Функции языка. 5

Функции языка

     Основной  объект языкознания - естественный  человеческий язык в отличие  от искусственного языка или  языка животных.

Следует различать  два тесно связанных понятия - язык и речь.

Язык - орудие, средство общения. Это система знаков, средств  и правил говорения, общая для  всех членов данного общества. Это  явление постоянное для данного  периода времени.

Речь - проявление и функционирование языка, сам процесс  общения; она единична для каждого  носителя языка. Это явление переменное в зависимости от говорящего лица.

Язык и речь - две стороны одного и того же явления. Язык присущ любому человеку, а речь - конкретному человеку.

Речь и язык можно сравнить с ручкой и текстом. Язык - ручка, а речь - текст, который  записан этой ручкой.

Так для чего же нам нужен язык? 
 

1. Коммуникативная функция

Важнейшая функция  языка – коммуникативная. Коммуникация – значит общение, обмен информацией. Иными словами, язык возник и существует прежде всего для того, чтобы люди могли общаться.

Вспомним два  приводившихся выше определения  языка: как системы знаков и как  средства общения. Нет смысла противопоставлять  их друг другу: это, можно сказать, две  стороны одной медали. Язык и осуществляет свою коммуникативную функцию благодаря  тому, что является системой знаков: по-другому просто нельзя общаться. А знаки, в свою очередь, и предназначены  для того, чтобы передавать информацию от человека к человеку.

Собственно, а  что значит – информация? Любой  ли текст (напомним: это реализация языковой системы в виде последовательности знаков) несет в себе информацию?

Очевидно, нет. Вот  я, проходя мимо людей в белых  халатах, случайно слышу: «Давление  упало до трех атмосфер». Ну и что? Три атмосферы – это много  или мало? Радоваться надо или, скажем, бежать куда подальше?

Другой пример. Открыв книгу, мы наталкиваемся, положим, на следующий пассаж: «Деструкция  гипоталамуса и верхней части  стебля гипофиза в результате неопластической  или гранулематозной инфильтрации может обусловить развитие клинической  картины НД... При патологоанатомическом  исследовании недостаточность развития супраоптических нейронов гипоталамуса встречалась реже, чем паравентрикулярных; был выявлен также уменьшенный  нейрогипофиз». Будто на иностранном  языке, не правда ли? Пожалуй, единственное, что мы из данного текста вынесем, – это то, что сия книга не для нас, а для специалистов в  соответствующей области знания. Для нас же она информации не несет.

Третий пример. Является ли информативным для меня, взрослого человека, высказывание «Волга впадает в Каспийское море?». Нет. Я это хорошо знаю. Это всем хорошо известно. Никто в этом не сомневается. Не случайно данное высказывание служит примером банальных, тривиальных, избитых  истин: оно никому не интересно. Оно  неинформативно.

Таким образом, информация – это сведения, доступные  для понимания и важные для  поведения того, кому они адресованы. Текст будет информативным для  меня только тогда, когда я буду готов  к его восприятию и когда содержащиеся в нем сведения каким-то образом  подействуют на мое поведение.

Информация передается в пространстве и во времени. В  пространстве – это значит от меня к вам, от человека к человеку, от одного народа к другому... Во времени  – значит от вчерашнего дня к  сегодняшнему, от сегодняшнего – к  завтрашнему... И «день» здесь надо понимать не буквально, а фигурально, обобщенно: информация сохраняется  и передается из века в век, из тысячелетия  в тысячелетие. (Изобретение письма, книгопечатания, а теперь и компьютера совершило в этом деле революцию.) Благодаря языку осуществляется преемственность человеческой культуры, происходит накопление и усвоение опыта, выработанного предшествующими  поколениями. Но об этом еще пойдет речь ниже. А пока заметим: человек  может общаться во времени и... с  самим собой. В самом деле: зачем  вам записная книжка с именами, адресами, днями рождения? Это вы «вчерашний»  направили себе «сегодняшнему» послание в завтра. А конспекты, дневники? Не надеясь на свою память, человек  отдает информацию «на сохранение»  языку, а точнее сказать, его представителю – тексту. Он общается с самим собой во времени. Подчеркну: для того чтобы сохранить себя как личность, человек обязательно должен общаться – это форма его самоутверждения. И в крайнем случае при отсутствии собеседников он должен общаться хотя бы с самим собой. (Данная ситуация знакома людям, на долгое время оказавшимся оторванными от общества: заключенным, путешественникам, отшельникам.) Робинзон в известном романе Д.Дефо, пока он не встречает Пятницу, начинает разговаривать с попугаем – это лучше, чем сойти с ума от одиночества...

Мы уже говорили: слово тоже в каком-то смысле есть дело. Теперь же, применительно к  коммуникативной функции языка, можно эту мысль уточнить. Возьмем  простейший случай – элементарный акт общения. Один человек что-то говорит другому: просит его, приказывает, советует, предостерегает... Чем продиктованы эти речевые действия? Заботой  о благе ближнего? Не только. Или  по крайней мере не всегда. Обычно говорящий  имеет в виду какие-то собственные  интересы, и это совершенно естественно, такова человеческая природа. Например, он просит собеседника сделать что-то, вместо того чтобы делать это самому. Для него тем самым дело как  бы превращается в слово, в речь. Нейропсихологи утверждают: говорящий  человек должен прежде всего подавить, затормозить возбуждение каких-то центров в своем мозгу, отвечающих за движения, за поступки (Б.Ф. Поршнев). Речь оказывается заместителем действия. Ну а второй человек – собеседник. Ему самому, может быть, и не нужно то, что он будет делать по просьбе говорящего (или не вполне ясны причины и основания этого действия), и тем не менее он данную просьбу выполнит, воплотит слово в реальное дело. А ведь в этом можно увидеть зачатки разделения труда, первоосновы человеческого общества! Именно так характеризует использование языка крупнейший американский лингвист Леонард Блумфилд. Язык, говорил он, позволяет одному человеку совершить действие (поступок, реакцию) там, где другой человек испытывает в этом действии потребность (стимул).

Итак, стоит согласиться  с мыслью: коммуникация, общение  с помощью языка – один из важнейших  факторов, «сотворивших» человечество.

2. Мыслительная функция

Но человек  говорящий – это человек думающий. И вторая функция языка, теснейшим  образом связанная с коммуникативной, есть функция мыслительная (по-другому  – когнитивная, от лат. cognitio – ‘познание’). Нередко даже спрашивают: а что  важнее, что первичнее – общение  или мышление? Наверное, так ставить  вопрос нельзя: эти две функции  языка обусловливают друг друга. Говорить – значит выражать свои мысли. Но, с другой стороны, сами эти мысли формируются у нас в голове с помощью языка. А если вспомнить о том, что в среде животных язык «уже» используется для коммуникации, а мышления как такового здесь «еще» нет, то можно прийти к выводу о первичности коммуникативной функции. Но лучше сказать так: коммуникативная функция воспитывает, «взращивает» мыслительную. Как это следует понимать?

Одна маленькая  девочка по сему поводу выразилась так: «Откуда я знаю, что я думаю? Вот скажу – тогда узнаю». Поистине устами младенца глаголет истина. Мы соприкасаемся  здесь с важнейшей проблемой  формирования (и формулирования) мысли. Стоит еще раз повторить: мысль  человека при своем рождении опирается  не только на универсальные содержательные категории и структуры, но и на категории единицы конкретного  языка. Конечно, это не значит, что, кроме  словесного мышления, не существует иных форм разумной деятельности. Есть еще  мышление образное, знакомое любому человеку, но особенно развитое у профессионалов: художников, музыкантов, артистов... есть мышление техническое – профессиональное достоинство конструкторов, механиков, чертежников, и опять-таки в той  или иной степени не чуждое всем нам. Существует, наконец, мышление предметное – им все мы руководствуемся в  массе бытовых ситуаций, от завязывания  шнурков на ботинках и до отпирания  входной двери... Но основная форма  мышления, объединяющая всех людей  в подавляющем большинстве жизненных  ситуаций, – это, конечно же, мышление языковое, словесное.

Иное дело, что  слова и другие единицы языка  выступают в ходе мыслительной деятельности в каком-то «не своем» виде, их трудно ухватить, выделить (еще бы: мы ведь думаем значительно быстрее, чем  говорим!), и наша «внутренняя речь» (это термин, введенный в науку  замечательным отечественным психологом Л.С. Выготским) фрагментарна и ассоциативна. Это значит, что слова здесь  представлены какими-то своими «кусочками»  и соединяются они между собой  не так, как в обычной «внешней»  речи, а плюс к тому в языковую ткань мысли вкрапливаются еще  образы – зрительные, слуховые, осязательные и т.п. Получается, что структура  «внутренней» речи намного сложнее, чем структура речи «внешней», доступной  наблюдению. Да, это так. И все  же то, что в ее основе лежат категории  и единицы конкретного языка, не подлежит сомнению.

Подтверждение этому было найдено в разнообразных  экспериментах, особенно активно проводившихся  в середине нашего века. Испытуемого  специально «озадачивали» и, пока он – про себя – размышлял над  какой-то проблемой, его речевой аппарат исследовали с разных сторон. То просвечивали рентгеновским аппаратом его глотку и ротовую полость, то невесомыми датчиками снимали с губ и с языка электрический потенциал... Результат был один: при умственной («немой!») деятельности речевой аппарат человека находился в состоянии активности. В нем происходили какие-то сдвиги, изменения – словом, шла работа!

Еще характернее  в данном смысле свидетельства полиглотов, то есть людей, свободно владеющих несколькими  языками. Обычно они без труда  определяют в каждый конкретный момент, на каком языке думают. (Причем выбор  или смена языка, на который опирается  мысль, зависит от обстановки, в которой  полиглот находится, от самого предмета мысли и т.п.)

Любопытно, что  среди писателей, владеющих несколькими  языками, редко встречаются авторы, переводящие самих себя. Дело в  том, что для настоящего творца перевести, скажем, роман на другой язык – значит не просто переписать его, но передумать, перечувствовать, написать заново, в  согласии с иной культурой, с иным «взглядом на мир». Ирландский драматург  Сэмюэл Беккет, нобелевский лауреат, один из родоначальников театра абсурда, создавал каждую свою вещь дважды, сначала  на французском, потом на английском. Но при этом настаивал, что речь должна идти о двух разных произведениях. Сходные  рассуждения на эту тему можно  найти также у Владимира Набокова, писавшего по-русски и по-английски, и у других «двуязычных» писателей. А Ю.Н. Тынянов так в свое время  оправдывался по поводу тяжеловатого стиля некоторых своих статей в книге «Архаисты и новаторы»: «Язык не только передает понятия, но и является ходом их конструирования. Поэтому, например, пересказ чужих мыслей обыкновенно яснее, чем рассказ  своих». И, следовательно, чем оригинальнее мысль, тем труднее ее выразить...

Но сам собой  напрашивается вопрос: если мысль  в своем формировании и развитии связана с материалом конкретного  языка, то не теряет ли она свою специфику, свою глубину при передаче средствами иного языка? Возможны ли тогда вообще перевод с языка на язык, общение  между народами? Отвечу так: поведение  и мышление людей при всем их национальном колорите подчиняется некоторым  универсальным, общечеловеческим законам. И языки при всем их разнообразии тоже базируются на некоторых общих  принципах (часть из которых мы уже  наблюдали в разделе, посвященном  свойствам знака). Так что в  целом перевод с языка на язык, конечно же, возможен и необходим. Ну а какие-то потери при этом неизбежны. Так же как и приобретения. Шекспир в переводе Пастернака – это уже не только Шекспир, но и Пастернак. Перевод согласно известному афоризму есть искусство компромиссов.

Все сказанное  приводит нас к выводу: язык –  не просто форма, оболочка для мысли, это даже не средство мышления, а  скорее его способ. Сам характер формирования мыслительных единиц и  их функционирования в значительной мере зависит именно от языка.

3. Познавательная функция

Третья функция  языка – познавательная (другое ее название – аккумулятивная, то есть накопительная). Большая часть того, что знает взрослый человек о  мире, пришло к нему с языком, через  посредство языка. Он, возможно, никогда  не был в Африке, но знает, что  там есть пустыни и саванны, жирафы и носороги, река Нил и озеро  Чад... Он никогда не был на металлургическом комбинате, но имеет понятие о  том, как выплавляется железо, а возможно, и о том, как из железа получается сталь. Человек может мысленно путешествовать во времени, обращаться к тайнам звезд  или микромира – и всем этим он обязан языку. Его собственный  опыт, добытый при помощи органов  чувств, составляет ничтожную часть  его знаний.

Основной мыслительный «инструмент», с помощью которого человек познает мир, есть понятие. Понятие образуется в ходе практической деятельности человека благодаря способности  его разума к абстрагированию, обобщению. Понятие отрывается от наглядно-чувственного образа предмета. Это единица логического  мышления, привилегия хомо сапиенса.

Как образуется понятие? Человек наблюдает множество  явлений объективной действительности, сравнивает их, выделяет в них различные  признаки. Признаки неважные, случайные  он «отсекает», отвлекается от них, а признаки существенные складывает, суммирует – и получается понятие. К примеру, сравнивая различные  деревья – высокие и низкие, молодые и старые, с прямым стволом  и с искривленным, лиственные и  хвойные, сбрасывающие листву и вечнозеленые и т.д., он выделяет в качестве постоянных и существенных следующие признаки: а) это растения (родовой признак), б) многолетние, в) с твердым стеблем (стволом) и г) с ветвями, образующими  крону. Так формируется в сознании человека понятие «дерево», под которое  подводится все многообразие наблюдаемых  конкретных деревьев; оно-то и закрепляется в соответствующем слове: дерево. Слово есть типичная, нормальная форма  существования понятия. (У животных нет слов – и понятиям, даже если бы для их возникновения были основания, не на что там опереться, не в чем закрепиться...)

Конечно, необходимы некоторые умственные усилия и, наверное, немалое время для того, чтобы  понять, что, скажем, каштан под окном  и карликовая сосна в горшке, прутик-саженец  яблоньки и тысячелетняя секвойя  где-то в Америке – это все  «дерево». Но именно таков магистральный  путь человеческого познания – от отдельного к общему, от конкретного  к абстрактному.  Обратим внимание на следующий ряд русских слов: печаль, огорчать, восхищаться, воспитание, увлечение, обхождение, понимать, отвратительный, открыто, сдержанно, ненавидеть, коварный, справедливость, обожать... Можно ли найти в их значениях что-либо общее? Трудно. Разве что все они обозначают некие отвлеченные понятия: психические состояния, чувства, отношения, признаки... Да, это так. Но еще у них в некотором смысле одинаковая история. Все они образованы от других слов с более конкретными – «материальными» – значениями. И, соответственно, стоящие за ними понятия тоже опираются на понятия меньшего уровня обобщения. Печаль образовано от печь (ведь печаль – жжет!); огорчать – от горький, горечь; воспитание – от питать, пища; увлечение – от влечь, волочить (то есть ‘тащить за собой’); справедливость – от правый (то есть ‘находящийся по правую руку’) и т.д.

Таков в принципе путь семантической эволюции всех языков мира: значения обобщенные, отвлеченные  вырастают в них на базе значений более конкретных, или, если так можно  выразиться, приземленных. Однако у  каждого народа какие-то участки  действительности членятся подробней, чем другие. Хорошо известен тот  факт, что в языках народов, населяющих Крайний Север (лопарей, эскимосов), существуют десятки названий для  разных видов снега и льда (хотя при этом может не быть обобщенного  названия для снега вообще). У  арабов-бедуинов различаются десятки  наименований для разных видов верблюдов  – в зависимости от их породы, возраста, предназначения и т.п. Понятно, что такое разнообразие названий вызвано условиями самой жизни. Вот как писал о языках коренных жителей Африки и Америки известный  французский этнограф Люсьен Леви-Брюль  в книге «Первобытное мышление»: «Все представлено в виде образов-понятий, то есть своего рода рисунками, где  закреплены и обозначены мельчайшие особенности (а это верно не только в отношении всех предметов, каковы бы они ни были, но и в отношении  всех движений, всех действий, всех состояний, всех свойств, выражаемых языком). Поэтому  словарь этих “первобытных” языков должен отличаться таким богатством, о котором наши языки дают лишь весьма отдаленное представление».

Не надо только думать, что все это разнообразие объясняется исключительно экзотическими  условиями жизни или неодинаковым положением народов на лестнице человеческого  прогресса. И в языках, принадлежащих  к одной цивилизации, допустим, европейской, можно найти сколько угодно примеров различной классификации окружающей действительности. Так, в ситуации, в которой русский скажет просто нога («Доктор, я ногу ушиб»), англичанин должен будет выбрать, употребить ли ему слово leg или слово foot – в  зависимости от того, о какой части  ноги идет речь: от бедра до щиколотки  или же о ступне. Аналогичное различие – das Bein и der Fu? – представлено в немецком языке. Далее, мы скажем по-русски палец  безотносительно к тому, идет ли речь о пальце на ноге или пальце на руке. А для англичанина или  немца это «разные» пальцы, и для  каждого из них есть свое наименование. Палец на ноге называется по-английски toe, палец на руке – finger; по-немецки  – соответственно die Zehe и der Finger; при  этом, впрочем, большой палец имеет  свое особое наименование: thumb в английском и der Daumen в немецком. А действительно  ли так важны эти различия между  пальцами? Нам, славянам, кажется, что  общего все-таки больше...

Зато в русском  различаются синий и голубой цвета, а для немца или англичанина это различие выглядит столь же несущественным, второстепенным, как для нас, скажем, различие между красным и бордовым цветом: blue в английском и blau в немецком – это единое понятие «сине-голубой» . И бессмысленно ставить вопрос: а какой язык ближе к истине, к реальному положению вещей? Каждый язык прав, ибо имеет право на свое «видение мира». Даже языки очень близкие, состоящие в тесном родстве, то и дело обнаруживают свою «самостийность». К примеру, русский и белорусский очень сходны между собой, это кровные братья. Однако в белорусском нет точных соответствий русским словам общение (его переводят как адносiны, то есть, строго говоря, ‘отношения’, или как зносiны, то есть ‘сношения’) и ценитель (его переводят как знаток или как аматар, то есть ‘любитель’, а это не совсем одно и то же)... Зато с белорусского на русский трудно перевести шчыры (это и ‘искренний’, и ‘настоящий’, и ‘дружелюбный’) или плён (‘урожай’? ‘успех’? ‘результат’? ‘результативность’?)... И таких слов набирается на целый словарик.

Язык, как мы видим, оказывается для человека готовым классификатором объективной  действительности, и это хорошо: он как бы прокладывает рельсы, по которым  движется поезд человеческого знания. Но вместе с тем язык навязывает свою систему классификации всем участникам данной конвенции – с  этим тоже трудно спорить. Если бы нам  с малых лет твердили, что палец  на руке – это одно, а палец на ноге – совсем другое, то к зрелому возрасту мы, наверное, были бы уже убеждены в справедливости именно такого членения действительности. И добро бы речь шла только о пальцах или там о конечностях, – мы соглашаемся «не глядя» и с иными, более важными пунктами «конвенции», которую подписываем.

Итак, язык воспитывает  человека, формирует его внутренний мир – в этом суть познавательной функции языка. Причем проявляться  данная функция может в самых  что ни на есть неожиданных конкретных ситуациях.

Американский  лингвист Бенжамен Ли Уорф приводил такие  примеры из своей практики (он работал  когда-то инженером по технике противопожарной  безопасности). На складе, на котором  хранятся бензиновые цистерны, люди ведут  себя осторожно: не разводят огня, не щелкают  зажигалками... Однако те же самые люди ведут себя по-другому на складе, о котором известно, что здесь  хранятся пустые (по-английски empty) бензиновые цистерны. Здесь они проявляют  беспечность, могут закурить сигарету и т.п. А между тем пустые цистерны из-под бензина намного взрывоопаснее, чем полные: в них остаются пары бензина. Почему же люди ведут себя так неосторожно? – спрашивал  себя Уорф. И отвечал: потому что  их успокаивает, вводит в заблуждение  слово пустой, имеющее несколько  значений (например, такие: 1) ‘не содержащий в себе ничего (о вакууме)’, 2) ‘не  содержащий в себе чего-то’...). И  люди неосознанно как бы подменяют  одно значение другим. Из подобных фактов выросла целая лингвистическая  концепция – теория лингвистической  относительности, утверждающая, что  человек живет не столько в  мире объективной действительности, сколько в мире языка...

Значит, язык может  быть причиной недоразумений, ошибок, заблуждений? Да. Мы уже говорили о  консерватизме как изначальном  свойстве языкового знака. Человек, подписавший «конвенцию», не очень-то склонен затем ее менять. И потому языковые классификации сплошь и  рядом расходятся с классификациями научными. Мы, например, делим весь живой мир на животных и растения, а систематологи говорят, что такое деление примитивно и неправильно, ибо существуют еще по крайней мере грибы и микроорганизмы, которые нельзя отнести ни к животным, ни к растениям. Не совпадает с научным наше «бытовое» понимание того, что такое минералы, насекомые, ягоды, – чтобы убедиться в этом, достаточно заглянуть в энциклопедический словарь. Да что там частные классификации! Коперник еще в XVI веке доказал, что Земля вращается вокруг Солнца, а язык до сих пор отстаивает предыдущую точку зрения. Мы ведь говорим: «Солнце всходит, солнце заходит...» – и даже не замечаем этого анахронизма.

4. Номинативная функция

Еще одна чрезвычайно  важная функция языка – номинативная, или назывная. Фактически мы уже  касались ее, размышляя в предыдущем параграфе о функции познавательной. Дело в том, что называние составляет неотъемлемую часть познания. Человек, обобщая массу конкретных явлений, отвлекаясь от их случайных признаков  и выделяя существенные, испытывает потребность закрепить полученное знание в слове. Так появляется название. Если бы не оно, понятие так и осталось бы бесплотной, умозрительной абстракцией. А при помощи слова человек  может как бы «застолбить» обследованную  часть окружающей действительности, сказать себе: «Это я уже знаю», повесить табличку-название и отправиться  дальше.

Следовательно, вся та система понятий, которой  обладает современный человек, покоится на системе названий. Легче всего  показать это на примере имен собственных. Попробуем из курсов истории, географии, литературы выбросить все имена собственные – все антропонимы и все топонимы – что останется от этих наук? Очевидно, тексты обессмыслятся, читающий их человек сразу потеряет ориентацию в пространстве и во времени.

А ведь названия – это не только имена собственные, но также и имена нарицательные. Терминология всех наук – физики, химии, биологии и т.д. – это все названия. Атомную бомбу и ту нельзя было бы создать, если бы на смену античному  понятию «атом»* не пришли новые  понятия – нейтрона, протона и  других элементарных частиц, расщепления  ядра, цепной реакции и т.д., –  и все они закреплялись в словах!

Итак, номинативная функция языка служит не просто для  ориентации человека в пространстве и времени, она идет рука об руку с функцией познавательной, она участвует  в процессе познания мира.

Но человек  по своей природе прагматик, он ищет прежде всего практическую пользу от своих дел. Это значит, что он не будет называть подряд все окружающие предметы в расчете на то, что  эти названия когда-нибудь да пригодятся. Нет, он пользуется номинативной функцией с умыслом, избирательно, называя  в первую очередь то, что для  него ближе, чаще и важнее всего.

Вспомним для  примера названия грибов в русском  языке: сколько мы их знаем? Белый  гриб (боровик), подберезовик (в Белоруссии его часто называют бабкой), подосиновик (красноголовик), груздь, рыжик, масленок, лисичка, опенок, сыроежка, волнушка... – не меньше десятка наберется. Но это все полезные, съедобные грибы. А несъедобные? Пожалуй, только два  вида мы и различаем: мухоморы и поганки (ну, не считая еще некоторых ложных разновидностей: ложные опята и т.п.). А между тем биологи утверждают, что разновидностей несъедобных  грибов значительно больше, чем съедобных! Просто они человеку не нужны, неинтересны – так зачем же впустую тратить названия и забивать себе голову?

Отсюда вытекает одна закономерность. В любом языке  обязательно есть лакуны, то есть дыры, пустые места в картине мира. Иными  словами, что-то обязательно должно быть не названо – то, что человеку (пока еще) не важно, не нужно...

И еще одно следствие  вытекает из сказанного. Для того чтобы  предмет получил название, нужно, чтобы он вошел в общественный обиход, перешагнул через некоторый  «порог значимости». До каких-то пор  еще можно было обходиться случайным  или описательным названием, а с  этих пор уже нельзя – нужно  отдельное имя.

Отношение человека к названию вообще непросто.

С одной стороны, со временем название привязывается, «прикипает»  к своему предмету, и в голове у носителя языка возникает иллюзия  исконности, «природности» наименования. Имя становится представителем, даже заместителем предмета. (Еще древние  люди верили, что имя человека внутренне  связано с ним самим, составляет его часть. Если, скажем, нанести  вред имени, то пострадает сам человек. Отсюда проистекал запрет, так называемое табу, на употребление имен близких  родственников.)

Действительно, нередко в научных дискуссиях становишься свидетелем того, как  споры по существу предмета подменяются  войной названий, противоборством терминологий. Диалог идет по принципу: скажи мне, какие термины ты употребляешь, и  я скажу тебе, к какой школе (научному направлению) ты принадлежишь.

Вообще же говоря, вера в существование единственно  правильного наименования распространена шире, чем мы это себе представляем. Вот как сказал поэт:

Когда мы уточним  язык

И камень назовем  как надо,

Он сам расскажет, как возник,

В чем цель его  и где награда.

Когда звезде подыщем  мы

Ее единственное имя –

Она, с планетами  своими,

Шагнет из немоты и тьмы...

(А.Аронов

Не правда ли, это напоминает слова старого  чудака из анекдота: «Я все могу себе представить, все могу понять. Я даже понимаю, как люди открыли такие  далекие от нас планеты. Я одного только не могу взять в толк: откуда они узнали их имена?».

Конечно, не стоит  переоценивать силу имени. И тем  более нельзя ставить знак равенства  между вещью и ее названием. А  то ведь недолго прийти к выводу, что все наши беды проистекают  от неправильных наименований и стоит  лишь поменять имена, как все тут  же поправится. Такое заблуждение, увы, тоже не минует человека. Стремление к  повальному переименованию особенно заметно  в периоды социальных потрясений. Переименовываются города и улицы, вместо одних воинских званий вводятся другие, милиция становится полицией (или, в других странах, наоборот!), техникумы  и институты в мгновение ока  перекрещиваются в колледжи и  академии... Вот что значит номинативная функция языка, вот какова вера человека в название!

5. Регулятивная функция

Регулятивная  функция объединяет те случаи использования  языка, когда говорящий ставит своей  целью непосредственно воздействовать на адресата: побудить его к какому-то действию или запретить ему что-либо делать, заставить ответить на вопрос и т.д. Ср. такие высказывания, как: Который час? Хочешь молока? Позвоните  мне, пожалуйста, завтра. Все на митинг! Чтоб я этого больше не слышал! Ты возьмешь с собой мою сумку. Не надо лишних слов. Как видно уже  из приведенных примеров, в распоряжении регулятивной функции находятся  многообразные лексические средства и морфологические формы (особую роль тут играет категория наклонения), а также интонация, порядок слов, синтаксические конструкции и т.п.

Замечу, что различного рода побуждения – такие, как просьба, приказ, предостережение, запрет, совет, убеждение и т.п., – не всегда оформляются  как таковые, выражаясь при помощи «собственных» языковых средств. Иногда они выступают в чужом обличье, с использованием языковых единиц, обслуживающих обычно иные цели. В  конечном счете регулятивная функция  направлена на создание, поддержание  и регулирование отношений в  человеческих микроколлективах, то есть в той реальной среде, в которой  обитает носитель языка. Нацеленность на адресата роднит ее с коммуникативной функцией. Иногда вместе с регулятивной функцией рассматривают также функцию фатическую*, или контактоустанавливающую. Имеется в виду, что человеку всегда нужно определенным образом вступить в разговор  и выйти из разговора. Но разве установление контакта сводится к обмену фразами типа «Здравствуй» – «До свидания»? Фатическая функция значительно шире по сфере своего применения, и поэтому немудрено, что ее сложно отграничить от функции регулятивной.

Попробуем вспомнить: о чем мы говорим в течение  дня с окружающими? Что, это все  информация жизненно важная для нашего благополучия или непосредственно  влияющая на поведение собеседника? Да нет, большей частью это разговоры, казалось бы, «ни о чем», о пустяках, о том, что и без того известно собеседнику: о погоде и об общих  знакомых, о политике и о футболе  у мужчин, об одежде и детях у  женщин; теперь к ним прибавились  еще комментарии к телесериалам... Не надо относиться к таким монологам  и диалогам иронически и высокомерно. На самом деле это разговоры не о погоде и не о «тряпках», а  друг о друге, о нас с вами, о  людях. Для того чтобы занять, а  затем поддерживать определенное место  в микроколлективе, человек обязательно должен разговаривать с другими членами данной группы.