Идеальное государство Платона. 7

Оглавление

Введение. 2

Различные типы государств. 3

Теория идей. 4

Идеальное государство. 5

Заключение. 16

Используемая литература. 17

Введение.

Платон – философ, у  которого даже спустя 23 столетия после  его смерти остались последователи. Этого великого мыслителя нельзя назвать заурядной личностью. Мыслыми Платона вдохновлялись отцы церкви и мудрецы античности, средневековые философы и теологи, русские философы и великие мудрецы Западной Европы.

 Платон – отец идеализма,  оказавший большое внимание на  всю нашу современную культуру  и философию. Все люди стремятся  познать окружающий их мир.  На как можно показать, что  каждый человек постоянно меняет  свой облик? Платон дал свой  ответ на этот философский  вопрос. Философ выразил свои  мысли о двух мирах: умопостигаемом  мире идей и изменчивом чувственном.  Мир идей, по словам Платона,  существует вне времени и пространства.

 Именно в познании  мира людей мыслитель видит  единственный путь к пониманию  окружающего нас мира и его  прописных законов. Путь этот  пролегает не в окружающем  мире, в внутри каждого человека. У каждого человека свой путь. Развитие мужества, добродетели,  умеренности и справедливости  – качества, помогающие человеческой  душе подниматься к миру идей.

Различные типы государств.

Самый важный диалог Платона «Государство»  состоит в общем из трех частей. В первой части (до конца пятой книги) обсуждается вопрос о построении идеального государства – это самая ранняя из утопий. В этой части результатом рассуждения является мысль, состоящая в том, что правителями в идеальном государстве должный являться философы. Определению слова философ посвящена вторая часть – книги шестая и седьмая.

В третьей части обсуждаются  различного рода государственные устройства, их достоинства и недостатки.

Прежде чем рассмотреть «идеальное»  государство Платона, необходимо понять, какие государства он относил  к отрицательному типу,  что  в  уже существующих государствах не устраивало  автора  принципиально.  В трактате «Государство» Платон пишет о том, что главная  причина  порчи обществ и государств (которые когда-то,  во  времена  «золотого  века» имели «совершенный» строй) заключена в «господстве  корыстных  интересов», обуславливающих поступки и поведение  людей.  В соответствии  с этим основным недостатком Платон подразделяет все существующие  государства на четыре разновидности в порядке увеличения, нарастания  «корыстных интересов» в их строе.

1. Тимократия – власть честолюбцев, по мнению Платона, еще сохранила черты «совершенного» строя. В государстве такого типа правители и воины были свободны от земледельческих и ремесленных работ.  Большое внимание уделяется спортивным упражнениям, однако уже заметно стремление к обогащению, и «при участии жен» спартанский образ жизни переходит в роскошный, что обуславливает переход к олигархии.

2. Олигархия. В олигархическом  государстве  уже  имеется   четкое разделение на богатых  (правящий класс) и бедных, которые   делают  возможной совершенно  беззаботную жизнь правящего  класса. Развитие олигархии, по  теории Платона, приводит к  ее перерождению в демократию.

3. Демократия. Демократический строй  еще более  усиливает  разобщенность  бедных и богатых классов общества, возникают восстания,  кровопролития,  борьба за власть, что может  привести к возникновению   наихудшей государственной системы  – тирании.

4. Тирания. По мнению Платона,  если некое действие делается  слишком сильно, то это  приводит  к  противоположному  результату.  Так  и здесь: избыток свободы  при демократии приводит к   возникновению  государства, вообще  не имеющего свободы, живущего  по прихоти одного  человека - тирана.

Отрицательные формы государственной  власти Платон  противопоставляет  своему  видению  «идеального»  общественного  устройства.

Теория  идей.

Как уже было отмечено выше, одним  из выводов в ходе рассуждения  Платона является мысль о главенстве философов в государстве. Чтобы понять в полной мере смысл, который вкладывается в это понятие, следует затронуть теорию идей Платона.

Этой теории посвящена  часть диалога с середины пятой книги и до конца седьмой. Именно здесь содержится ответ на вопрос кто такой философ в видении Платона.

Согласно этимологии, философ  – это человек, любящий мудрость, что, однако, не равнозначно любящему знание, то есть любознательному человеку – вульгарное любопытство не делает человека философом. Дополняя это, Платон говорит, что философ – это  человек, который любит «созерцать истину». Далее раскрывается и это  понятие – «созерцать истину».

Например, человек, который  любит прекрасные вещи (слушает музыку, знает живопись) не является философом, потому что он любит лишь прекрасные вещи, тогда как философ любит  прекрасное само по себе. Человек, который  любит лишь прекрасные вещи живет  во сне, тогда как человек, который  знает абсолютно прекрасное, живет наяву. Первый обладает лишь мнением, второй – знанием.

Разница между этими двумя понятиями выражается в следующем: человек, обладающий знанием, имеет знание о чем-то, то есть о чем-то, что существует, так как то, что не существует, есть ничто. Таким образом, знание непогрешимо, поскольку логически невозможно, чтобы оно было ошибочным. Но мнение может быть ошибочным. Как же это возможно? Не может быть мнения о том, чего нет, потому что это невозможно; не может быть мнения о том, что есть, так как это было бы знанием. Поэтому мнение должно быть одновременно о том, что есть и чего нет.

Но тогда возникает  вопрос, как такое может быть? Ответ гласит, что отдельные предметы всегда включают в себя противоположные  свойства: то, что прекрасно, является также в некоторых отношениях безобразным; то, что справедливо, бывает в некоторых отношениях несправедливым и т.д. Все отдельные чувственные  объекты, как утверждает Платон, обладают этим противоречивым характером; они  являются, таким образом, промежуточными между бытием и небытием и пригодны в качестве предметов мнения, но не знания.

Таким образом, можно заключить, что мнение о мире представлено чувствам, тогда как знание относится к  сверхчувственному вечному миру; например, мнение относится к отдельным  прекрасным предметам, знание же относится  к прекрасному самому по себе.

Единственный выдвинутый аргумент состоит в том, что будет  противоречием самому себе предполагать, что то или иное явление может  быть одновременно прекрасным и непрекрасным или одновременно справедливым и несправедливым и что, тем не менее, отдельные явления, по-видимому, сочетают такие противоречивые свойства. Поэтому отдельные вещи нереальны.

Итак, собственно теория идей. Эта  теория является частично логической и частично метафизической. Логическая часть ее имеет дело со значением  общих слов. Имеется много отдельных  животных, о которых мы можем точно  сказать: «Это кошка». Обычно люди подразумевают под словом «кошка» нечто отличное от каждой отдельной кошки. По-видимому, какое-либо животное является кошкой потому, что оно разделяет общую природу, свойственную всем кошкам. Язык не может обойтись без таких общих слов, как «кошка», и такие слова, очевидно, не являются бессмысленными. Но если слово «кошка» означает что-либо, то оно означает что-то, не являющееся той или этой кошкой, а представляющее собой нечто вроде универсальной кошачности. Она не родилась, когда родилась отдельная кошка, и не умрет вместе со смертью отдельной кошки. На самом деле она не имеет места в пространстве или времени: она «вечна». Это логическая часть теории, независимая от метафизической части этой теории.

Согласно метафизической части, слово «кошка» означает некоторую  идеальную кошку, кошку, созданную  Богом и единственную в своем  роде. Отдельные кошки разделяют  природу кошки, но более или менее  несовершенно. Только благодаря этому  несовершенству может быть много  кошек. Идеальная кошка реальна; отдельные кошки являются лишь кажущимися.

Так вот только об этой одной кошке, созданной Богом, возможно знание, но в отношении многих кошек может  быть лишь мнение. Философа как такового будет интересовать лишь одна идеальная  кошка, а не многие кошки, обнаруживаемые в чувственном мире. Он будет испытывать некоторое равнодушие к обыкновенным мирским делам.

Таким образом, юноша, способный стать  философом, будет выделяться среди  своих товарищей как справедливый и кроткий, любящий ученье, обладающий хорошей памятью и, естественно, гармоничным умом. Такой юноша  должен быть воспитан, чтобы стать философом.

Идеальное государство.

В диалоге "Государство" предлагается следующий проект идеального государственного устройства.

Если бы человек мог  удовлетворять все свои потребности  в одиночку, в государстве вообще не было бы нужды. Государство создается для того, чтобы обеспечить членам его благополучие и безопасность. Разнообразию человеческих потребностей в государстве должна соответствовать специализация труда, ибо только на ее основе можно обеспечить высокое качество и производительность. Идею специализации труда Платон доводит до идеи кастового формирования общества - целые сословия людей осуществляют в государстве жизненно необходимые для общества функции; этому способствуют навыки ремесла, изощренные профессиональным обучением и опытом, умноженные наследственной передачей, усвоением их с детства в собственной семье и ближайшей среде. Собственно сословий насчитывается три: демиурги (земледельцы и ремесленники), воины-стражи и правители. Среди демиургов закрепляется за каждым только одно ремесло. «Самые слабые телом и непригодные ни к какой другой работе» должны взять на себя обязанности посредников по купле и продаже. Сословие стражей учреждается для защиты государства от неприятельских вторжений. Если сословию земледельцев и ремесленников предоставляются все блага простой жизни, не исключая и предметов роскоши, то жизнь стражей, напротив, складывается из множества ограничений и лишений. Прежде всего, они должны воспитываться и нести свою службу в самом аскетическом режиме, почти всегда на военном положении, даже когда нет непосредственной угрозы безопасности города. Стражам не полагается иметь ни дома, ни скарба, ни семьи, особо оговаривается запрет даже прикасаться к золоту и серебру. К сословию стражей принадлежат и женщины, которые несут все тяготы службы наравне с мужчинами, получают одинаковое с ними воспитание и так же, как они, лишены радости иметь попечение о собственных детях. Браки заключаются по соображениям государственной пользы ради получения наилучшего потомства. Все дети в этом сословии принадлежат всем взрослым сословия и почитают их как своих родителей. Какое бы то ни было чувство собственности, считает Платон, противопоказано добродетели, ибо собственность порождает зависть, вражду между гражданами, ненависть и «больший страх перед внутренними врагами, чем перед внешними».

Отбор в сословия производится с учетом природных данных на основании  испытаний. От каждого сословия требуются  свои добродетели. Правители должны быть мудры, стражи - мужественны, демиурги - благоразумны. Независимо от сословной  принадлежности, все граждане в идеальном  государстве должны блюсти справедливость. Этим емким понятием Платон в своем "Государстве" обозначает не только, как сказано в "Определениях", распределение, сообразное достоинству каждого, законопослушание, а также состояние "единомыслия" души с самой  собой, но и самый смысл земного человеческого существования. В таком понимании справедливость выступает синонимом государства и законности, с одной стороны, и важнейшим жизненным достоянием человека перед лицом смерти - с другой.

Предлагаемая проектом  идеального государства справедливость мало кому покажется привлекательной и вожделенной. В самом общем и грубом виде ее заповеди можно сформулировать так: каждый сверчок знай свой шесток, будь им счастлив и не помышляй о каком-либо ином уделе. Каким же образом собирается государство обратить своих граждан к осознанию этой справедливости, когда принципы ее, особенно в той части, что касается сословия  стражей, идут, казалось бы, наперекор здравому смыслу и общему представлению о счастливой жизни, да и a справедливой тоже? Платон сам ставит этот вопрос и отвечает на него так: постижение идеала справедливости немыслимо без предварительного преображения человека, без переоценки дотоле бесспорных для него ценностей. Один из смысловых центров "Государства" - знаменитая притча об узниках пещеры. Наше земное существование, пусть даже открытое свету дня, многочисленным впечатлениям и удовольствиям, есть не более как насильственное заключение в полутемной пещере, где узникам позволено видел, даже не слабый свет, проникающий извне, а противоположную выходу стену, по которой одна за другой проходят тени от проносимых у них за спиной изображении всякой утвари. Если среди этих узников одни оказываются наблюдательнее и сметливее других, они начинают примечать последовательность смены этих теней, открывать даже некие закономерности этого мира теней и считать свои открытия истиной, свято верить в нее и ею дорожить. А если кому-то повезет выбраться поближе к выходу из пещеры и увидеть не тени, но хотя бы изображения, отбрасывавшие эти тени, а затем, покинув пещеру, увидеть уже не изображения, но самые вещи и не в произвольной последовательности, как это было в пещере, но в истинном порядке их бытия и в истинном свете дня, а как высшая ступень освобождения - в сиянии солнца, то, разумеется, это будет мучительно для глаз человеческих и поначалу может вызвать естественное желание уклониться от этого света, вернуться обратно в пещеру. Поэтому привыкать к свету истины следует постепенно, созерцая сначала не самые вещи, но их отражения в воде или на поверхности блестящих предметов. Когда человек сам привыкнет к сиянию солнца, он, вероятно, вспомнит о своих былых сотоварищах в пещере и захочет их тоже вызволить из заточения, открыть им истинное бытие. Но если он спустится обратно в пещеру и станет там рассказывать об увиденном на воле, то ему, пожалуй, не поверят, за ним не пойдут, а, напротив, от озлобления и зависти его могут и убить.

Притча эта имеет символическое  значение, причем Платон сам разъясняет, что он хотел изобразить с помощью  этой впечатляющей картины. Наше земное существование подобно заточению  в пещере, наши общераспространенные знания о вещах - только подмеченные  свойства теней, истинное знание возможно лишь в свете дня - здесь разумеется мир идей - и в лучах солнца - под солнцем - разумеется идея Блага. Только узрение Блага может дать понимание справедливости, лишь проникшийся знамнем справедливости сможет постичь свое достоинство назначение в общем благополучии города и будет с честью исполнять свой долг. Постепенное приучение глаза к свету истины символизирует в этом рассказе воспитание гражданина, призванное сначала на доступных примерах и образах, затем уже на языке философии приучить человека созерцать истину и жить по истине.

Проблема воспитания человека становится в идеальном государстве  центральной государственной проблемой. Целям воспитания подчиняется все - быт, занятия, досуг, даже самое рождение гражданина   уже подпадает  под систему рационально запланированных мер. В первую очередь это касается сословия правителей. Ранние годы, когда ум ребенка, считается, еще не окреп для обучения, дети проводят вдали от суеты обыденной жизни, от влияния родителей, в деревне, где, как считал   Платон,  и нравственная среда здоровее и псевдорациональные начала жизни незначительны, в сравнении с городом. Лучше никакого знания, чем неверное знание, псевдознание. По достижении отроческого возраста будущий гражданин начинает учиться. Большое значение придается его физическому воспитанию. Однако нравственное воспитание нельзя откладывать до того времени, когда юный ум сможет приобщиться к философии. Покуда вход идут доступные пониманию и поучительные бабушкины сказки, предания старины, пластические искусства, живопись, музыка. Здесь политические идеи Платона сталкиваются с эстетическими.

Одной из эпатирующих черт платоновского учения для его  ближайших читателей и для  последующих веков было отрицательное  отношение к искусству вообще и в частности - к общепризнанному  кумиру античности, вместившему в  себя всю ее премудрость и все  ее художественные потенции, - к Гомеру. Правда, в этом вопросе Платон не был чужд компромиссу. Наряду с резкими  обвинениями в адрес сочинителей  типа Гомера, приписывавших богам  разные неблаговидные деяния, у Платона  есть и более примирительные высказывания о Гомере. Гомер - это жизнь для  Платона, как и для всей античности, и поэтому отношение к Гомеру у него таково же, как и ко всякой жизни вообще. С одной стороны, жизнь, конечно, неистинное обитание, заточение в полумраке, от которого следует освободиться, но, с другой, жизнь - это то место, где как раз и происходит воспитание человека, где свершается подвиг совершенствования его души, наконец, где большинство людей, не приобщившихся к философии, находит единственно доступное им счастье и благополучие.

Такому двойственному  отношению к жизни соответствует  и двойственность, внутренняя противоречивость эстетики Платона. Разумеется, высшие эстетические ценности помещаются для  Платона в мире идей, по отношению  к которым земные вещи суть лишь подражание, бледные копии. Еще дальше от истины отстоят произведения искусства, которые подражают природным  вещам, несовершенным копиям совершенных  образцов. Тенями теней называет Платон творения художников. По этой же причине чем более мастерски списанными с жизни представляются сочинения литературы, тем ниже их эстетическое достоинство в оценке Платона. Однако и в литературе он находит просветы - это те произведения или фрагменты,  в   которых   автор не изображает жизнь, но высказывает свое понимание ее. Здесь открыто окно для истины. К высказываниям        лирических поэтов, слывших в древности мудрейшими, Платон охотно обращается при рассмотрении тех или иных философских проблем, а если случается ему у Гомера найти стих, работающий на истину, то к Гомеру он  прибегает как к большому авторитету. «Если кто докажет нам полезность поэзии и Гомера, мы с радостью допустим того в наше идеальное государство! - с горячностью восклицает Сократ. Пока же на использование подобных мифов, сказок при воспитании подростков приходится налагать строжайшую цензуру: что помогает приблизиться  к истине, то оставлять, что мешает - исключать.   

Эстетический идеал Платона  обнаруживает много черт  сходства с эстетическими идеалами таких  афинских Художников, как Софокл или Поликлет, в той мере, в какой Софокл, например, стремился изображать людей не такими, как они есть, но такими, какими они в идеале должны  быть, а Поликлет поставил законом своей работы подражание не природе, но истине, в поисках гармонии доверившись не глазу, по интеллектуальному расчету, числу,  и создав таким образом канонический прообраз-образец человеческого тела. В самом   деле, "Канон" Поликлета (статуя, известная также под именем "дорифора", копьеносца) это уже не подражание природе, но подражание идее, подчиненное гармонии числовых пропорций, он сам может служить образцом для подражания при физическом воспитании человека. Такое искусство, которое идет впереди жизни, подтягивая ее за собой, по пути познания совершенства, Платон приветствовал и ему отдавал почетную роль в деле воспитания идеального гражданина на ступенях, предшествующих философии. Что же касается духовного воспитания, то здесь труднее найти опору в искусстве, однако большую помощь может оказать музыка, которая своими правильными пропорциями интервалов и ритмов упражняет и настраивает душевный инструмент человека, его эмоциональную сферу. Разумеется, музыка тоже годится не всякая, но правильная, в оценке моральной ценности тех или иных ее элементов Платон следует пифагорейской музыкальной эстетике.

Что же касается разума, то орудием  его воспитания может быть только слово. Однако словесному искусству  идеи сами по себе оказываются неподвластными, поскольку сфера приложения слова - сложное, а идеи просты и неделимы. И все же слово тоже, как пластика или музыка, может рисовать образ, списанный не с жизни, но с идеи. Платон сам пользуется такими образами и дает их использованию теоретическое обоснование. Символическую картину, подобно упоминавшейся выше картине заточения узников в пещере, не воспроизводящую жизнь, а лишь представляющую зримые аналогии незримых идей, Платон именует "эйконом" и оценивает чрезвычайно высоко. Искусство может быть истинным, если оно будет преследовать не иллюзорное тождество изображения и вещи, но правдоподобие изображения, подобие его правде, а правдой Платон считает не видимость, а суть. Эстетика Платона зависит от его онтологии и гносеологии. Словесное искусство подключается к решению задач платоновской диалектики.

Сущность вещей постигается  деятельностью ума, мышлением; земному  миру отвечает мнение, "докса". Докса, мнение вместо знания довольствуется вероятностью, а заменой    рассуждению служит для него уподобление.

 Геометр чертит на  песке линии, изображает квадраты, треугольники, окружности, диагонали,  диаметры и тому подобное, не  всегда пользуясь при этом  циркулем или линейкой. Рассуждает  он при этом вовсе не об  этих, зачастую кривых и несовершенных  изображениях, он смотрит поверх  всех несущественных частностей  и рассуждает о тех точных  и совершенных, идеальных прямых  и окружностях, изображением которых  служат эти нарисованные.  Между  теми, идеальными, фигурами и этими,  несовершенными, Платон признает  отношения подобия, пропорции,  аналогии. в такой же пропорции находятся фигуры геометрии и очертания земных предметов.

Умственный взор видит  свои предметы подобными тем, которые  может созерцать обычное чувственное зрение, но, так сказать, исправленными, очищенными от случайностей и ущербности. Идеальные эйдосы вещей неделимы, они недоступны логосу, описывающему структуру, Исчисляющему состав сложного, но земные подобия идей и чувственном мире  вовсе не обладают свойствами неделимости, они сложны, потому и хрупки, их логос-состав  доступен логосу-счету и логосу-слову.

Один из первых доступных  человеку способов дать эйдосу хоть сколько-нибудь подобающий логос - это вос­пользоваться образом подобного эйдосу его отображением (отражением), или "эйконом". Однако эйдос есть лишь символическое изображение, данное в слове, того, что постигнуто путем рассуждения, опять-таки выраженного в словах. Сущность вещей постигается путем диалектического рассуждения. Диалектический метод Платон определяет как установление общности и родства и рассмотрение того, в каком именно отношении они друг другу близки (531 B-D). Диалектик "потихоньку высвобождает словно из какой-то варварской грязи зарывшийся туда взор нашей души и направляет его ввысь." (533 C-D). Диалектика становится последней инстанцией в образовании правителей; первоначальное очищение душе дает занятие науками (арифметикой, геометрией, астрономией, музыкой), однако ни одна из наук, равно как и их совокупности)., не дает цельного знания. Только диалектика исследует предмет всесторонне, с помощью вопросов и ответов освобождая душу от ложных мнений, а истинным мнениям сообщая ясность и отчетливость непосредственного созерцания.

Оба эти средства - диалектическое рассуждение и образное уподобление - объединяются в платоновском диалоге. Диалог становится как бы моделью того образования, какое Платон предписывает будущим правителям идеального государства. Однако в диалоге заметное место отводится и драматическому элементу, чисто подражательному. Можно предположить, что в своих диалогах Платон воспроизводит воспитательную ситуацию с самого начала - от простых и чистых удовольствий к удовольствиям разумным, через них - к самому разуму и постижению высшей идеи - идеи Блага, которую в "Филебе" он определяет как соединение красоты, соразмерности, истины. В том же "Филебе" есть еще одно в высшей степени замечательное рассуждение, несомненно, касающееся воспитания и роли в нем художественного творчества.

Для жизни человеку требуются  не только истинные знания, но и неистинные, не только высокие удовольствия, но и самые обыкновенные. Простое, обыденное, неидеальное требуется любому человеку, в том числе и философу, Чтобы, засмотревшись на небо, не падать в ямы, которые приготавливает для него жизнь. Для какого же случая нужны ему, да и каждому гражданину идеального государства, истинные понятия добра, красоты, справедливости? Для чего вообще нужно идеальное государство, если людская природа в этой жизни вполне обходится своими несовершенными моделями? Идеальное государство необходимо не столько для этой жизни, сколько для другой, оно нужно там, где его нет и не будет, это в чистом смысле "утопия" ("внеместье"), своего рода чистилище, через которое нужно пройти, прежде чем душа предстанет перед высоким судом загробного мира.

Тело  человеческое проживает  одну земную жизнь и погибает. В  момент гибели душа расстается с погибшим те лом, чтобы вселиться в новое  тело и пройти путь земного существования  еще и еще раз. Однако между  двумя заточениями душа должна пройти перед судом, который вынесет  приговор всем ее деяниям и свойствам, проявленным в только что прожитой жизни, и принять назначенное  ей наказание или вознаграждение. Пока не наступит тот час, когда ей придется выбирать себе новую судьбу, она помнит о предшествующей жизни - вот тут-то и важно, чтобы опыт жизни только что прожитой, приобретенные  в ней знания помогли душе распознать добрую и злую участь, выбрать из возможного наилучшее. «Природные свойства души в сочетании друг с другом и с некоторыми благоприобретенными качествами делают то, что из всех возможностей человек способен, считаясь с природой души, по размышлении произвести выбор: худшим он будет считать образ жизни, который ведет к тому, чтоб душа становилась несправедливее, а лучшим, когда она делается справедливее; все же остальное он оставит в стороне». При жизни и после смерти, говорит Платон, это самый важный выбор для человека. Задачу философии и идеального государства он видит в том, чтобы подготовить человеческую душу к этому ответственному моменту, перед которым многое из того, чем живет человек в этой жизни, в том числе и разнообразные отвлеченные познания, оказывается второстепенным, а первостепенным оказывается понимание того, как в любой участи человек может оставаться справедливым и какой образ жизни более других благоприятствует совершенствованию человечес­кой души в справедливости. Философское воспитание должно способствовать тому, чтобы каждая последующая жизнь была справедливее предыдущей. Душам, прожившим жизнь   особенно свято, позволяется поселиться в "стране высшей чистоты" высоко над грешной землей, а те из них, кто благодаря философии, очистился полностью, впредь живут совершенно бестелесно и прибывают в обиталища  еще более прекрасные. Все,  что происходит с человеком в этой жизни, останется в этой  жизни. В вечность душа возьмет только усвоенное здесь стремление к восхождению или, напротив, интеллектуальную и нравственную слепоту. Сознание справедливости, в любом положении: в низком, чтобы научиться стремиться к  высокому, в высоком, чтобы осознать ничтожность земной высоты перед высотами иного порядка,  - вот что  необходимо усвоить душе в ее земном обитании, Поэтому философия и политическая софия в платоновском  учении неразделимы. Кто способен направить свои усилия к нравственному восхождению своей волей и охотой, тот в идеальном государстве становится правителем. Других в будущее царство небесное человеколюбивые философы поведут поневоле. Обращаясь к "Законам", современные критики неизбежно с сожалением, а порой и с порицанием говорят о проповеди тоталитаризма в этом сочинении, а также социализма, коммунизма, даже фашизма. А между тем произведение это удивительно спокойное, гармоничное и ясное. В этом диалоге отсутствует Сократ и его всесокрушающая ирония, но ведь Сократ практически незаметен и в "Т'имее", тоже далеком от "взвешенности" и неоднозначности большинства даже самых серьезных диалогов, однако "Тимею" это никогда не ставилось в вину. "Законы", как и "Тимей", - это опыт систематического изложения физической (космологической) и этической (политической) доктрины платоновской школы, поэтому снижение драматического начала мыслительной работы здесь вполне объяснимо. Живость беседы сменяется подробностью изложения, входящего во все детали. Восторженные отзывы о "Tимee" обычно оставляют в тени всю его вторую половину, практически неотличимую от аналогичных трактовок атомизма демокритовской школы в анализе физических свойств предметов и вызываемых этими свойствами ощущений. Хулители "Законов", как правило, приходя в ужас и негодование от некоторых формулировок, переживают эти эмоции в отрыве даже от их ближайшего кон­текста, не говоря уже об общем контексте представленной в диалоге политической концепции. Возмущает предписание: «...никто никогда не должен оставаться без начальника - ни мужчины, ни женщины... надо жить с постоянной оглядкой на начальника и следовать его указаниям» - но ведь это говорится не о благонамеренных "идиотах" (по-гречески "идиот" - частное лицо, обыватель) "Современной идиллии" М. Е. Салтыкова-Щедрина, это относится к субординации внутри военного сословия, которое, по мысли Платона, и в мирное время должно жить "под ружьем", чтобы война никогда не застала государство врасплох и на поле боя не пришлось спешно расставаться с привычками, приобретенными в блаженно-расслабленное мирное время. Исполнять команды и подавать команды - навык, куда как необходимый в критической ситуации сра­жения. Справедливости ради следует сказать, что военное дело Платон считает профессиональным занятием и не заставляет всех граждан проходить эту в высшей степени изнурительную, а для непрофессионала - еще и губительную службу. В сословия люди отбираются по естественным своим склонностям, в ком сильнее страсти – предаются своим страстям (в пределах уголовного кодекса, разумеется), и ком превалирует воля к разумному, но не интеллектуальные потенции, те охотно принимают регламенты военизированного сословия, для интеллектуалов, по Платону, регламенты уже не нужны, для них знание и понимание - высший арбитр и повелитель.

Дотошно перечисляя нескончаемые ряды возможных проступков и воздаяний  за них, Платон вовсе не преследует цель ограничить свободу личности. Он пытается запрограммировать такое состояние общества, чтобы свобода личности преступника не сводила на нет свободу личности добропорядочного гражданина, стремящегося постичь справедливость и следовать этой справедливости в общественной жизни. Платон убежден, что разум человеческий, будучи "прекрасным, кротким и чуждым насилия" по природе своей, сам избирает для человека правильные законы и горе ему, если он, очутившись в неидеальном государстве, встретится с его неразумными законами, как это было с Сократом. Именно этот смысл имеет сравнение людей с куклами-марионетками27, которых дергают за ниточки разные внутренние побуждения, однако самая тонкая золотая нить - это «священное руководство разума, называемое общим законом государства». Платон проектирует свое разумное государство-идею так, чтобы философ чувствовал себя в нем как рыба в воде, а злонамеренность и порок получали как можно меньше простора для своих устремлений. Вот их-то, людей неразумных, необузданных и себялюбивых, Платон собирается  тащить в царство небесное на аркане. Пресловутая "свобода личности" в демократическом государстве есть не более как право любить свои пороки не меньше, а то и больше, чем добродетели, - вот этого Платон никогда не мог ни понять, ни принять. Любить, по Платону, можно лишь то, что считаешь прекрасным и совершенным, порок же, где бы он ни встречался, в себе ли, в другом ли, может вызывать только ненависть и стремление его уничтожить. "Государство" и "Законы" менее всего идеализируют какой-либо государственный строй из имевшихся в политическом опыте античности к тому времени; в критике существующих устройств оба трактата сильнее, чем в позитивных проектах. В "Государстве" эти проекты просто крайне расплывчаты, в "Законах" они более определенны, однако жесткая регламентированная система скорее реконструируется по разбросанным замечаниям, нежели изложена последовательно и непротиворечиво. В обоих этих сочинениях идеализируется природа человеческого разума и регламентируется сообразная ей этика человеческого поведения. Политическое, этическое и эстетическое учения Платона, хотя и составляют цель и венец всего платоновского философствования, тем не менее сами по себе выступают лишь следствием или, вернее сказать, являются лишь верхней частью здания, фундамент которого заложен в учении о природе человека и природе познания. Сущностью человека, личностью, как она есть сама по себе, Платон считал человеческую душу, в познании же видел сущность этой самой души, в которой вечно-истинное и преходяще-мнимое оказываются связанными в один узел, разрешить который, для Платона, значило разрешить главную загадку бытия.