Иван Крамской "Христос в пустыне"”

Иван Николаевич Крамской - живописец, гравер, художественный критик и общественный деятель  
(1837, 27 мая, слобода Новая Сотня, пригород Острогожска Воронежской губернии - 24 марта, 1887, Санкт-Петербург)  
                                                                                                           

   
"Не стало одно из крупнейших художественных деятелей нашего с вами русского искусства. Даже если бы Иван Николаевич оставил после себя только свои картины, он уже был бы увековечен в нашей культуре. Но, пожалуй, главным его созданием является общество передвижных художников, которое он организовал и возглавлял столько лет... Заслуга его в родном отечестве никогда не будет забыта." (Стасов Н.В.)  
 

Родился в городе Острогожске  Воронежской области в семье  писаря. Волей случая стал ретушером  у петербургского фотографа Александровского, заметившего талант юного Крамского. В 1857 году поступил в Академию Художеств. Будучи противником академического искусства, стал одним из инициаторов  «бунта четырнадцати», закончившегося уходом из Академии и созданием Артели художников (1863). В 1870 году он стал руководителем  и идейным наставником Товарищества передвижных выставок, сообщества художников-единомышленников, которое предполагало самостоятельно определять развитие художественной культуры в стране. В один из последних  дней 1872 г. посетители, заполнившие  залы только что открывшейся в  Петербурге второй передвижной выставки, неизменно останавливались перед  большим полотном художника И.Н. Крамского «Христос в пустыне» (ныне в Государственной Третьяковской Галерее). В мрачный, дикий ландшафт каменистой пустыни словно вросла неподвижная фигура сидящего человека. Зрители были захвачены эмоциональной выразительностью и монументальным величием образа. Многие из них правильно поняли замысел художника: не простую иллюстрацию к евангельскому эпизоду видели они перед собой, а картину-символ, воплотившую проблему выбора жизненного пути, вставшую перед честными русскими людьми в 70-х гг. XIX в. Жертвовать ли собой ради борьбы за справедливость, за высшие идеалы, или поддаться чувству самосохранения, замкнуться в личном благополучии? Вся жизнь и творчество Крамского — ответ на этот вопрос. Художник большого творческого темперамента, глубокий и оригинальный мыслитель, он всегда боролся за передовое реалистическое искусство, за его идейность и демократическую содержательность. В 1863 г. именно он был инициатором «бунта 14-ти», когда лучшие ученики Академии художеств отказались писать программные выпускные работы на надуманные, лишенные социального содержания мифологические темы и организовали своеобразную коммуну — Артель художников. С 1870 г. Крамской — учредитель и идейный вождь Товарищества передвижных художественных выставок, страстный пропагандист реализма в искусстве.  
 
Не только в таких монументальных полотнах, как «Христос в пустыне», отразились неустанные поиски художником идеала гражданственности и демократичности. Может быть, в еще большей мере воплощены они во многих портретах современников, написанных Крамским в 60—70-е гг. Интеллигент-разночинец, идущий нелегким путем жизненных испытаний, внимательно и требовательно всматривающийся в окружающий мир,— таким предстает художник в «Автопортрете» (1867, Государственная Третьяковская Галерея). Это не просто портрет, а портрет-обобщение, в котором через индивидуальное, присущее, казалось бы, только модели, передано нечто, всеобщее, закономерное, характерное для всех лучших людей эпохи. Тот же удивительный сплав психологически неповторимого и типичного для своего времени в портретах Л.Н.Толстого (1873) и Н.А.Некрасова (1877; оба — Государственная Третьяковская Галерея). Его портреты удивляли современников редкой проницательностью и тонкими психологическими характеристиками. Интересны образы людей из народа, созданные мастером, - это не только яркие личности, но и социальные типажи того времени. Особое место в портретном творчестве Крамского занимают образы крестьян. Не темных, задавленных нуждой людей изображает он, а знающего себе цену, готового постоять за себя «Полесовщика» (1874, Государственная Третьяковская Галерея) или обаятельного в своем мудром лукавстве Мину Моисеева (1882, Государственный Русский Музей; этюд к картине «Крестьянин с уздечкой», 1883, Государственный музей русского искусства, Киев). Одна из важных тем в творчестве художника - размышления о выборе жизненного пути, тема совести и бескорыстного служения людям - нашла свое воплощение в картине «Христос в пустыне» (1872), где евангельский сюжет обрел современное звучание (идея героического самопожертвования). Продолжение темы в картине «Хохот» окончилось поражением: работа так и не была завершена. В последние годы жизни Крамской создал ряд картин, по-новому открывших его живописное Дарование: «Лунная ночь» (1880), «Неутешное горе» (1884; все в Государственной Третьяковской Галерее). Одно из самых необычных произведений Крамского «Неизвестная» (1883), до сих пор волнует критиков и зрителей своей загадочностью. Кто изображен на портрете? Неизвестно, лаже сам художник ни в дневниках, ни в письмах ни разу не обмолвился о картине ни словом, ни намеком. На картину холил смотреть чуть ли не весь Петербург, о ней писали восторженные современники («лама в коляске, в час прогулки по Невскому, от трех до пяти часов пополудни, в бархатном платье с мехом, с величавой смуглой красотой полуцыганского типа...»), но никто так и не разлагал ее тайну. И.Н.Крамской приветствовал все новое и передовое, что появлялось в русском искусстве 70—80-х гг. «Искусство обширно и неисчерпаемо. С каждым новым поколением открываются новые горизонты и новые пути»,— писал он. Жизнь и творчество «рыцаря реализма» оставили глубочайший след в душе современников. «Русским гражданином» назвал его И.Е. Репин, продолжатель лучших традиций искусства Крамского.

В отличие от своих предшественников, передвижники испытывали глубочайшую потребность, по словам Стасова, "написать лицо и облик того, кого они сами из значительных лиц увидали, узнали,  поняли, оценили и захотели оставить в картине своей кисти для потомства". Они, как правило, не ждали заказов, не рассчитывали на щедрую плату и нередко сами просили, уговаривали людей, которых им хотелось запечатлеть.  
      В обширном ряду портретов Толстого, выполненых многими художниками, портрет работы Крамского – один из лучших. Портрет выполнен в спокойной темноватой живописной гамме. Толстой – в своей просторной серовато-синей рубахе-блузе, он сидит на просторном стуле, со сложенными на коленях руками. Композиция предельно проста, фон спокойный, нейтральный, ничто не заслоняет главного – выразительной головы Толстого с "мужицкими" чертами его типично русского лица и умными, проницательными глазами. Работа над портретом длилась менее месяца. И все это время между Толстым и Крамским шли оживленные разговоры об искусстве и жизни. Личность Толстого увлекла Крамского своей целеустремленностью, энергией, волей, могучим аналитическим умом и простотой внешнего облика: "На гения смахивает!" – говорил Крамской. Толстой и сам чрезвычайно заинтересовался беседами с Крамским и личностью художника, с интересом наблюдал и изучал его. Впечатления от этих бесед и наблюдений он, несомненно, использовал при создании образа художника Михайлова в романе "Анна Каренина", над которым в ту пору работал. Образ Михайлова отражает взгляды Крамского и даже сохраняет его облик. 
 
       "Чтобы написать портрет Льва Толстого для Третьяковской галереи, Крамской поселился в Козловке-Засеке, неподалеку от Ясной Поляны, и долго убеждал писателя, никак не соглашавшегося позировать. 
       – Я слишком уважаю причины, по которым вы отказываете в сеансах, – настойчиво повторял он Толстому, – но ведь портрет ваш должен быть и будет в галерее.  
       – Как так? 
       – Очень просто... Лет через тридцать, сорок, пятьдесят он будет написан, и тогда останется только пожалеть, что портрет не был сделан своевременно... 
      "Написать его мне очень хочется", – признавался Крамской в письме Третьякову. И как же ощутимо это желание в замечательном портрете, где так правдиво и так проникновенно переданы и простота Толстого, и его мудрость. И как хорошо, что портрет был написан своевременно и что, кроме Толстого, седобородого патриарха, навсегда живым остался еще и этот – крепкий, скуластый, темноволосый, в синей рабочей блузе, со сверлящим, до глубочайших глубин проникающим толстовским взглядом." (Из книги: Наумович В.Л. Лицо времени. Детская лит. М.1965)

Крамской написал одновременно два портрета – для Третьякова, по заказу, и для семьи Льва Николаевича. 
       В большой зале усадьбы Толстого Ясная Поляна висит портрет писателя Л.Н. Толстого, созданный одновременно с портретом, ныне находящимся в Третьяковской галерее. Первый из живописных портретов Л.Н.Толстого. Написан по просьбе С.А.Толстой для семьи писателя. По свидетельству членов семьи, с натуры писались только лицо и руки, остальное – по памяти. Меньший холст, то есть портрет, хранящийся в ГТГ, был начат в четверг 6 сентября 1873 г. (упоминается в письме Крамского Третьякову от 15.09.1873) и в 3 сеанса художник добился поразительного результата. После этого он начал писать больший холст, то есть яснополянский портрет. 2-й портрет, по мнению Крамского,  удался быстрее. Но в указанном выше письме Крамской признавался, что скоро и 1-й портрет он поправил настолько, что по общему отзыву он "стал лучше второго".

«Мой Бог – Христос, - писал Крамской, - потому что Он сам справился с дьяволом. Он черпает силу в Себе Самом…»… Искушения овладевают человеком постепенно, как ржавчина. Поддался один раз, поддался другой… И наступает третий соблазн. Соблазн самодостаточности и самодовольства. Он так и называется «Я сам!». Иногда в это шапкозакидательство впадают целые народы, когда ни один человек не находит в себе силы сказать «Не искушай Господа!». Тогда спасти людей могут только крестные страдания…

В начале 1873 года Крамской узнает, что Совет Академии Художеств решил присудить ему звание профессора за картину «Христос в пустыне». Он отказывается. «Пять лет неотступно Он стоял передо мной, я должен был написать Его, чтобы отделаться». И в то же самое время – признание другу: «Во время работы над Ним много я думал, молился и страдал… Как я боялся, что потащат моего «Христа» на всенародный суд и все слюнявые мартышки будут тыкать пальцами в Него и критику свою разводить…». Критика выражала свои мысли еще менее стройно и последовательно, чем художник. Крамского называли нигилистом, революционером, обвиняли в кощунстве, в абстракционизме, в неясности идей. И тут же превозносили. Говорили, что он создал идеальный образ для воплощения современных раздумий над вечной темой служения людям, готовности к подвигу, самоотверженности и мужества… Понемногу Иван Николаевич к этому привык. Начал философствовать. То вдруг сделался даже равнодушным: «Приехал Третьяков, покупает у меня картину, торгуется, да и есть, с чего. Я его огорошил, можете себе представить, за одну фигуру с него требую не более не менее, как шесть тысяч рублей… Вот он и завопил! А все-таки не отходит». Третьяков записал в своем дневнике: "По-моему, это самая лучшая картина в нашей школе за последнее время". Павел Михайлович догадался, что с Крамским произошел один из тех редких случаев, которые приключаются иногда с действительно талантливыми художниками или поэтами. Когда в лучших своих произведениях они оказываются умнее самих себя и не сами не могут оценить то, что они написали. Ключик к разгадке тайны полотна Крамского подарил Гончаров: «Здесь нет праздничного, геройского, победительного величия – будущая судьба мира и всего живущего кроются в этом убогом маленьком существе, в нищем виде, под рубищем – в смиренной простоте, неразлучной с истинным величием и силой».

Христос в пустыне (1872) Крамской

На Крамского в свое время произвела очень большое впечатление фундаментальная работа Александра Иванова «Явление Христа народу», которую тот писал в течение двадцати лет. Крамской считал этого художника своим духовным учителем и старшим другом и до конца жизни Иванова поддерживал с ним переписку. Возможно, под влиянием этого художника Крамской и стал задумываться о том, чтобы написать своего Христа, такого, каким он сам его видит. Интересен один факт из биографии художника: еще до создания «Христа в пустыне», в 1869 году, Крамской получает большой заказ на создание иконостаса. Это была уже не первая работа молодого живописца, связанная с написанием икон или росписью православных храмов (сразу после выхода из академии Крамскому в числе прочих художников довелось работать над росписью купола внутри московского храма Христа Спасителя). Но в письме к заказчику иконостаса художник просит разрешения написать Христа необычно, с фонарем в руке, согласно словам Откровения: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним и он со Мною». Нет ли в этом необычном для русского иконостаса видении образа Христа зачатка того желания сказать людям «нечто», что будет пытаться сказать художник в том полотне, замысел которого уже зреет в нем в это время?

Конечно, Крамской далеко не первым в русской светской живописи обращается к теме выбора пути и к образу Христа. Почти каждый крупный художник того времени рано или поздно касался этой темы. Сюжеты Евангелия, как и Ветхого Завета, давались в качестве программных заданий молодым студентам академии художеств. Но интересна тенденция, которую мы можем наблюдать у художников той эпохи: начиная с Александра Иванова и заканчивая самим Иваном Крамским, художники переосмысливают евангельские сюжеты так, что изображают Христа не в божественном обличии, не царем, а простым человеком. Например, Христос Николая Ге в работе «Что есть истина» гораздо больше напоминает нам бродягу-пророка, такого булгаковского Иешуа, чем евангельского Спасителя, Сына Божия. То же самое и в других полотнах: «Явление Христа народу» Иванова, «Тайная вечеря» и «В Гефсиманском саду» . Зрители того времени узнают в образе Христа и своего современника, человека их трудной эпохи, со всеми его проблемами, человека, которому каждую секунду нужно совершать нравственный выбор.

«Христа в пустыне» Крамской обдумывает целое десятилетие. В начале 1860-хгодов, еще будучи в академии художеств, он делает первый набросок, в 1867 году — первый вариант картины, который его не удовлетворил. Дело в том, что первый вариант холста имел два очень существенных недостатка: во-первых, холст был вертикального формата, и полуфигура сидящего Христа занимала весь формат, что не позволило бы вложить в картину ту философию, которую мы чувствуем во втором, окончательном варианте полотна, где большую часть холста занимает пустыня. Во-вторых, лицо Христа и его поза не выражают практически ничего, кроме легкой усталости и задумчивости. Это фактически канонический, иконографический Христос, разве что нет нимба и лицо его развернуто в три четверти. Итак, художник сразу же отказался от такого варианта картины и приступил к новым мучительным поискам.

В ноябре 1869 года, чтобы «видеть все, что сделано в этом роде» (т. е. увидеть, как писали Христа величайшие европейские мастера), художник уезжает в Германию, затем в Вену, Антверпен, Париж. Он ходит по картинным галереям и художественным салонам, знакомится со старым и новым искусством, а вернувшись на Родину, совершает поездку в Крым, в районы Бахчисарая и Чуфуй-Кале, которые своей природой напоминали палестинские пустыни. По возвращении в Россию Крамской продолжает искать. Очень важна одна мысль художника, которая говорит о том, что картина «Христос в пустыне» стала вместилищем его идей, жизненного опыта, его философской мысли. О своем Христе Крамской писал: «Под влиянием ряда впечатлений у меня осело очень тяжелое ощущение от жизни. Я вижу ясно, что есть один момент в жизни каждого человека, мало-мальски созданного по образу и подобию Божию, когда на него находит раздумье — пойти ли направо или налево, дать ли за Господа Бога рубль, или не уступить ни шагу злу? Мы все знаем, чем обыкновенно кончается подобное колебание. <...> И вот у меня является страшная потребность рассказать другим то, что я думаю. Но как рассказать? Чем, каким способом я могу быть понят? По свойству натуры, язык иероглифа для меня доступнее всего. И вот я однажды... увидел фигуру, сидящую в глубоком раздумье... Его дума была так серьезна и глубока, что я заставал его постоянно в одном положении... Мне стало ясно, что он занят важным для него вопросом, настолько важным, что к страшной физической усталости он нечувствителен... Кто это был? Я не знаю. По всей вероятности, это была галлюцинация; я в действительности, надо думать, не видел его...».

Второй вариант  картины был написан за год. Особенно напряженно художник работал летом 1872 года. После того как картина была выставлена и затем куплена Третьяковым, Крамской все еще продолжал дорабатывать ее. Интересно, что для итогового варианта полотна не потребовалось много эскизов, что очень странно для картины такого размера: известны одна глиняная голова Христа, несколько картонов-этюдов голов с натуры, лист с композиционными поисками и немного отдельных набросков рук, драпировок одежды, каменистой почвы пустыни. Действительно, после того как Крамской увидел того человека, сидящего в глубоком раздумье (наяву ли, или, и правда, это была галлюцинация?), ему не понадобилось много набросков, он нашел то, что искал мучительно и долго, еще со студенческих лет. Поразила художника и пластика лица этого человека, которая выдавала и его характер. Губы его как бы засохли, слиплись от долгого молчания, и только глаза выдавали внутреннюю работу, хотя ничего не видели. И «я понял, — писал И. Крамской, — что это — такого рода характер, который, имея силу все сокрушить, одаренный талантом покорить себе весь мир, решается не сделать того, куда влекут его животные наклонности».

Итак, кого же изобразил художник? Только ли человека, который мучительно выбирает между добром и злом, между нравственностью и «животными инстинктами»? Человека своего тяжелого исторического времени, который решает отказаться от материальных благ ради других людей, как это бывало и с самим художником? Или же евангельского Христа, Спасителя, который сидит на камнях бескрайней пустыни, искушаемый дьяволом? Но тогда о чем он размышляет, почему так мучительно его раздумье? Какой выбор может Он совершать в эти минуты?

Картина впервые  была представлена зрителю на Второй выставке Товарищества передвижных художественных выставок, одним из идейных вдохновителей и организаторов которого был сам Крамской. «Христос в пустыне» была размещена в зале последней и должна была стать гвоздем выставки. Так и получилось. Постепенно у картины собралось много народу: люди спорили, восхищались, насмехались. Крамской был ошарашен: про его словам, нельзя было найти и трех людей, которые бы сошлись в понимании смысла полотна: «Картина моя расколола зрителей на огромное число разноречивых мнений». А тем временем, по словам самого художника, это была первая вещь, которую он «работал серьезно», «слезами и потом». А люди говорили, спорили, строили догадки, но никто не говорил «ничего важного», что могло бы помочь мастеру понять, что же он все-таки сделал.

Итак, за основу картины взят знаменитый евангельский сюжет о сорокадневном посте Иисуса Христа в пустыне и Его искушении дьяволом. Этот сюжет не самый редкий в мировой живописи, к нему обращался не один европейский художник. Однако в отечественном изобразительном искусстве к этой евангельской истории прибегали крайне редко, в основном изображая ее в небольших клеймах икон. Обычно смысловой упор в европейских картинах и в русской иконописи делался на внешнюю сторону события: везде изображался дьявол в виде страшного существа с рогами, чешуей и копытами, искушающего Христа. Спаситель же, в свою очередь, изображался, естественно, с соблюдениями всех канонов (в русской иконописи), безоговорочным Победителем, которому не стоило никаких усилий ниспровергнуть искусителя.

Иван Крамской же, одним из первых в светской живописи обращаясь к сюжету искушения Христа в пустыне, в процессе работы полностью переосмысливает обычную трактовку этой истории. Мы абсолютно уверены, что образ Христа и тема мучительного выбора прошла серьезную эволюцию именно в процессе работы над картиной. Как говорилось выше, эскизов к большому и такому сложному полотну было необычайно мало: одна глиняная голова, несколько этюдов головы с натуры, несколько рисунков рук и набросков драпировок и 12 небольших набросков самой композиции. Но посмотрим хотя бы на эти эскизы. На первом же варианте будущего полотна Христос изображен стоящим. Но, по-видимому, художник сразу же отказался от этого варианта. Почему? Потому что, судя по его письмам друзьям, он изначально хотел показать глубокое раздумье, мучительный выбор, душевную, внутреннюю работу человека, измучившую его. А фигура стоящего Спасителя не могла бы дать тех возможностей, которые в конце концов давала та поза Христа, которую Крамской нашел, благодаря то ли той самой «галлюцинации», то ли реальному человеку, которого художник заставал глубоко думающим, всегда в одной и той же позе.

Итак, история Евангелия, с детства знакомая любому современнику Крамского, встречается у всех евангелистов-синоптиков. По крещении Иисус возведен был Духом в пустыню (Мф. 4:1), находящуюся между Иерихоном и Мертвым морем. Одна из гор этой пустыни до сих пор носит название Сорокадневной. Там Иисус Христос должен был приготовиться к своему общественному служению постом и молитвою. По всей видимости, все сорок дней Спаситель совсем ничего не ел и «напоследок взалкал» (Мф. 4:2). И тогда приступил к нему дьявол и трижды искушал его: голодом, верой и гордыней. Архиепископ Аверкий (Таушев) в своем толковании на Четвероевангелие говорит о смысле этого искушения следующее: «В отношении к Божеству Иисуса Христа, это искушение явилось борьбой духа зла с Сыном Божьим, пришедшим спасти человека, за сохранение своей власти над людьми с помощью призраков счастья. <...> Главным же образом искушение направлено было против человеческой природы Иисуса, на которую дьявол надеялся простереть свое влияние, совратить ее на ложный путь». Два пути вело ко спасению человечества: тернистый путь на Голгофу, путь мучительного нравственного перерождения людей, путь страданий самого Христа и его последователей. И другой путь: путь воцарения его, как земного Царя, о котором так мечтали иудеи. «Дьявол как раз и хотел отклонить Господа от второго пути, попытавшись прельстить его по-человечески, легкостью пути первого, сулившего не страдания, а только славу» (архиепископ Аверкий).

Всем известно, чем  закончился выбор Христа из этих двух путей. Но непонятно вот что: а был ли сам выбор, и что же все-таки хотел сказать Крамской? Неужели здесь, в пустыне, во время поста и искушения дьяволом Спаситель должен был выбрать свой путь? Едва ли. По идее, хотя «выбор» и был сделан предвечно: Сын Божий воплотился в человека для того, чтобы принести людям Свое новое Учение, чтобы пострадать за людей и воскреснуть, чтобы вывести их из ада и указать путь к спасению, у Христа все же, по его человеческой природе, была свобода выбора, этот дар, которым обладает каждый человек. «Никто не отнимает ее (жизнь. — Примеч. автора) у Меня, но Я Сам отдаю ее: имею власть отдать ее, и власть имею опять принять ее» (Ин 10:17–18).Но все же сорокадневный пост и искушение были направлены вовсе не на то, чтобы Христос сделал свой выбор как Человек, а на то, чтобы показать дьяволу, что выбор Сына Божия уже сделан. Вот почему «Христос в пустыне» до сих пор вызывает столько вопросов, сомнений, предположений: зрителю разных эпох кажется, что Христос Крамского, уставший, изнеможденный Путник, со слипшимися губами, в рваном хитоне, слишком уж очеловечен, слишком уж мучителен его выбор, слишком тяжело его раздумье.

Интересно, что вся  фигура находится в тени, а одежда Христа написана вполсилы, чтобы ничего не отвлекало нас от рук и выражения лица Спасителя. Колорит картины ничем не примечателен, не ярок: все серое, приглушенное, кроме той далекой полоски света. Цвета одежды Христа канонические: зеленый и красный. Христа Крамской писал с трех разных натурщиков. Очень мало общего сохранил этот образ от первого варианта картины: Господь, почти иконографический Христос первого варианта полотна превратился в человека, измученного голодом, неимоверным душевным напряжением, физической усталостью, мучительным раздумьем, борьбой — с кем?

Очень интересна  композиция полотна, она играет далеко не последнюю роль в понимании смысла картины. Художник отбрасывает любые лишние детали и оставляет только два действующих «персонажа»: Христа, сидящего на камне, и бескрайнюю пустыню вокруг Него. Время суток, рассвет, тоже выбрано не случайно: тонкая розовая полоска на горизонте — это символ заканчивающейся ночи и рождения нового дня, новой жизни. Это дает нам право предположить, что изображенный на картине момент — это уже сорок первый день пребывания Христа в пустыне, конец поста и искушения и начало нового периода в его земной жизни. Но не только время суток говорит о том, что это за исторический момент: сама поза Христа, его лицо, его слипшиеся от долгого молчания губы, израненные о камни ноги, насмерть переплетенные от духовного напряжения пальцы рук, — все это говорит нам о том, что прошло уже немало времени с тех пор, как Спаситель отправился в пустыню.

Пустыня играет очень  важную роль в композиции полотна. Какое большое преимущество у горизонтального варианта картины: есть возможность написать эту безрадостную серую каменистую почву, где Человек среди камней кажется особенно одиноким и душевно, и социально. Пустыня на этой картине имеет несколько подтекстов: во-первых, это историческое место евангельских событий, во-вторых, это социальная и духовная пустыня не только времен событий Евангелия, но и того времени, в котором жил Иван Крамской. И в-третьих, пустыня несет религиозно-философский контекст: это место борьбы человека с собственной совестью, со своими страстями, место нравственного и духовного выбора. На самом деле пейзаж прописан довольно плохо: камни однотонны и одинаковы. Возможно, так получилось потому, что Крамскому пришлось больше работать не с натуры, а по фотографиям, которые ему присылал по его просьбе из Крыма младший друг, «гениальный мальчик», не доживший до 24 лет, пейзажист Федор Васильев. Но, может быть, не очень хорошо проработанный серый пейзаж сделан таким специально, чтобы акцентировать внимание зрителя на лице и фигуре Христа, чтобы противопоставить эту серую каменистую безнадежность розовой ленте рассвета, началу новой жизни.

Картина была принята  очень неоднозначно. Большинство  зрителей признавали, что «Христос в пустыне» — это новое, небывалое доселе явление в русской живописи. Но каждый зритель видел в Христе Крамского настолько разные смыслы и образы, что сам автор был сбит с толку. Художник был настолько измучен бесконечными нападками, насмешками, расспросами, требованиями объяснить смысл полотна, что стал противоречить сам себе. Это и понятно: десять долгих лет вызревал замысел картины, а теперь, после выставки, художник сам запутался и не мог решить для себя, что же все-таки он сделал. Написал ли Христа, Господа, в сорок первое утро, уже после его поста и искушения, приготовившегося к своему общественному служению, после предвечно сделанного выбора, или же написал Христа как Человека, мучительно выбирающего (!) между добром и злом, земными благами и крестным путем.

О чем думает его Христос? Всеволод Гаршин, писатель, друг живописца, хорошо принявший картину, спрашивал только у Крамского, который день изобразил художник: самое начало, первый день сорокадневного поста, или же рассвет сорок первого утра, когда уже «дьявол отошел от Него до времени» (Лк. 4:13). Павел Третьяков, впоследствии купивший картину для своего собрания, записал после выставки в дневнике: «По-моему, это самая лучшая картина в нашей школе за последнее время». Павел Михайлович догадался, что с Крамским произошел один из тех редких случаев, которые приключаются иногда с действительно талантливыми творцами, когда в лучших своих произведениях они оказываются умнее самих себя и не сами не могут оценить то, что они написали. Лев Толстой также очень хорошо принял картину, сказав, что это «лучший Христос», которого он знает. Очень интересен отрывок из письма Третьякова Толстому, где Третьяков рассуждает об образе Христа, созданном в это время разными художниками, и упоминает полотно Крамского: «Отвечая вам, глубокоуважаемый Лев Николаевич, забыл упомянуть еще следующее. Вы говорите, публика требует Христа-икону, а Ге дает Христа — живого человека. Христа-человека давали многие художники, из иностранных сейчас припомню только Мункачи; из наших Иванов (создавший превосходный тип Иоанна Крестителя по византийским образцам) и Ге в „Тайной вечере“ и в „В Гефсиманском саду“; но в „Что есть истина?“ Христа совсем не вижу. Более всех для меня понятен „Христос в пустыне“ Крамского; я считаю эту картину крупным произведением и очень радуюсь, что это сделал русский художник, но со мною в этом, может быть, никто не будет согласен».

Вот что писал  Иван Гончаров о «Христе в пустыне»: «Здесь нет праздничного, геройского, победительного величия — будущая судьба мира и всего живущего кроются в этом убогом маленьком существе, в нищем виде, под рубищем — в смиренной простоте, неразлучной с истинным величием и силой». Таким увидел на картине Христа этот писатель. Другие зрители спрашивали Крамского: «Это не Христос, почему вы знаете, что он был такой?» Художник потом говорил весьма загадочно: «На эти вопросы я позволял себе дерзко отвечать, но ведь и настоящего, живого Христа не узнали».

В конце концов, Крамской договорился до того, что стал доказывать атеизм Христа: «Мой Бог — это человек», «Мой Бог — Христос, потому что Он сам справился с дьяволом. Он черпает силу в Себе Самом...» А потом в письме к Всеволоду Гаршину Крамской говорит: «Итак, это не Христос. То есть, я не знаю, кто это. Это есть выражение моих личных мыслей».

Целый ряд толкователей картины (о чем упоминает, например, советский искусствовед Вагнер) выдвигал версию о том, что Христос Крамского делает выбор между «добром и злом». И, судя по тому, насколько серьезно и глубоко задумался Он на картине, этот выбор для Него весьма мучителен. Александр Бенуа (1870-1960), известный русский художник и искусствовед-теоретик, создатель общества художников «Мир искусства», работавший несколько позже Крамского, назвал его Христа неудачным, а самого художника не очень смелым продолжателем Александра Иванова: «В ... стремлении к содержательности и к искренности, но отнюдь не в своем неудачном Христе, Крамской является истинным, хотя и не смелым и не особенно глубоким продолжателем Иванова».

А сам Крамской часто говорил о некоем «иероглифе», через который он хотел выразить «свои личные мысли». Вот его Христос и стал тем самым иероглифом, который каждый новый зритель разгадывал и понимал по-своему, потому что сам художник в своих противоречивых высказываниях толком и не оставил точного ключа к расшифровке этого своего «иероглифа».

В картине  Крамского пустыня производит впечатление  холодного ледянящего пространства, в котором нет и не может быть жизни. Могучая вертикаль словно окаменевшей от дум фигуры Христа противостоит бесконечной шири пустыни. В его лице, особенно во взгляде, полном напряженной мысли, читается некая отрешенность, отсутствие реальности здешнего мира. Он изображен спиной к розовеющему горизонту, он может только угадывать восход. Утро возрождения наступило, но солнце еще не встало... Подобно тому, как посреди холода и мрака пустыни рождается свет, так внутри изображенного человека рождается воля к преодолению мрака и хаоса окружающей жизни. В картине нет места ясным и радостным тонам, как но места наивной светлой вере. Его вера обретается в мучительном борении духа, в противостоянии миру и самому себе.

Эстетика  картины находится в границах эпохи. Созданный Крамским образ  не божественен и не сверхесте-ствен. Имея земной облик, Христос воплощает идею невидимого мира, являя вместе с тем образ Божий. Крамской ищет изображение по отношению к собственному мыслимому образу, а не по отношению к абсолюту и тем более не к социальному или физическому типу. Он и не претендует на универсальность обретенного им в живописи идеала. В этом случае «правда лица» зависит не от эстетического канона, а от подлинности веры художника. А на вопросы зрителей: «Это не Христос, почему вы знаете, что он был такой? — я позволял себе дерзко отвечать, но ведь и настоящего, живого Христа не узнали», — писал Крамской. В начале 1873 года Крамской, узнав, что Совет Академии художеств решил присудить ему звание профессора за картину «Христос в пустыне», пишет письмо в Совет об отказе от звания, оставаясь верным юношеской идее независимости от Академии. Звание профессора Крамскому не было присуждено. Крамской получил несколько предложений продать картину. П.М. Третьяков стал первым, кому художник назвал свою цену — 6000 рублей. Третьяков сразу же приехал и приобрел ее не торгуясь.