Философия Канта периода 1769-1771 годов

2.Философия  Канта периода  1769-1771 годов.

Главный источник наших знаний о философии Канта  периода 1769-1771 годов - диссертация 1770 года "О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира". Диссертация завершает большой этап кантовской философии. В ней сфокусированно немалое количество вопросов и проблем, занимавших Канта в предшествующие десятилетия, начиная с сороковых годов XVIII века. Вскоре обнаружится, что это обстоятельство весьма затрудняет выявление смыслового ядра диссертации. На первый взгляд, впрочем, кажется, что ее структура достаточно ясна и вычленить основные идеи не очень сложно. Кант начинает с того, что проводит четкую границу между чувственностью и рассудком, а также феноменами и ноуменами (2: 285-286). Чувства представляют нам предметы “так, как они являются” (uti apparent), рассудок “такими, какие они есть” (sicuti sunt). Затем Кант последовательно излагает основные положения, касающиеся формы чувственно воспринимаемого (2: 292-304) и интеллигибельного (2: 304-309) мира. В заключение Кант размышляет о пользе четкого разграничения чувственности и рассудка для установления надежного метода в метафизике (2: 309-320).

Логично предположить, что разделы, в которых обсуждаются  общие принципы чувственно воспринимаемого  и интеллигибельного мира являются взаимодополняющими частями системы  и имеют равный вес для Канта. Более тщательное рассмотрение этого  вопроса, однако, приводит не столько  даже к противоположным, сколько  к странным результатам.

Первое, что обращает на себя внимание: если в разделе  о форме чувственно воспринимаемого  мира Кант излагает свои новейшие открытия, устанавливающие (трансцендентальную) идеальность пространства и времени, то в разделе о форме интеллигибельного  мира на поверхности оказываются  самые архаичные пласты кантовской философии, темы, подробно разработанные  уже в первой работе Канта "Об истинной оценке живых сил" в 1746 году. Удается ли Канту согласовать  старое с новым?

Присмотримся  к содержанию упомянутых разделов. В том, где речь идет о формах чувственно воспринимаемого мира, Кант приводит аргументы, доказывающие, что пространство и время не являются ни отношениями  между вещами (точка зрения, близкая  Лейбницу - 2: 296, 300), ни самими по себе существующими  абсолютными реальностями (позиция  Ньютона и его последователей 2: 296, 300), а суть не что иное, как  чистые созерцания (2: 294, 298-299), субъективные формы чувственности (2: 295-296, 300). Большая  часть изложенных в диссертации  аргументов в пользу идеальности  пространства и времени почти  в неизменном виде перешла в учение о чувственности "Критики чистого  разума".

Между тем, еще  за несколько лет до диссертации  Канту была близка именно позиция  Лейбница по отношению к вопросу  о природе пространства и времени. Наиболее ярко эта точка зрения высказана  Кантом в "Новом освещении первых принципов метафизического познания" (1755; см. 1: 308-309) и "Физической монадологии" (1756), но она отчетливо прописывается  им и в заглавной работе шестидесятых годов "Грезы духовидца, поясненные грезами метафизики" (2: 211). Суть этой кантовской позиции в том, что  пространство не должно представляться существующим независимо от находящихся  в нем субстанций, так как оно  есть, собственно, только отношение  этих (простых) субстанций друг к другу. То же можно сказать и о времени. Кант, правда, считал, что подобное отношение  вполне можно трактовать как реальное, а не идеальное, и поэтому пытался  избавиться от лейбницевского понятия  предустановленной гармонии (см. 1: 310).

Переход Канта  на новую позицию подробно проанализирован  в исследовательской литературе. Ключевую роль сыграло изучение им в 1768 году проблемы "неконгруэнтных подобий". Кант выяснил, что чувственные  отношения в пространстве не могут  быть полностью описаны рассудком. Поскольку пространство и чувственное  вообще трактуются в лейбницевской  парадигме в качестве "спутанного" рассудочного (см. 2: 288-289; А 43-44 / В 60-61) - рассудок мыслит точно так же, как вещи составляют пространство: из элементов, - то невозможность сведения отношений  в пространстве к законам рассудка означала для Канта неизбежность отказа от старого понимания пространства. Он вынужден был признать его самостоятельную  реальность, или, другими словами, постулировать  абсолютное пространство (2: 275-276). Однако ньютоновская теория абсолютного пространства всегда казалась Канту неубедительной (см. 2: 300). Поэтому некоторое время  он, судя по всему, находился в тупике. Но уже 1769 год "дал сильный свет" (см. Kant I. Kants Gesammelte Schriften. Berlin, 1910 - ; Akademieausgabe, Bd. 18, S. 69, в дальнейшем - XVIII: 69). Кант решил  в целом признать теорию абсолютного  пространства (а с ним и времени), но рассматривать его не как самостоятельную  реальность, а как субъективную форму  чувственности (ср. XVII: 636-642).

Любопытно, однако, что инициировавший этот переход  аргумент, отталкивающийся от существования "неконгруэнтных подобий" (такие "подобия" могут быть получены в результате зеркальных проекций большинства  предметов), не вошел в центральный  блок доказательств субъективной природы  пространства, представленный в диссертации 1770 года, и был полностью исключен из "Критики чистого разума". Этот аргумент вновь появляется, причем в качестве едва ли не решающего, только в "Пролегоменах" (4: 40-42). Позиция  же Лейбница и в диссертации, и  в "Критике" опровергается указанием, что при отрицании субъективной природы пространства геометрия  не могла бы быть аподиктической наукой, какой она на деле является (1), так как геометрия это наука о пространстве, и если пространство сводится к отношениям между вещами, как считали последователи Лейбница, то все эти отношения могут быть даны только вместе с вещами, т.е. a posteriori, а опытное знание, которым была бы в таком случае геометрия, не может быть аподиктически истинным (2: 300-301; А 40 / В 57).

Этот аргумент может показаться убедительным, а  между тем он имеет смысл лишь в том случае, если заранее допускается, что чувственные, или пространственные, отношения принципиально не сводимы  к рассудочным. Если же вместе с Лейбницем  утверждать, что чувственность - это  спутанный рассудок, то по определению  окажется, что аксиомы чувственности  и, в частности, геометрии могут  быть в конечном счете дедуцированы из закона тождества как фундаментального принципа рассудка, вне зависимости  от того, даны пространственные отношения a priori или a posteriori. Не удивительно поэтому, что до принципиального разведения чувственности и рассудка в 1768 году Кант не принимал во внимание аргументы, подобные тем, которые в диссертации 1770 года и в "Критике чистого  разума" привлекаются им же для опровержения позиции Лейбница и его сторонников.

Рассмотрение  эволюции кантовских представлений  о природе пространства и времени, как выяснится, имеет прямое отношение  к оценке значимости другого и, казалось бы, важнейшего раздела "О принципе формы интеллигибельного мира" диссертации Канта. Его содержание, вкратце, сводится к следующему. Кант ищет ответ на вопрос "как... возможно, чтобы многие субстанции находились во взаимной связи и таким образом  относились к одному и тому же целому, которое называется миром" (2: 304). Дело в том, что хотя из существования  какой-либо субстанции можно заключить  о наличии причины ее существования (2: 305), но непосредственное умозаключение  о том, что эта субстанция находится  во взаимодействии с другими субстанциями, а не существует совершенно изолированно от них, невозможно (там же). Если же взаимодействие между субстанциями действительно имеет место - о чем мы знаем a posteriori - то надо найти его основание.

Кант считает, что необходимым, и, вероятно, достаточным  условием взаимодействия субстанций (2: 306-308) является наличие у них одной  общей причины (там же). Доказательство ведется от противного. Во-первых, взаимодействие необходимых субстанций невозможно: "зависимость не согласна с понятием необходимого" (2: 305). Далее, если бы причинные  ряды, определяющие существование всех случайных субстанций, восходили  к разным первопричинам, имеющим  необходимое существование, то эти  случайные субстанции, по основаниям, аналогичным предыдущему случаю, тоже не могли бы взаимодействовать  друг с другом (2: 306). Итак, по мнению Канта, есть два условия, единственно  при которых возможно взаимодействие субстанций: субстанции должны быть случайными и иметь общую необходимую  причину, т.е. бога.

Как уже упоминалось, подобные рассуждения можно встретить  уже в самой первой работе Канта (см. 1: 308-309). Связь же между ними и  представлениями Канта о природе  пространства ярче всего обнаруживается при анализе ответа Канта на возражения, которые естественно возникают  при рассмотрении его аргументации. Кант пытается объяснить возможность  взаимодействия субстанций на основе допущения общей им необходимой  причины. Но не является ли пространство тем условием, которое создает  возможность взаимодействия субстанций? Этот вариант кажется более простым  и убедительным, нежели тот, который  предлагает Кант. Причины несогласия с ним Канта очень показательны. Кант утверждает, что само пространство есть не что иное, как созерцательно  данное отношение между субстанциями (2: 304), и оно поэтому не может  корректно рассматриваться в  качестве самостоятельного принципа. Вопрос о возможности взаимодействия субстанций может быть поэтому сформулирован  и так: как возможно пространство (там же)? Это кантовское замечание  хорошо вписывается в контекст работ, созданных на ранних этапах его философского развития, ибо оно имеет смысл  лишь при допущении, что принимается  лейбницевская концепция пространства, сводящая его к отношениям между  субстанциями, а Кант как раз и  поддерживал Лейбница в этом вопросе  вплоть до конца шестидесятых годов.

Но ведь представления  Канта о пространстве в 1770 году радикально изменились! Теперь он считает, что  пространство не может быть редуцировано к отношениям существующих в нем  субстанций и обладает самостоятельным  статусом в качестве субъективной формы  чувственности. Раз так, то прежнее  возражение Канта относительно того, что пространство не может быть принципом, объясняющим возможность взаимодействия субстанций, должно утратить силу и, соответственно, пространство могло бы рассматриваться  им в качестве такого принципа, значимого, по крайней мере, для доступных  внешнему созерцанию субстанций. В  черновых набросках позднего периода  Кант эксплицирует такую возможность: "В чувственном мире благодаря  пространству уже имеется условие  взаимодействия" (XVIII: 416), но он вполне мог бы вынести подобное суждение и в 1770 году, ведь в третьем разделе  диссертации Кант опирается именно на эту интуицию. Между тем, в разделе "О принципе формы интеллигибельного  мира" диссертации 1770 года Кант воспроизводит  старые аргументы, предполагающие истинность потерявшей силу концепции (см. 2: 305).

Разрешать этот парадокс, однако, нет необходимости (хотя вместо него придется иметь дело с другой трудностью). Кант сам подводит читателя к тому, что в разделе  о форме интеллигибельного мира он будет придавать пространству "возможно большую реальность", т.е. будет пользоваться своей старой концепцией пространства. В первом параграфе этого раздела, после  изложения позиции тех, кто считает  понятие пространства достаточным для объяснения возможности взаимодействия между субстанциями (2: 304-305), он замечает, что "не говоря уже о том, что это понятие <т.е. пространство>, как уже было доказано, скорее касается законов чувственного познания субъекта, чем условий самих объектов, если и придать ему возможно большую реальность, то все же оно указывает лишь на созерцательно данную возможность координации, а поэтому остается открытым вопрос, решить который может только рассудок: на каком принципе покоится само это отношение всех субстанций, которое, если его рассматривать созерцательно, называется пространством " (2: 304). Далее Кант пишет, что речь в данном разделе будет идти о субстанциях вообще, без различия, материальные они или нет (2: 304-305). Однако если бы он учитывал здесь свое новое понимание пространства, то не смог бы подвести все субстанции под одну рубрику, так как материальные и нематериальные субстанции имели в этом случае разные принципы взаимодействия: первые пространство, вторые – высшее существо. И если все же настаивать, что Кант не отказывается тут от новой теории пространства, то придется трактовать все рассуждения из четвертого раздела как имеющие отношение исключительно к нематериальным субстанциям.

Однако в схолии к тому же разделу Кант дает понять, что изложенные в нем аргументы  были связаны с "законами чувственного созерцания" (2: 308), т.е. с пространством. Более того, если бы Кант вел речь о нематериальных субстанциях, он не смог бы интерпретировать свое заключение от их взаимодействия к необходимой  интеллигибельной причине последнего как достоверный вывод - ведь мы не знаем, взаимодействуют они, или  нет. Но Кант определенно указывает  на аподиктический характер аргументации в разделе о форме интеллигибельного  мира (там же). Значит, он отталкивается  от несомненного факта взаимодействия пространственных субстанций.

Итак, в четвертом  разделе диссертации Кант говорит  даже не о субстанциях вообще, а  прежде всего об интеллигибельной причине  взаимодействия материальных субстанций. При этом он сознательно воспроизводит  свою старую концепцию пространства, создавая громадные трещины в  тексте. Но почему Кант идет на противоречие с самим собой? Ответ на этот вопрос надо, по-видимому, искать за пределами  философии. Весной 1770 года, после назначения Канта ординарным профессором логики и метафизики Кенигсбергского университета, ему потребовалось быстро написать очередную диссертацию (четвертую  и последнюю; защита состоялась 21 августа), относительно которой предполагается, что она должна иметь систематический  характер. Предпосылки для создания всеобъемлющей системы метафизики в это время у Канта уже  есть их дало сделанное им за год  до диссертации открытие идеальности  времени и пространства, которое  позволило четко разделить мир  феноменов и ноуменов и тем  самым набросать как бы схематичный  план будущего здания метафизики. Однако если "феноменология" была уже  практически готова к 1770 году, то к  исследованию общих принципов формы  интеллигибельного мира, учитывающему открытие 1769 года, Канту еще только надо было приступать. Но Кант, вероятно, не хотел оставлять пустот в диссертации  и принял решение заполнить их своими старыми аргументами, не забыв  предупредить читателя об этом.

Композиционные  особенности диссертации Канта  заставляют вспомнить знаменитую "компиляционную" теорию "Критики чистого разума", созданную в свое время Э.Адикесом, Х.Файхингером и Н.К.Смитом (2). Согласно этой теории, "Критика чистого разума" была в спешке составлена Кантом из созданных в разное время фрагментов, порой плохо стыкующихся друг с другом. И хотя по отношению к "Критике" эта гипотеза давно уже растеряла авторитет, мы видим, что она с успехом применима к анализу диссертации 1770 года.

Результат же этого  применения - серьезное смещение акцентов в определении значимости тех  или иных частей диссертации 1770 года, в частности, к девальвации идей раздела "О принципах формы  интеллигибельного мира", а также  связанного с ним первого раздела  диссертации, где предварительно обсуждается  понятие мира вообще (в дальнейшем мы еще задействуем этот вывод). То, что подобная оценка соответствует  кантовскому отношению к этим частям диссертации, подтверждается его  высказываниями из письма к И.Ламберту от 2 сентября 1770 года. Сообщая здесь  о (неосуществленном) намерении внести исправления в диссертацию перед  ее публикацией, Кант отмечает важность идей второго, третьего и пятого разделов диссертации и необходимость "более  тщательного и подробного" их изложения, указывая в то же время  на малую значимость первого и  четвертого разделов (8: 482).

Нам осталось обсудить пятый раздел диссертации, трактующий о методе метафизики (и связанный  с ним второй раздел). Проблема метода метафизики являлась своего рода двигателем философского развития Канта. О методе метафизики речь заходит уже в  его студенческой работе "Об истинной оценке живых сил", не раз затрагивалась  Кантом эта проблема и в пятидесятые  и шестидесятые годы (3). Из наиболее значительных результатов, полученных им в шестидесятые годы и имеющих прямое отношение к методологической тематике, отметим различение Кантом логических и реальных оснований (в четкой форме в работе "Опыт введения в философию понятия отрицательных величин"), а также связанный с этим различением фундаментальный вывод о том, что мы не имеем права произвольно измышлять силы и причины, а знание о них должны черпать исключительно из опыта. Иллюстрации этого вывода посвящена знаменитая работа Канта "Грезы духовидца", вышедшая в 1766 году. В диссертации 1770 года обе эти темы присутствуют (2: 309, 317), хотя и не являются здесь ведущими.

Что же выходит  на первое место в методологическом разделе диссертации? - Обсуждение вопроса  о пользе, которую может принести философии различение чувственности  и рассудка. Само проведение границы  между ними играет пропедевтическую роль по отношению к системе будущей  метафизики (2: 289), а "опыт такой пропедевтики - пишет Кант - представляет собой  наша диссертация" (там же).

Утверждение Канта  опять переставляет акценты в  определении веса различных частей диссертации, перенося основную тяжесть  на второй и пятый разделы. Во втором разделе обсуждается само различение чувственности и рассудка, в пятом - его методологический аспект. Но в  чем, собственно, состоит его ценность для метафизики?

Дело в том, что признание истинности постулата  о "генетической" неоднородности чувственных и рассудочных представлений  позволяет сформулировать строгое  методологическое предписание, запрещающее  смешение этих двух родов познания (2: 310). По словам Канта, "весь метод  метафизики, касающийся чувственного и рассудочного, сводится главным  образом к следующему: нужно всячески остерегаться того, чтобы принципы чувственного познания выходили за свои пределы и касались рассудочных  познаний" (2: 310). В пятом разделе  диссертации Кант разбирает наиболее существенные случаи неправильного  употребления чувственных и рассудочных  представлений, не учитывающего границы  между ними. Основоположения, построенные  на таком ошибочном употреблении, Кант называет "подменными аксиомами" (axiomata subreptitia) и выделяет три их возможные  разновидности (2: 312-313). Одновременно Кант выдвигает общий "принцип исправления  любой подменной аксиомы: если какому-нибудь рассудочному понятию приписывается  вообще какой-то предикат, касающийся отношений пространства и времени, то он не должен быть высказан объективно; он указывает только на условие, без которого данное понятие не может быть познано чувственно" (2: 312).

В чем смысл  этого кантовского правила? Вспомним, что чувственные представления  относятся исключительно к области  явлений, а рассудочные - к вещам, как они есть (2: 285). В диссертации  Кант называет вещи, как они есть, в отличие от вещей, как явлений, также объектами (2: 286, 291). Поскольку  пространство и время признаются Кантом субъективными формами чувственности, то все пространственно-временные  характеристики не имеют отношения  к объектам, существующим самим по себе, ведь все, что попадает в сферу  пространственно-временных определений, сразу приобретает субъективный характер и не может существовать само по себе. Именно поэтому предикаты, касающиеся "отношений пространства и времени... не долж<ны> быть высказан<ы> объективно" (2: 312), т.е. по отношению  к вещам, как они есть.

Так выглядит это  важнейшее методологическое правило  метафизики как науки о принципах "применения чистого рассудка" (2: 289). Но при его рассмотрении возникает  сомнение относительно связи этого  правила с различением чувственности  и рассудка, хотя, по Канту, такая  связь должна быть едва ли не самоочевидной. Но разве нельзя сформулировать то же правило даже без учета данного  различения? Кажется, что для этого  достаточно показать субъективную природу  пространства и времени и тогда, вне зависимости, представляет ли рассудок отличную от чувственности способность, или есть в конечном счете лишь одна из ее производных, все равно  будет справедливым утверждение, что  чувственные представления не могут  быть приписаны вещам, как они  есть, или объектам.

Кант, тем не менее, считает иначе. По его словам, первая цель рассудочных понятий - "критическая, которая приносит негативную пользу, а именно когда чувственно постигнутое  ограждают от ноуменов, и хотя этим нисколько не двигают науку вперед, однако предохраняют ее от заблуждений" (2: 289). Именно рассудочные понятия  почему-то ограждают феномены от ноуменов. Важно, что сходные высказывания можно найти и в "Критике  чистого разума" (А 256 / В 311-312), так  что здесь речь идет об устойчивой позиции Канта.

Разгадка в  том, что признание чувственного характера понятий рассудка (по определению) сделало бы их отношение к вещам  самим по себе невозможным. Это, в  свою очередь, могло бы означать, что  мы не можем даже законно помыслить  объекты сами по себе. Понятия о  таких объектах стали бы самопротиворечивыми, а методологический принцип, запрещающий  приписывать чувственные предикаты  вещам самим по себе оказался бы бессмысленным.

Остается только объяснить, почему рассудок мыслит предметы такими, какие они есть. В представлении  предметов рассудок отвлекается  от способа их данности нам. Но вещь, которая мыслится в отвлечении от ее (субъективного) способа данности, мыслится вещью, какая она есть сама по себе. Это одна из центральных  интуиций всей кантовской философии. Но если мы возьмемся за нее, то можем  закружиться в логической карусели. Почему рассудок отвлекается от способа  данности? - Его представления неоднородны  с чувственными представлениями. А  откуда известно, что они неоднородны? - Пространственные и временные отношения  не могут быть полностью схвачены рассудком. Но как исключить возможность  того, что эта неспособность связана  только с абстрактностью рассудочных  представлений (ведь тогда все же могла бы сохраняться их однородность)? - Мы должны допустить нечувственное  происхождение основных понятий  рассудка.

Действительно, о каком представлении можно  сказать, что оно является рассудочным? Очевидно, о том, происхождение которого никак не связано с чувственностью: "что касается рассудочных <понятий> в строгом смысле этого слова, - пишет Кант - ... то такие понятия  объектов и отношений даются самой  природой рассудка (per ipsam naturam intellectus), а  не абстрагируются от какого-либо применения чувств и не содержат никакой формы  чувственного познания, как такового" (2: 287-288). К числу таких понятий  Кант относит понятия "возможности, существования, необходимости, субстанции, причины и прочие с противоположными или коррелятивными им понятиями" (2: 289). Однако в диссертации 1770 года Кантом не рассматривается проблема строгого доказательства того, что  эти понятия действительно имеют  независимое от чувственности происхождение. Скорее всего, Кант просто пока не видит  оснований для того, чтобы сомневаться  в этом. Его уверенность подкреплялась  тем, что упомянутые понятия - не что  иное как традиционные понятия онтологии, предмет изучения которой - "вещи вообще". Эти понятия, стало быть, применимы к предметам независимо от способа их данности нам (т.е. непосредственно - к ноуменам, но и к феноменам  тоже), и поскольку область их значимости простирается за пределы  чувственности, они не происходят из чувств.

Однако подобные соображения в лучшем случае могут  рассматриваться только в качестве пояснения, но никак не доказательства. Почему бы не допустить, что эти понятия  все же происходят из чувств и применимы  только к феноменам? Если бы в пользу последнего предположения можно  было привести какой-либо довод, Кант не смог бы опровергнуть его простой  ссылкой на то, что это понятия  о "вещах вообще", но должен был  бы искать строгое доказательство нечувственного происхождения понятий онтологии, чтобы предотвратить возникшую  угрозу смешения чувственности и  рассудка. Как мы увидим, через несколько  лет после диссертации 1770 года Кант действительно оказался в таком  положении. Именно тогда Кант впервые  ощутил необходимость дедукции категорий.

Но не будем  далеко забегать вперед в нашем путешествии  к дедукции. А чтобы все же приблизиться к ней, перейдем от общих проблем  диссертации к рассмотрению тех  ее вопросов, которые более всего  соотнесены с тематикой будущей  трансцендентальной дедукции категорий. Впрочем, нарушать последовательность изложения не придется - эти вопросы  напрямую связаны с методологическим разделом диссертации, ибо речь идет прежде всего о проблеме установления точных границ чувственных и рассудочных  познаний. По поводу чувственного познания больших затруднений не возникает. Все аксиомы чувственности, к  примеру, положения геометрии, безусловно истинны в сфере феноменального и одновременно не могут быть применимы  к миру ноуменов, или вещей, как  они есть (2: 287, 297, 301-302). Сложнее выглядит ситуация с рассудочными понятиями.

Мы знаем, что  Кант полагал, что через рассудочные  понятия предмет мыслится независимо от субъективных условий чувственности, т.е. не так, как он может нам являться, а таким, каков он есть (2: 285). В  связи с этим возникает два  вопроса. Во-первых, не совсем ясно, только ли представляются предметы сами по себе посредством понятий рассудка, или  они также могут познаваться  через эти понятия? Во-вторых, можно  ли применять рассудочные понятия  к феноменам, познавать их рассудком? Рассмотрим эти вопросы по порядку.

Сначала оговорим различие между представлением и  познанием. Для представления вещи необходимо только понятие о ней, тогда как познание предполагает удостоверенность в существовании  вещи, соответствующей этому понятию - иначе понятие может остаться без предмета. Непосредственно Кант утверждает только то, что при помощи рассудочных понятий вещи представляются такими, какие они есть (там же). По поводу же возможности познания ноуменов Кант сообщает следующее. "Вторая цель <рассудочных понятий; первая критическая - 2: 394> догматическая; благодаря ей общие принципы чистого рассудка, как их излагает онтология или рациональная психология, сводятся к некоторому образцу, доступному только чистому рассудку и составляющему общую меру всех остальных вещей, поскольку они реальности, - это понятие ноуменального совершенства. Это совершенство таково или в теоретическом или в практическом смысле. В первом смысле оно есть высшее существо, бог, а во втором - нравственное совершенство" (2: 289-290). Однако на основании этого фрагмента нельзя полностью исключить, что речь здесь идет только об идее бога, а не о познании его существования: в работе 1763 года "О единственно возможном основании для доказательства бытия бога" сходные рассуждения трактуются Кантом как доказательство существования бога (1: 404-415), в "Критике" же - только как иллюстрация формирования трансцендентального идеала как идеи высшего существа (А 571-583 / В 599-611). А как в диссертации, не ясно.

Другое доказательство бытия бога дано в разделе о  форме интеллигибельного мира, но мы уже знаем, как осторожно надо относиться к выводам этой части  диссертации. Тем более, что кантовская реплика из схолии к упомянутому  разделу - "если было бы позволено  выйти за пределы аподиктической достоверности, которая подобает метафизике, то стоило бы исследовать нечто, относящееся  не только к законам чувственного созерцания, но также и к его  причинам, познать которые может  только рассудок" (2: 308) - показывает, что все или, по крайней мере, большинство  изысканий с целью познания ноуменов лишено аподиктической достоверности, подобающей метафизике.

Можно, пожалуй, говорить лишь о самой общей уверенности  Канта в том, что в некоторых  вопросах рассудок все же может выйти  к ноуменам. На роль ноуменальнх  познаний в диссертации претендует не только заключение о бытии бога, но и положения, ставшие в "Критике  чистого разума" тезисами двух первых противоречий трансцендентальных идей, или антиномий чистого разума, хотя и здесь не совсем ясно, являются ли они, по Канту, действительными познаниями или всего лишь с необходимостью диктуются природой рассудка или  разума (2: 316; ср. XVII: 372), что совсем не одно и то же.

Сдержанный оптимизм Канта в вопросе о возможности  ноуменальных познаний в 1770 году хорошо иллюстрируется одним из его автобиографических высказываний (R 5116), которое записано во второй половине семидесятых годов, но отсылает к периоду диссертации: "Я искал достоверного, если не относительно предмета, то относительно природы и границ этого вида познания <метафизики>. Постепенно я обнаружил, что многие из положений, принимаемых  нами за объективные, в действительности субъективны, т.е. содержат условия, единственно  при которых нами постигается  или усматривается предмет. В  результате, однако, я стал хотя и  осторожным, но не наученным. Ведь поскольку  все-таки существуют познания a priori, которые  не исключительно аналитичны, но расширяют  наше познание, то мне недоставало  проведенной по правилам критики  чистого разума, и прежде всего  его канона, так как я все  еще рассчитывал отыскать метод  расширения догматического познания при  помощи чистого разума. Для этого  мне теперь требовалось понимание, как вообще было бы возможно познание a priori" (XVIII: 95 - 96). То, что Кант излагает здесь свои взгляды периода диссертации, достаточно подтверждается тем, что  контекст всего рассуждения задается различением субъективных и объективных  принципов познания, результаты которого как раз и закреплены в диссертации 1770 года (доказательством тому является не только содержание самой диссертации, но и свидетельства Канта из письма к М.Герцу от 7 июня 1771 года - 8: 484-485) . Упоминание же о "каноне чистого  разума" (ср. обсуждение этого вопроса  в "Критике чистого разума" - А 796 / В 824), позволяет утверждать, что речь идет именно об априорном синтетическом познании, выходящем за пределы возможного опыта к ноуменам.