Игровая концепция культуры Й.Хейзинги. 2

Контрольная работа по культурологии

Игровая концепция культуры Й. Хейзинги

Содержание

Введение………………………………………………………………….. 3

1. Понятие игры, ее характер и значение как явления культуры…….5

II. Игра и  состязание как культуросозидающая функция….….……....8

    III. Определение игрового элемента культуры………………………..14

Заключение……………………………………………………………. …17

Литература……………………………………………………………. …19

Введение

Феномен возникновения  культуры нашел отражение в трудах различных ученых, представителей разных философских направлений. В прошлом веке господствовала орудийно-трудовая концепций культурогенеза. XX век ищет другие ответы на вопрос: «Как в природном мире возник радикально новый феномен - культура?» Одним из таких ответов стала игровая концепция культуры.

Человек всегда имел способность и склонность облекать в формы игрового поведения все  стороны своей жизни. Это является подтверждением объективной ценности изначально присущих ему творческих устремлений - важнейшего его достояния. Игра - прежде всего свободная деятельность. Все исследователи подчеркивают незаинтересованный характер игры, она необходима индивидууму как биологическая функция, а обществу нужна в силу заключенного в ней смысла. Игра, скорее, нежели труд, была формирующим элементом человеческой культуры. Раньше, чем изменять окружающую среду, человек сделал это в собственном воображении, в сфере игры (8,133).

Ощущение и  ситуация игры, давая максимально  возможную свободу ее участникам, реализуются в рамках контекста, который сводится к появлению тех или иных жестко очерченных правил - правил игры. Смысл и значение игры целиком определяются отношением непосредственного, феноменального текста игры - к так или иначе опосредованному универсальному, то есть включающему в себя весь мир, контексту человеческого существования. Игровая концепция культуры целостно была сформулирована нидерландским историком и философом идеалистом Й. Хейзингом (1872-1945гг.) в работе, «Homo Ludens». Концепция игрового генезиса культуры нашла отражение также в трудах Гадамера, который анализировал историю и культуру как своеобразную игру в сфере языка, а также в работе Е. Финка «Основные феномены человеческого бытия», как исключительную возможность человеческого бытия (8,134).

Хейзинга Йохан (1827-1945)-нидерландский историк, философ, теоретик культуры. Автор игровой концепции культуры: игра-источник культуры, «культура первоначально разыгрывается». Игровые инстинкты присущи человеческой природе. С ними связано восхождение к более высоким формам культуры. В игре рождаются великие движущие силы культурной жизни: право и  порядок, общение,  предпринимательство, ремесло и искусство, наука и т.д. Игра - необходимый способ социальной жизни, то, что поддерживает идеал и определяет духовную жизнь эпохи. Но играть необходимо по правилам.

Игра старше культуры, ибо понятие культуры, как бы совершенно ни определяли его, в любом случае предполагает человеческое сообщество, а животные вовсе не ждали появления человека, чтобы  он научил их играть. Животные играют точно так же как люди. Все основные  черты игры уже присутствуют в игре животных. Таким образом, рассмотрение культуры человечества с точки зрения игры представляется актуальным в настоящее время.

    В своей  контрольной работе я хочу  попытаться раскрыть наиболее важные, на мой взгляд, аспекты  работы Й. Хейзинги «Homo Ludens»:

- игру как функцию  формирования культуры 

- опыт определения  игрового элемента культуры.

Достижение  поставленной цели требует постановки следующих задач:

- дать определение игры, ее характера и значения как явления культуры;

- рассмотреть культуросозидающую функцию игры и состязания; проанализировать взаимосвязь игры и культуры на примере права, войны, философствования, поэзии и искусства; показать культуру различных эпох с точки зрения игры.

Для решения  данных задач автор обратился  к труду Й. Хейзинга «Homo Ludens» (20). Эго фундаментальное исследование игровой концепции культуры раскрывает сущность феномена игры и значение ее в человеческой цивилизации.

2. Понятие игры, ее характер и значение как явления культуры.

Раскрытие игровой  концепции культуры, сформулированной Й. Хейзингом предполагает, прежде всего, определить, что автор вкладывает в понятие игры, в чем видит ее характер и значение как явления культуры.

Й. Хейзинга доказывает, что игра относится к области иррационального, так как игра простирается на животных и на человеческий мир, она не может быть обоснована никакими рационалистическими связями. Ведь укорененность в рассудке означало бы, что её пределы - человеческий мир. Существование игры не связано ни с какой-либо ступенью культуры, ни с какой-либо формой мировоззрения «Игра, какова бы ни была ее сущность, не есть нечто материальное» (21, 23). Даже у животных она вырывается за границы физического существования. С точки зрения мира, мыслимого как детерминированный, то есть как чисто силовое взаимодействие, игра есть нечто избыточное. Лишь с вторжением духа, который сводит на нет эту детерминированность, наличие игры становится возможным, мыслимым, постижимым.

Существование игры утверждает сверхлогический характер положения в космосе: животные могут играть, следовательно, они нечто большее, чем механизмы; человек играет и знает, что он играет, следовательно, он нечто большее, нежели разумное существо, так как игра неразумна.

«Очищая» понятие игры от игры в жизни животных и в жизни детей, рассматривая ее там, где биология и психология ее не затрагивают, Й. Хейзинга дает понятие игры в культуре следующим образом: игра предстает как некая заданная величина, предшествующая самой культуре, сопровождающая и пронизывающая ее от истоков, вплоть до той фазы культуры, которую в данный момент переживает сам наблюдатель (21, 24). Наблюдатель обнаруживает присутствие игры как определенной особенности или качества поведения, отличного от обыденного поведения в жизни. Его будет интересовать игра как некая форма деятельности, форма, наделенная смыслом, и как социальная функция. Он пытается понять игру так, как воспринимает ее сам играющий, в ее первичном значении. Если он придет к выводу, что игра основывается на обращении с определенными образами, то захочет понаблюдать, как они проявляются в самой игре, и попытаться понять игру, как фактор культурной жизни.

Всесторонне изучение феномена игры позволило Й. Хейзинге выделить следующие ее признаки:

- игра - свободное действие: игра по принуждению не может оставаться игрой; игра не есть «обыденная» или «настоящая» жизнь. Игра - это выход из такой жизни в преходящую сферу деятельности с её собственными устремлениями. Всякая игра способна во все времена полностью захватывает тех, кто в ней принимает участие. Поэтому противопоставление игра - серьезность всегда подвержена колебаниям. Недооценка игры граничит с переоценкой серьезности. Характер игры не обусловлен посторонними интересами: не будучи обыденной жизнью, она стоит вне процесса непосредственного удовлетворения нужд и страстей. Она прерывает этот процесс, и располагается в сфере более возвышенной, нежели строго биологическая сфера процесса пропитания - спаривания - самозащиты;

третий, отличительный признак игры - замкнутость, ограниченность. Она «разыгрывается» в определенных границах места и времени. Ее течение и смысл заключены в ней самой;

игра устанавливает порядок, она сама есть порядок - и этот порядок  непреложен. Эта глубокая связь с идеей порядка есть причина того, почему игра в столь значительной мере лежит в области эстетического. Игра склонна быть красивой. Термины, которые применяются для обозначения элементов игры большей частью лежат в сфере эстетики: напряжение, равновесие, колебания, чередования, контраст, вариация, завязка и развязка, разрешение;

следующий признак игры - напряжение. Именно элемент напряжения сообщает игре то или иное эстетическое содержание, ведь напряжение игры подвергает силы игрока испытанию: его физической силы, упорства, изобретательности, мужества, выносливости, а также духовной силы, так как он, обуреваемый желанием выиграть, вынужден держаться в рамках дозволенного;

в каждой игре - свои правила. Ими определятся, что должно иметь  силу в выделенном игрою временном мире. Правила игры бесспорны и обязательны, и не подлежат никакому сомнению, ведь стоит какому-либо игроку отойти от правил и мир игры тот час же разрушится;

немаловажным признаком  игры Й. Хейзинга признает то, что играющие создают новое сообщество - группу, которая сохраняет свой состав и после того, как игра закончилась;

наконец, последняя отличительная  черта игры - ее обособленность, выраженная в таинственности. В подтверждении своей мысли Хейзинга приводит в доказательство игры первобытных народов, например, обряд инициации, окруженный таинственностью, недопущением женщин к участию в них и т.д. Также инобытие и тайна игры выражается в переодевании, когда надевшие маску, выражают совсем другое существо.

Таким образом, игра, с точки  зрения игровой концепции культуры Й. Хейзинги, это некоторая свободная деятельность, которая осознается как «ненастоящая», несвязанная с обыденной жизнью, но, тем не менее, могущая полностью захватить играющего; которая не обуславливается никакими ближайшими интересами (материальными или доставляемой пользой); которая протекает в особо отведенном пространстве и времени, упорядочена и в соответствии с определенными правилами, и вызывает к жизни общественные объединения, стремящиеся окружить себя тайной или подчеркивает свою необычность по отношению к прочему миру своеобразной одеждой и обликом (21, 31-32).

Функция игры здесь сводится к двум аспектам: игра - это борьба за что-то или показ этого что-то. Обе эти функции могут и  объединятся, так как игра «показывает» борьбу за что-то, или же превращается в состязание в том, кто именно сможет показать что-то лучше других...

Заканчивая анализ характера  и значения игры как явления культуры, следует сказать, что Хейзинга оставляет  один неразрешенный вопрос: как человек  поднялся от низших форм религии к высшим? Ставя этот вопрос, автор дает вполне определенный, хотя и краткий ответ: оценка священной мистерии как наивысшего достижимого выражения того, к чему нельзя подойти чисто логически, ни в коей мере не устраняется. Освященное действие некоторыми своими сторонами во все времена остается включенным в категорию игры, но наличие такой подчиненности не мешает нам признавать его священный характер (21, 44).

II. Игра и состязание  как культуросозидающая функция

Исходной предпосылкой концепции игрового генезиса культуры является то, что культура возникает в форме игры. Культура изначально разыгрывается.

Под игровым элементом  культуры здесь не подразумевается, что игры занимают важное место среди  различных форм жизнедеятельности  культуры. Не имеется в виду и того, что культура происходит из игры в результате процесса эволюции – в том смысле, что то, что первоначально было игро , в последствии переходит в нечто, игрой уже не являющееся, и что теперь может быть названо культурой. Ниже будет развернуто следующее положение: культура возникает в форме игры, культура первоначально разыгрывается. И те виды деятельности, что прямо направлены на удовлетворение жизненных потребностей, как, например, охота, в архаическом обществе предпочитают находить себе игровую форму. Человеческое общежитие поднимается до супрабиологических форм, придающих ему высшую ценность, посредством игр. В этих играх общество выражает свое понимание жизни и мира. Стало быть, не следует понимать дело таким образом, что игра мало-помалу перерастает или вдруг преобразуется в культуру, но скорее так, что культуре в ее начальных фазах свойственно нечто игровое, что представляется в формах и атмосфере игры. В этом двуединстве культуры и игры игра является первичным, объективно воспринимаемым, конкретно определенным  фактом, в то время как культура есть всего лишь характеристика, которою наше историческое суждение привязывает к данному случаю. Это воззрение перекликается с мыслями Форбениуса, который говорит в своей книге «История культуры Африки» о становлении культуры как выросшей из естественного бытия игры. Тем не менее, отношение культуры к игре воспринято Форбениусом чересчур мистически и описано нередко слишком зыбко. Он манкирует необходимостью прямо указать пальцем на присутствие игрового элемента в фактах культуры.

   В поступательном  движении культуры гипотетическое  отношение игры и неигры не  остается неизменным. Игровой элемент  в целом отступает по мере  развития культуры на задний  план. По большей части и в  значительной мере он растворился, ассимилировался в сакральной сфере, кристаллизировался в учености и поэзии, в правописании, в формах политической жизни. При этом игровое качество в явлениях культуры уходило обычно из виду. Однако во все времена и всюду, в том числе и в формах высоко развитой культуры, игровой инстинкт может проявится в полную силу, вовлекая как отдельную личность , так и массы в опьяняющий вихрь исполинской игры.

   Представляется очевидным,  что взаимосвязь культуры и  игры следует искать в высоких  формах социальной игры, то есть там, где она бытует как упорядоченная деятельность группы, либо сообщества, либо двух, противостоящих друг другу групп. С точки зрения культуры сольная игра для самого себя плодотворна лишь в малой степени. Ранее было сказано что все основополагающие факторы игры, в том числе игры коллективной, уже существовали в жизни животных. Это поединок, демонстрация, вызов, похвальба, кичливость, притворство, ограничительные правила. В двойне удивительно при этом, что именно птицы, филогенетически столь далеко отстоящие от человеческого рода  имеют так много общего с человеком: тетерева исполняют танцы, вороны состязаются в полете, шалашники и другие птицы украшают свои гнезда, певчие птицы сочиняют мелодии. Состязание и представление, таким образом, не происходят из культуры как развлечение, а предшествуют культуре.

   Коллективная игра носит  по преимуществу антитетический  характер. Она чаще всего разыгрывается  между двумя сторонами. Однако  это не обязательно.  Танец,  шествие, представление могут быть начисто лишены антитетического характера. Антитетическое вовсе не должно означать состязательное, агональное или агонистическое. Антифонное пение, два полухория, менуэт, партии или голоса музыкального представления, столь интересные для этнологов игры, когда противоборствующие силы стараются отнять друг у друга некий трофей, суть образчики антитетической игры, которая вовсе не обязана быть полностью агональной, хотя соревновательный элемент в ней зачастую присутствует. Нередки случаи, когда вид деятельности, означающий уже сам по себе замкнутую игру, например исполнение драматической или музыкальной пьесы, в свою очередь, снова может стать предметом состязания, если его подготовка к исполнению оценивается в рамках какого-нибудь конкурса, как это было с греческой драмой.

 Среди общих признаков  игры отмечалось выше напряжение  и непредсказуемость. Всегда стоит  вопрос: повезет ли, удастся ли  выиграть? Даже в одиночной игре  на ловкость, отгадывание или  удачу (пасьянс, головоломка или  кроссворд) соблюдается это условие. В антитетической игре агонального типа этот элемент напряжения, удачи, неуверенности достигает крайней степени. Стремление выиграть приобретает такую страстность, который грозит полностью свести на нет легкий и беспечный характер игры. Однако здесь выявляется еще одно важное различие . В чистой игре наудачу напряжение играющих передается к зрителям лишь в малой степени. Азартные игры сами по себе суть примечательные культурные объекты, однако с точки зрения культуросозидания их надо признать не продуктивными. В них нет прока для духа или для жизни. Иначе обстоит дело , когда игра требует сноровки, знания , смелости или силы . По мере того как игра становится труднее, напряжение зрителей возрастает. Уже шахматы захватывают окружающих, хотя это занятие остается бесплодным в отношении культуры и , кроме того, не содержит в себе признаков красоты. Когда игра порождает красоту, то ценность игры для культуры тот час же становится очевидной.  Однако, безусловно необходимой для становления культуры подобная эстетическая ценность не является. С равным успехом в ранг культуры игру могут физические, интеллектуальные, моральные или духовные ценности. Чем более игра способна повышать интенсивность жизни индивидуума или группы, тем полнее она  растворяется в культуре . Священный ритуал и праздничное состязание -  вот две постоянно и повсюду возобновляющиеся формы, внутри которых культура  вырастает как игра в игре.

Здесь сразу встает еще  раз вопрос: правомерно ли всякое состязание безоговорочно включать в понятие игры? Мы видели, что греки отнюдь без колебаний относили агон к «paidia». Впрочем, это легко объяснялось непосредственно самой этимологией обоих слов. Во всяком случае слово «paidia» выражало детское в игре столь непосредственно и ясно, что могло быть применено к серьезным игровым состязанием только в производном значении. Напротив термин агон определял состязание с другой стороны с другой стороны: исходным значением слова агон была по-видимому, «встреча» - агора. Тот факт что у эллинов большинство состязаний, по всей вероятности, происходило в атмосфере полной серьезности, отнюдь не может служить достаточным основанием для отделения агона от игры. Серьезность с которой происходит состязание,  ни  в  коем  случае  не означает  отрицания его характера.  Ибо  она  обнаруживает  все  формальные и  почти что все  функциональные признаки игры. Серьезность с которой происходит состязание, ни в коем случае не отрицает его характера. Ибо она обнаруживает все формальные и почти что все функциональные признаки игры . Они все словно соединились в одном слове «wedcamp»- состязание: campus- это игровое поле, пространство, и weden- символическое установление дела или вещи, о которой идет спор, точка, несущая в себе напряжение. Укажем еще раз на примечательное свидетельство из Второй книги пророка Самуила , где смертельный поединок тем не менее называется игровым термином, который относится к смысловому гнезду глагола «смеяться». На одной греческой вазе изображается схватка в сопровождении игры флейтиста , что должно означать ее агональный характер. Празднества в Олимпии знавали поединки со смертельным исходом. Жестокие кунштюки, в которых Тор и его друзья в присутствии Утгарда-Локи состязаются с его слугами, были названы словом «leika», принадлежащим почти целиком сфере игры. Нам не казалось слишком рискованным квалифицировать разделительную семантику игры и состязания в греческом как результат более или менее случайного несовершенства в абстрагирования его общего понятия. Короче, на вопрос, правомерно ли подчинять состязание как таковое категории игры, можно положа руку на сердце дать утвердительный ответ.

Состязание, как и любую  другую игру, следует считать до некоторой степени бесцельной. Иначе говоря, оно протекает внутри самого себя, и его исход не составляет части необходимого жизненного процесса группы. Популярное присловье « важны не камушки, а важна сама игра» достаточно это выражает; иными словами, финальный элемент игрового действия, его целеполагание в первую очередь заключается в самом процессе игры, без прямого отношения к тому, что за этим следует. Результат игры как объективный факт сам по себе несуществен и безразличен. Персидский шах, который во время визита в Англию отклонил предложение присутствовать на скачках, мотивируя это тем, что он знает, что одна лошадь бегает быстрее другой, был со своей точки зрения совершенно прав. Шах не хотел вторгаться в чужую ему игровую сферу, он хотел остаться в стороне. Исход игры либо состязания важен лишь для тех, кто в качестве игрока или зрителя включается в игровую сферу и принимает правила игры. Они становятся партнерами по игре и хотят быть партнерами. Для них не безразлично или не безынтересно, кто победит – Ньерд или Тритон.

   Играют на интерес;  в этом термине выражается, как  нельзя лаконичнее сущность игры. Этот интерес не есть материальный результат игрового действия, например, мяч, попал в лунку, но есть факт идеального порядка, что игра удалась либо сыграна. Удача приносит игроку удовлетворение, которое может быть более либо менее длительным . Это верно и для игры в одиночку. Приятное чувство удовлетворения повышается от присутствия зрителей, однако их присутствие нельзя считать непременным условием игры. Любитель пасьянса испытывает двойную радость если кто-нибудь наблюдал его игру, но он будет и радоваться и в одиночестве .  Весьма существенным является тот факт, что своей удачей можно похвалиться перед другими. Удильщик являет  пример такого бахвала.

 Теснейшим образом  связано с игрой понятие выигрыша. В одиночной сфере еще не  означает выигрыша. Понятие выигрыша вступает в силу только тогда, когда игра ведется одним против другого либо двумя противными партиями.

   Что такое выигрыш?  Что выигрывается? Выиграть означает  взять верх в результате игры  выигран почет, заслужена честь.  И эта честь, и этот почет постоянно идут непосредственно на пользу целой группе, из которой вышел победитель. Тут мы снова сталкиваемся с весьма важным качеством игры: завоеванный в ней успех переходит с отдельного человека на целую группу. Но еще более важен следующий показатель. В агональном инстинкте далеко не в первую очередь проявляется жажда власти либо воля к господству. Первичным является стремление превзойти других, быть первым и на правах победителя удостоиться почестей. И только во вторую очередь встает вопрос, расширит ли вследствие этого личность или группа материальную власть. Главное выиграть, взять верх. Чистейший образец конечного торжества, которое проявляет себя не в чем – то буквально зримом или дающем наслаждение, а в самой победе как таковой, дает шахматная игра .

Люди борются или  играют ради чего-то. В первую и последнюю  очередь борются или играют ради победы, но победе сопутствуют разные способы наслаждаться ею. Прежде всего  ею наслаждаются как торжеством, триумфом, справляемым группой в радостных  восклицании и славословии. В качестве длительного следствия из этого вытекает честь, почет, престиж. Так же во всякой игре есть ставка. Ставкой может быть какая-нибудь материальная ценность, заклад (чисто символический предмет) или приз.

3. Определение игрового элемента культуры.

  Когда мы, люди, оказались  не столь разумными, как наивно  внушал нам светлый 18 век в  своем почитании разума, для именования  нашего вида рядом с Homo sapiens поставили еще Homo faber, человек созидатель. Второй термин был менее удачен, нежели первый, ибо faberi, созидатели, суть и некоторые животные . Все же по мнению Й. Хейзинги, человек играющий, выражает такую же существенную функцию, как человек созидающий, и должен занять свое место с Homo faber.

   Если проанализировать  любую человеческую деятельность до самых пределов нашего познания, она окажется не более чем игрой. Человеческая культура возникает и развертывается в игре, как игра.

   Игра  - содержательная  функция со многими гранями  смысла. В игре подыгрывает, участвует  нечто такое, что превосходит непосредственное стремление к поддержанию жизни и вкладывает данное действие определенный смысл. Всякая игра что -то значит. Если этот активный принцип сообщающий игре свою сущность, назвать духом, это будет преувеличением; назвать же инстинктом – значит ничего не сказать. Как бы к нему не относиться, во всяком случае этим смыслом игры ясно обнаруживает себя некий имматериальный элемент в самой сущности игры.

  В игре мы имеем  дело с безусловно узнаваемой  для каждого, абсолютно первичной жизненной категорией, некой тотальностью. Мы должны попытаться понять и оценить игру только в ее целостности .

  Реальность, именуемая  игрой, доступная восприятию любого  и каждого, простирается в одно  и то же время на мир животный  и мир человеческий. Поэтому она не может опираться на какой – либо рациональный фундамент, поскольку разумные основания ограничивали бы ее пределы только миром человеческим. Существование игры не привязано ни к определенной степени культуры, ни к определенной форме мировоззрения. Любое мыслящее существо может немедленно представить эту реальность – игру, играние - как самостоятельное, самодовлеющее нечто, если даже его собственный язык не располагает общим словесным выражением этого понятия. Игру нельзя отрицать. Можно отрицать почти все абстрактные понятия: право, красоту, истину, добро, дух, Бога. Можно отрицать серьезность. Игру – нельзя.

   Но хочется  того или нет, признавая игру, признают и дух. Ибо игра, какова  бы ни была ее сущность , не  есть нечто материальное. Уже  в мире животных ломает она границы физического существования. С точки зрения детерминированно мыслимого мира, мира сплошного взаимодействия сил, игра есть в самом полном смысле слова « superabundans» - излишество. Только с вмешательством духа, снимающего эту всеобщую детерминированность, наличие игры делается возможным, мыслимым, постижимым. Бытие игры всякий час подтверждает, причем в самом высшем смысле, супралогический характер нашего положения во вселенной. Животные могут играть, значит, они уже нечто большее, чем просто механизмы. Мы играем, и мы знаем, что мы играем, значит, мы более чем просто разумные существа, ибо игра есть занятие внеразумное.

      Кто  обратит свой взгляд на функцию  игры в культуре он находит  игру в культуре как заданную  величину, существовавшую величину, существовавшую прежде самой культуры, сопровождающую и пронизывающую ее самого начала вплоть до той фазы культуры, в которой живет сам. Он всюду замечает присутствие игры как определенного качества деятельности , отличного от обыденной жизни.

Важнейшие виды первоначальной деятельности человеческого  общества все уже переплетаются  с игрой. Возьмем язык, самый первый и самый высший инструмент, созданный  человеком для того, чтобы сообщать, учить, повелевать. Язык, с помощью  которого он различает, определяет, констатирует, короче говоря, называет, то есть возвышает вещи до сферы духа. Дух, формирующий язык, всякий раз перепрыгивает играючи с уровня материального на уровень мысли. За каждым выражением абстрактного понятия прячется образ, метафора, а в каждой метафоре скрыта игра слов. Так человечество все снова и снова творит свое выражение бытия, рядом с миром природы – свой второй, вымышленный мир. И возьмем миф, что так же является претворением бытия, но только более разработанным, чем отдельное слово. С помощью мифа на ранней стадии пытаются объяснить все земное, найти первопричины человеческих деяний в божественном. В каждой из этих причудливых оболочек, в которые миф облекал все сущее, изобретательный дух играет на рубеже шутки и серьезности. Наконец, возьмем культ. Ранее общество отправляет свои священнодействия, которые служат ручательством благоденствия мира, освящения, жертвоприношения, мистерии, в игре, понимаемой в самом смысле этого слова. 

Заключение.

Игровая концепция  культуры, сформулированная Й. Хейзинга, рассматривает игру как первооснову культуры, культура возникает в форме игры. Культура возникает и развертывается в игре, носит игровой характер. Это является исходной предпосылкой названной концепции.

Игра, с точки  зрения Й. Хейзинги, это всеобъемлющий способ человеческой деятельности, универсальная категория человеческого существования. Игра - это не манера жить, а структурная основа человеческих действий. А для того, чтобы игровое содержание культуры было культуросозидающим, оно должно оставаться чистым. Цель игры - в ней самой. Игра сама по себе, в самом начале, лежит вне сферы нравственных норм. Она не может быть не дурной не хорошей. Нравственный, так же как и безнравственный, поступок совершается по тем или иным правилам той или иной игры. В сущности, игра несовместима с насилием. Именно нравственные поступки свидетельствуют о должном соблюдении “правил игры”. Ведь нравственность есть не что иное, как укорененная в прошлом традиция. Безнравственность, с данной точки зрения, это намеренно избранное положение “вне игры”, то есть нечто абсурдное по определению. В этом случае, серьезное не является антонимом игры, ее противоположность - бескультурье и варварство. Говоря об игровом факторе, Й. Хейзинга убедительно показывает его чрезвычайную действенность и чрезвычайную плодотворность при возникновении всех крупных форм общественной жизни. Будучи её существенным импульсом, игровые состязания, более древние, чем сама культура, исстари наполняли жизнь и, подобно дрожжам, способствовали росту и развитию форм архаической культуры. Культ рос в священной игре. Поэзия родилась в игре и продолжала существовать в игровых формах. Музыка и танец были чистой игрою. Мудрость и знание обретали словесное выражение в освященных обычаем играх, проходивших как состязание. Право выделилось из игр, связанных с жизнью и отношениями людей. Улаживание споров оружием, условности жизни аристократии основывались на игровых формах. Поэтому вывод здесь может быть только один: культура, в её первоначальных фазах, играется. Она не произрастает из игры, как “живой плод, который освобождается из материнского тела, она развертывается в игре и как игра” (21, С. 168). Таким образом, подлинная культура не может существовать без игрового содержания, так как культура предполагает определенное самоограничение, определенную способность не воспринимать свои собственные устремления, как нечто предельное и наивысшее, но видеть себя отгороженной некоторыми добровольно приятыми границами.