиях на “Применение рассуждения” мысль Тулмина истолковывалась как покушение на точность и строгость научных рассуждений, как призыв к отказу от логических критериев рациональности . В те годы, когда авторитет неопозитивизма был еще высок, подобные оценки были естественны. Но и спустя десятилетия, когда господство неопозитивистской “парадигмы” в методологии науки кончилось, время подобных интерпретаций не прошло. “Боюсь, — пишет Я.Джарви, — что Тулмин, отталкиваясь от логики, не только подрывает рациональность науки, но и создает возможность дискриминации рациональности как таковой. Из его рассуждений вытекает, что астрологи или охотники за ведьмами могли бы претендовать на рациональность наравне с наукой” . Подобные опасения типичны: если рациональность науки сходит с твердой почвы логики, не означает ли это, что она зависает над трясиной иррационализма, скептицизма и релятивизма? Парадокс, однако, в том, что Тулмин критиковал абсолютизацию законов формальной логики в качестве критериев научной рациональности потому, что, по его мнению, она-то и ведет в эту трясину!

Причина подобных недоразумений очевидна. Один и тот же термин — “научная рациональность” — понимался по-разному, фигурируя в различных методологических концепциях. Критики Тулмина видели в “научной рациональности” главным образом совокупность свойств, какими характеризуются системы научных высказываний (в частности, научные теории). Разумеется, систематическое единство такого рода не должно нарушаться алогизмами, иначе распадалось бы основание, на котором стоит теоретическая наука. Тулмин же в научной рациональности видел прежде всего совокупность идей, методов, способов рассуждений, с помощью которых ученые достигают “понимания” явлений. Но в таком случае “логическая систематичность” знания — это только один из инструментов научной рациональности. И когда Тулмин в более поздних своих работах показывал, как научное знание развивается не благодаря “культу систематики”, а как эволюционный процесс “выживания” понятий в “интеллектуальной среде обитания”, он тем самым подчеркивал простую мысль: история науки учит, что всякое преувеличение роли каких-либо инструментов познания искажает если не реальное развитие последнего (в конце концов, ученые, работающие в науке, исходя из интересов своего дела, способны перешагнуть через любые философские каноны и догмы), то, по крайней мере, философско-методологическое его понимание.

Почему же “культ систематики”, по мнению Тулмина, ведет к скептицизму и релятивизму? Дело не только в том, что методологи, следующие этому культу, искажают реальную историю науки, втискивая в свои схемы ее живое многообразие. Более важно то, что, как свидетельствует история науки, практически ни одна развивающаяся научная дисциплина никогда вполне не отвечала требованиям этого культа, следовательно, сам культ нуждается в каком-то “сверх-научном” обосновании и оправдании. Но рациональная методология не может обосновывать сама себя — это вело бы к “логическому кругу”. А не будучи обоснованной или “оправданной”, она открыта как скептическому сомнению, так и релятивистскому небрежению — если претендует на универсальность и нормативность в науке как таковой, независимо от исторических или социально-культурных обстоятельств ее существования и развития.

Поэтому, полагал Тулмин, чем глубже внедряется в философию и методологию науки культ систематики и логичности, тем более он служит совершенно противоположным целям — укрепляет позиции скептиков и релятивистов. Значит, следует искать иную, более гибкую, более приспособленную к сопоставлениям с историей науки теорию научной рациональности.

Необходимость такой теории к 60-м гг. уже не оспаривалась практически никем из крупных мыслителей. Ранние работы И.Лакатоса по философии математики были направлены к той же цели, и С.Тулмин, казалось, нашел в талантливейшем ученике К.Поппера своего единомышленника. Он ощущал поддержку и со стороны М.Полани, который свою концепцию “неявного знания” также сориентировал прежде всего на критику логико-позитивистских программ превращения научного знания в эмпирически обоснованную и логически взаимосвязанную систему высказываний. Стать на рельсы исторического подхода призвали философию науки Т.Кун и П.Фейерабенд (последний, кстати, также называл И.Лакатоса — то ли всерьез, то ли cum grano salis — “другом-анархистом”). Если учесть, что и философия К.Поппера также была ориентирована прежде всего на рост научного знания, а не на исследование его логической структуры, то до известного момента казалось, что все эти мыслители выступают сообща.

Но только казалось. В статье, посвященной памяти И.Лакатоса, Тулмин говорит о своем изумлении, когда его “единомышленник” Имре обрушился с резкой критикой на “эволюционно-биологическую модель” развития научного знания, зрелый очерк которой был представлен в книге “Человеческое понимание” (1972), обвинив ее автора в “элитаризме”, “авторитаризме”, “социологизме” и, наконец, в “иррационализме”. Действительно, одно из центральных мест в концепции эволюции науки Тулмина занимал тезис о том, что принципы рациональной организации научных исследований, как и принципы рациональных оценок этих исследований зависят от мнений и убеждений лидеров соответствующих научных направлений и школ, от научной элиты. Тулмин не связывал подобное лидерство с содержанием фундаментальных научных идей столь жестко, как это делал Т.Кун, но Лакатоса в большей степени интересовало сходство, а не различие между тулминовской теорией “эволюции науки” и куновской теорией “научных революций”, которую несколькими годами раньше он критиковал не менее резко в статье “Выдерживает ли критику различение между нормальной и революционной наукой?” .

Для И.Лакатоса — “рыцаря критического рационализма” — позиции С.Тулмина и Т.Куна, а также М.Полани были неразличимы в одном важнейшем отношении: они все представлялись ему наступлением иррационализма в философии науки. Это обескуражило Тулмина, которому именно различие его взглядов с концепцией Куна казалось существенным: ведь он настаивал на том, что “никакое концептуальное изменение в науке не бывает абсолютным”, и смена одних понятийных систем другими “происходит на достаточно устойчивых основаниях”. Высказываясь за преемственность в развитии научного знания и отвергая “катастрофизм” Куна, разрывающий историческую траекторию науки на несвязанные и несоизмеримые отрезки, Тулмин полагал, что тем самым он отмежевывался от “историцистского релятивизма”. Почему же Лакатос обрушился на обе концепции, как на “враждебные идеологические тенденции”, как на “иррационалистические диверсии” в философии науки?

Тулмин вовсе не считал себя “иррационалистом”. Но его понимание научной рациональности расходилось с тем, на котором настаивали попперианцы. Конечно, их понимание научной рациональности не сводилось к “культу систематики и логичности”, которому служили логические эмпиристы 30-50 гг. Но оно не менее тесно связывалось с нормативностью, якобы присущей подлинной, “хорошей” науке, обладающей “внутренней” историей, которую с помощью “рациональных реконструкций” можно успешно отделить от “внешней”, “неправильной” истории, совершающейся не по канонам научной рациональности, а под влиянием культурно-исторической практики, факторы которой далеко не всегда родственны разуму. Это как раз и стало объектом критики Тулмина.

С точки зрения Тулмина, куновская модель находится в неразрешимом конфликте с эмпирической историей науки, отрицая преемственность ее развития, поскольку эта история не имеет периодов "абсолютного непонимания". Для объяснения непрерывности в описании науки Тулмин предлагает использовать схему эволюции, аналогичную теории естественного отбора Дарвина.

Научные теории и традиции, по Тулмину, подвержены процессам консервативной сохраняемости (выживаемости) и инновациям ("мутациям"). Развитие науки осуществляется как развертывание сети проблем, определяемых ситуационно и исчезающих с изменением ситуации или в результате смены целей и поколений. Концепции, теории и объяснительные процедуры оцениваются не как истинные или ложные, а в терминах адаптации к окружающей среде, к интеллектуальному полю проблем.

Инновации в науке ("мутации") сдерживаются факторами критики и самокритики ("естественный" и "искусственный" отборы). Выживают те популяции, которые в наибольшей степени адаптируются к "интеллектуальной среде". Наиболее важные изменения связаны с изменением фундаментальных теоретических стандартов, или "матриц" понимания, которые лежат в основе научных теорий. С точки зрения Тулмина, развитию науки присущи не радикальные революции, а микрореволюции, которые связаны с каждым отдельным открытием и аналогичны индивидуальной изменчивости или мутациям.

Фундаментальным понятием методологии, по Тулмину, является понятие эволюционирующей рациональности. Она тождественна стандартам обоснования и понимания. Ученый считает "понятными" те события и т.п., которые оправдывают его предварительное ожидание. Сами же ожидания направляются историческим образом рациональности, "идеалами естественного порядка". То, что не укладывается в "матрицу понимания", считается "аномальным". Устранение "аномалий" – важнейший стимул научной эволюции. Объяснение оценивается не с точки зрения истинности, а по следующим критериям: предсказательная надежность, связность, когерентность, удобство. Эти критерии исторически изменчивы и обусловлены деятельностью научной элиты. Они формируются под влиянием внутринаучных и вненаучных (социальных, экономических, идеологических) факторов, которые взаимодополняют друг друга. Но все же решающую роль Тулмин отводит внутринаучным (рациональным) факторам.

История науки предстает у Тулмина как развернутый во времени процесс осуществления и чередования стандартов рационального объяснения, взятых совместно с процедурами их проверки и испытания на практическую эффективность, а наука – "как развивающееся тело идей и методов", которые "постоянно эволюционируют в изменяющейся социальной среде".

В отличие от биоэволюционной позиции Поппера или биосоциальной Куна, позицию Тулмина можно охарактеризовать как "селекционную" модель науки.

Ученые, научная элита – это своего рода фермеры, "разводящие" понятия и проблемы и выбирающие ( в соответствии со своими стандартами) наиболее рациональные образцы. Выбор и предпочтение тех или иных понятий и концепций определяется не их истинностью, а эффективностью в решении проблем и оценкой со стороны научной элиты, образующей как бы "совет экспертов" данного научного общества. Именно они определяют меру их адекватности и применения. "Ученые так же, как и фермеры, стараются не терять энергию на неэффективные операции и так же, как фермеры, тщательны в разработке тех проблем, которые требуют настоятельного решения, – пишет Тулмин в работе "Человеческое понимание".

Знания, по Тулмину, "размножаются" как поток проблем и понятий, наиболее ценные из них передаются от эпохи к эпохе, от одного научного общества к другому, сохраняя преемственность в развитии. При этом они подвергаются известной трансформации, "гибридизации" и т.п. Переоценку и смену рациональности Тулмин не связывает с каким-либо глубоким кризисом, ибо кризис – болезненное явление. Он скорее рассматривает их как ситуации выбора и предпочтения в условиях постоянных и незначительных мутаций понятий. При этом речь не идет о прогрессе в развитии науки, а только о большей или меньшей адаптации ее к изменившимся условиям. Т.е. по существу он отрицает объективную логику развития науки. Научный процесс он истолковывает как постоянный и не направленный процесс борьбы идеи за существование путем наилучшей адаптации к среде их обитания.

Несомненно, Тулмину удается подметить важные диалектические особенности развития науки, в частности то, что эволюция научных теорий претерпевает воздействия со стороны исторически меняющихся "стандартов" и "стратегий" рациональности, которые в свою очередь, подвергаются обратному воздействию со стороны эволюционирующих дисциплин. Важный элемент его концепции – привлечение данных социологии, социальной психологии, экономики, истории науки, утверждение конкретно-исторического подхода к развитию науки.

Вместе с тем им абсолютизируется биологическая аналогия как схема описания научных процессов и релятивизируется образ науки, распадающийся на историю выживания и вымирания концептуальных популяций, адаптирующих к тем или иным историческим данным ("экологическим требованиям").

И неопозитивисты, и попперианцы, отмечал он, исходят из некоторой общей предпосылки: и те, и другие рассматривают научные теории исключительно как согласованные (по крайней мере в принципе) системы высказываний. Движение научного знания поэтому и изображалось как последовательность изменений в содержании этих систем. Сами же эти изменения объяснялись исключительно как результаты логических преобразований или теоретически интерпретированные данные опыта и экспериментов. Всякие иные причины этих изменений (психологические, социологические, политические и т.п.) выводились за скобки методологического и философского анализа, объявлялись чем-то не имеющим никакого отношения к научной рациональности. Но что же это за теория научной рациональности, если она противопоставляет себя тому, что “на самом деле” происходит в науке? Если она “дрессирует” науку, как цирковой укротитель диких животных, заставляя их выполнять свои команды, создавая у зрителей иллюзию, будто выполнение этих команд заложено в природе самих животных и совпадает с их “желаниями”?

И Тулмин, и Кун, и Лакатос, да и Поппер шли к истории науки. Но дистанции, пройденные ими, не были равными. Кун пытался просто оставаться в рамках истории науки и даже не называл себя философом. Конечно, написанная им история отражала его философские взгляды, но он изображал дело иначе: как выведение неизбежных философских следствий из историко-научных исследований. Как бы то ни было, Кун, встречая расхождение между нормативными концепциями научной рациональности и историческими наблюдениями, всегда отдавал предпочтение последним и признавал неизбежность и плодотворность исторических изменений критериев рациональности в науке. Лакатос, двинувшись к истории науки, остановился на полпути, полагая, что дальнейшее движение, то есть именно то, к чему звал Кун, опасно тем, что верность истории науки обернется тягчайшей изменой самой науке, тому, что составляет ее суть и душу — научной рациональности[7]. Тулмин же не хотел останавливаться в этом движении, но также не хотел и принимать следствия, отталкивавшие Лакатоса и, видимо, не пугавшие Куна: ярлык “иррационалиста” не казался ему ни заслуженным, ни привлекательным. Следовательно, движение к истории науки должно было направляться иной, отличной от неопозитивистской и критико-рационалистической, теорией научной рациональности.

Тулмин пытался создать такую теорию. Около двадцати лет он вынашивал грандиозный замысел, который должен был воплотиться в объемистой трилогии о “человеческом понимании”. Для реализации этого замысла нужно было начать с вопроса о том, “благодаря каким социально-историческим процессам и интеллектуальным процедурам изменяются и развиваются, передаваясь от поколения к поколению, популяции понятий и концептуальных систем — методы и инструменты коллективного понимания?”. Проблема развития научного познания должна была решаться не в рамках традиционной эпистемологии, но включаться в контекст истории науки “от поколения к поколению”. Впрочем, решение этой проблемы могло дать ключ к более широкому кругу проблем — о развитии “человеческого понимания” как такового, не ограничиваясь рамками одной только науки. Эта проблема звучала так: если признать, что принципы “человеческого понимания” исторически изменчивы, то каким образом можно рационально судить о различных стадиях или периодах этой истории? Отвечая на этот вопрос, следовало, с одной стороны, сохранить верность истории, с другой — не впасть в примитивный релятивизм. Тулмину казалось, что он нашел способ, каким можно избегнуть Сциллы абсолютизма и Харибды релятивизма: для этого требовалось указать “рациональной оценке и критицизму” точное место в социально-исторической “матрице” человеческого понимания. Уже из этого следовал безусловный приоритет самой этой “матрицы”, в исследовании которой наряду с эпистемологией необходимо должны принять участие социология, культурология, история, социальная психология и другие ветви научного знания о человеке и человеческом обществе.

Поскольку развивающиеся понятия живут не на платоновских небесах и не в “третьем мире” К.Поппера, а в умах конкретных людей, то проблема “человеческого понимания” включает в себя также круг вопросов, связанных с психологией восприятия и понимания, в центре которого опять-таки стоит вопрос об изменении навыков и способностей, благодаря которым люди способны обретать и изменять свое понимание. Этот вопрос Тулмин предполагал решать, “точно локализуя в психофизиологической матрице человеческого понимания те пункты, в которых рациональное мышление и суждение находят свои функциональные корреляты”, то есть, иными словами, от эволюции понятийных образований в социокультурной среде он пытался перейти к эволюции психофизиологических “коррелятов” этих образований.

Наконец, опираясь на выводы относительно коллективных и индивидуальных “матриц” человеческого понимания, Тулмин предполагал перейти к “центральной теме” всего исследования: на каких основаниях люди, убежденные в изменчивости этих “матриц”, все же принимают рациональные решения и в соответствии с ними действуют в отведенные им историей отрезки времени. Задача состояла в том, чтобы показать, во-первых, как рациональность и ее категории соотносятся с действительным поведением людей, и, во-вторых, “как интеллектуальный авторитет наших понятий находит свой конечный источник в эмпирических матрицах самого понимания”. Это уже выводило на эволюцию способов деятельности, протекающую во взаимосвязи с эволюцией понимания.