Клод Леви-Стросс. 2
Клод
Леви-Стросс.
Клод
Леви́-Стросс (фр. Claude Lévi-Strauss; 28 ноября
1908, Брюссель — 30 октября 2009, Париж) — французский
этнограф, социолог и культуролог, создатель
школы структурализма в этнологии (т. н.
структурной антропологии), теории «инцеста»
(одной из теорий происхождения права
и государства), исследователь систем
родства, мифологии и фольклора.
Биография
Родился в еврейской семье в Брюсселе. Его отец, Реймон Леви-Стросс (Raymond Lévi-Strauss), был художником-портретистом, как и оба его брата; дед по материнской линии, Эмиль Леви (Emile Lévy) — главным раввином Версаля. В 1909 году семья возвратилась в Париж, а после призыва отца во французскую армию в 1914 году мать Клода — Эмма Леви (Emma Lévy) — вернулась к родителям и будущий антрополог вырос в доме деда в Версале. В своих мемуарах Клод Леви-Стросс вспоминает, что атмосфера в доме была богемной, ему с детства прививалась любовь к музыке на примере его прадеда — композитора Исаака Стросса (Штраусса; Isaac Strauss, 1806—1888), родом из Эльзаса.
Посещал Lycée Janson de Sailly в Париже, затем изучал право и философию в Сорбонне. Посещал также семинары этнографа и социолога Марселя Мосса. Одновременно был левым политическим активистом, членом Французской секции Рабочего Интернационала; в 1932 году в возрасте 24 лет социалисты даже выдвигали его кандидатом на местных выборах. После окончания университета и службы в армии стал лицейским преподавателем. Однако, следуя совету Поля Низана, молодой агреже философии избирает иной путь реализации своих способностей — через познание жизни, как антрополог в краю, по его словам, «постоянного физического и психического истощения» — в 1935 году вместе с женой Диной Дрейфус (Dina Dreyfus) Клод Леви-Стросс направляется в Бразилию, где вскоре становится профессором университета в Сан-Паулу.
После первого учебного года супруги Леви-Стросс совершили экспедицию к индейцам племён кадиувеу и бороро. Этнографическая коллекция, собранная там, была показана на выставке в Париже. Интерес, вызванный этой выставкой, помог Леви-Строссу получить финансовую поддержку для продолжения экспедиций. Он вернулся в Бразилию, где организовал экспедицию к индейцам намбиквара и тупи-кавахиб, длившуюся более года. О своих бразильских путешествиях учёный рассказал в книге «Печальные тропики».
После вторжения во Францию немецких войск оставаться в Париже Леви-Строссу из-за его еврейского происхождения было нельзя. Некоторое время он работал преподавателем в лицее Перпиньяна, а затем профессором философии в Политехнической школе Монпелье, но был уволен после вступления в силу «расовых законов».
Благодаря программе Рокфеллера по спасению европейских учёных Леви-Стросс был приглашён в США (1940). В Нью-Йорке читал лекции по социологии и этнологии в вечернем университете для взрослых. Тесно общался с Романом Якобсоном, благодаря влиянию которого сформулировал структуралистский подход к культурной антропологии. Благодаря общению с видными американскими этнологами, особенно с «отцом американской антропологии» Францем Боасом, Клод Леви-Стросс познакомился и с достижениями этнографии США. В 1942 году Ф. Боас умер в Колумбийском университете на руках Леви-Стросса.
В начале 1945 года вернулся во Францию, но вскоре вновь отправился в США в качестве советника по культуре во французском консульстве в Нью-Йорке. Пробыл на этой должности до 1947 года. Вернувшись на следующий год в Париж, получил докторскую степень в Сорбонне за работы «Семейная и социальная жизнь индейцев намбиквара» и «Элементарные структуры родства» (здесь интересно сотрудничество Леви-Стросса и выдающегося математика А. Вейля, который написал математическое приложение к этой книге).
В конце 1940-х и в начале 1950-х, Леви-Стросс ведет активную научную и преподавательскую деятельность во Франции. Он руководит одним из направлений в Национальном центре научных исследований (CNRS), одновременно с этим читает лекции и занимает должность заместителя директора по этнологии в Музее человека. Наконец, Леви-Стросс возглавляет пятую секцию Практической школы высших исследований, ранее руководимую Марселем Моссом. Во время его руководства секция была переименована из «Исследования религий примитивных народов» в «Сравнительное религиоведение бесписьменных народов».
В 1952 году по заказу ЮНЕСКО К. Леви-Стросс пишет работу «Раса и история», посвященную многообразию культур и межкультурным отношениям.
В начале 1960 года Леви-Стросс стал руководить кафедрой социальной антропологии в Коллеж де Франс. На базе Коллеж де Франс он создал Лабораторию социальной антропологии, чтобы дать молодым учёным возможность исследовательской работы. В Лаборатории готовились диссертации, организовывались экспедиции в самые разные районы мира. Там стали работать не только французы, но и учёные из других стран. В 1961 году Леви-Стросс вместе с лингвистом Эмилем Бенвенистом и географом Пьером Гуру основал академический антропологический журнал «Человек» (l’Homme) по аналогии с англоязычными журналами «Man» и «American Anthropologist». Он руководил Лабораторией вплоть до своего выхода на пенсию в 1984 году.
В 2008 году Леви-Строссу исполнилось 100 лет, он стал первым членом Французской академии, достигшим этого возраста. В этом же году Библиотека Плеяды приступила к публикации его работ (обычно этого при жизни автора не делается).
Ученый
скончался 30 октября 2009 года в своем
доме в Париже от сердечного приступа.
О смерти Леви-Стросса было объявлено
3 ноября, и в тот же день он был похоронен
в деревне Линьероль (департамент Кот-д’Ор,
Бургундия).
Награды.
- Член Французской академии (с 1973), занимал 29-е кресло. Иностранный член Национальной академии наук США. Член-корреспондент Британской академии (1966).
- Кавалер Большого креста ордена Почётного легиона;
- Командор Национального ордена Заслуг;
- Командор ордена Академических пальм;
- Командор ордена искусств и литературы;
- Командор ордена Короны (Бельгия);
- Командор ордена Южного Креста (Бразилия);
- Кавалер ордена Восходящего солнца 2-го класса (Япония);
- Кавалер Большого креста ордена Заслуг в науках (Бразилия).
Избранные работы.
- La Vie familiale et sociale des indiens Nambikwara (1948).
- Les Structures élémentaires de la parenté (1949)
- Race et histoire (1952, рус. пер. Раса и история, 2000)
- Tristes tropiques (1955, рус. пер. Печальные тропики, 1984)
- Anthropologie structurale (1958, рус. пер. Структурная антропология, 1983)
- Леви-Стросс К. Структурная антропология = Anthropologie structurale / Пер. с фр. В.В. Иванова. — М., 2001. — 512 с.
- Le Totemisme aujourdhui (1962, рус. пер. Тотемизм сегодня, 1994)
- La Pensée sauvage (1962, рус. пер. Неприрученная мысль, 1994)
- Mythologiques I—IV (Мифологики)
- Le Cru et le cuit (1964, рус. пер. Сырое и приготовленное, 2000, ранее в русской литературе упоминалась под названием «Сырое и варёное»)
- Du miel aux cendres (1966, рус. пер. От мёда к пеплу, 2000)
- L’Origine des manières de table (1968, рус. пер. Происхождение застольных обычаев, 2000)
- L’Homme nu (1971, рус. пер. Человек голый, 2007)
- Anthropologie structurale deux (1973, Структурная антропология-2)
- La Voie des masques (1972, рус. пер. Путь масок, 2000)
- Paroles donnés (1984)
- Le Regard éloigné (1983, Взгляд издалека)
- La Potière jalouse (1985, рус. пер. Ревнивая горшечница, 2000)
- De Près et de loin (1988)
- Histoire de lynx (1991, История рыси)
- Regarder, écouter, lire (1993)
- Saudades du Brasil, (1994)
Интересные
факты.
Ему принадлежат афоризмы: «21-й век будет веком гуманитарных наук — или его не будет вовсе» и «Ученый — это не тот, кто дает правильные ответы: это тот, кто ставит правильные вопросы».
Обнаружил
у дикарей поведение, подобное феномену
Пиаже.
Структурализм.
Структурализм в его варианте современного философствования берет начало от работы французского антрополога, философа и социолога Клода Леви-Стросса (род. 1908) "Структурная антропология" (1958). Вместе с другими, более ранними и более поздними произведениями этого автора ("Элементарная структура родства", 1949; "Тотемизм сегодня", 1962; четыре книги - "Мифологическое" - о мифологии американских индейцев: "Сырое и вареное", 1964; "От меда к пеплу", 1966; "Происхождение застольных обычаев", 1968; "Нагой человек", 1971) она, с одной стороны, вводит читателя в причудливый мир первобытнообщинных отношений и мифического мышления. Леви-Стросс выступает в них как этнограф, антрополог, историк культуры. С другой стороны, в "Структурной антропологии" также заложен фундамент новой философской концепции. связанной с пониманием языка, речи, текстов и их структур, а также с социально-философским исследованием человеческих отношений, форм и типов общественного сознания.
Эта концепция, на что обращают внимание исследователи, впитала в себя целый ряд достижений и открытий как в естественных, математических, так и в гуманитарных науках - открытий, совершенных к середине нашего столетия. Среди них надо прежде всего назвать исследования структур первобытного мифологического мышления и символических форм (Э. Дюркгейм, Леви-Брюль, М. Мосс, Э. Кассирер и др.) и кибернетику вместе с соответствующим развитием математики. Леви-Стросс особое значение придал возможностям (математического) моделирования в их тогда еще необычном применении к этнографическому, антропологическому материалу. (Совместно с математиками Леви-Стросс разработал и содержательно интерпретировал модели, позволяющие понять сложные системы родства в первобытном обществе.) Важнейшим источником концепции Леви-Стросса стало накопление новых знаний в разделе лингвистики, которая как раз и получила название "структурной". (Приходится с сожалением констатировать, что выдающиеся лингвисты нашей страны, еще в 20-30-х годах прокладывавшие пути названным концепциям, - а это И. Г. Франк-Каменецкий, О. М. Фрейденберг, М. М. Бахтин, Г. Г. Шпет, Я. Э. Голосовкер и др. - тогда еще не были известны на Западе. Леви-Стросс, правда, знал работы Н. Трубецкого и Р. Якобсона и признавал их влияние на становление своих идей.)
Леви-Стросс четко и определенно построил свою структуралистскую концепцию на фундаменте психоанализа - особенно в том его варианте, который был разработан К.-Г. Юнгом, именно с обращением к мифологическому мышлению. "Если, как мы полагаем, - писал Леви-Стросс, - бессознательная умственная деятельность состоит в наделении содержания формой и если эти формы в основном одинаковы для всех типов мышления, древнего и современного, первобытного и цивилизованного... - то необходимо и достаточно прийти к бессознательной структуре, лежащей в основе каждого социального установления или обычая, чтобы обрести принцип истолкования, действительный и для других установлении и обычаев...".
При
этом Леви-Стросс опирался на фрейдовское
различение подсознательного и бессознательного,
а также на юнговское понятие
"коллективного
Язык, согласно раннему Леви-Строссу, именно в XX в. становится объектом усиленных исследований, которые заканчиваются впечатляющими и неожиданно точными результатами. "Из всех общественных явлений, видимо, только язык может подвергаться истинному научному исследованию, объясняющему способ его формирования и рассматривающему некоторые направления его последующего развития".
Нельзя не обратить внимание также и на гуманистическую, антирасистскую устремленность исследований Леви-Стросса: он отыскивал общие корни в мышлении, культуре, деятельности, социальной жизни народов, стоящих на разных ступенях исторического развития. ЛевиСтросс исходил из того предположения, что "различные формы общественной жизни представляют в своей сути нечто общее: все они - системы поведения, каждая из которых является некоторой проекцией не плоскость сознательного и общественного мышления всеобщих законов, управляющих бессознательной деятельностью духа".
Более конкретная "рабочая гипотеза", которая позволяла ЛевиСтроссу широко и масштабно осмыслить этнографический материал, состояла в следующем. Главное внимание должно быть привлечено к тем способам, с помощью которых система кровного родства биологического происхождения заменяется системой социального характера. Тогда брачные правила и системы родства предстают, согласно Леви-Строссу, как системы обмена и как особый язык, т.е. "как множество операций, обеспечивающих возможность общения между индивидами и группами индивидов". В той системе предельно и широко понятого языка, которая выделена для анализа, Леви-Стросс решающее значение придал не словам, а структуре. Не суть важно, рассуждает Леви-Стросс, создан ли миф каким-либо индивидуальным субъектом или заимствован из коллективной традиции (оба вида мифов, кстати, подвержены взаимодействию и взаимообогащению). "...Структура же остается неизменной, и именно благодаря ей миф выполняет свою символическую функцию". Существенно, согласно Леви-Строссу, что структуры едины для всех "языков", т.е. безразличны к материалу. Дело обстоит здесь примерно так же, как в случае мифов и сказок. Чтобы напечатать даже известные мифы, сказания, сказки разных народов, потребовалось бы много томов. "Но их можно свести к небольшому числу простейших типов, если за разнообразием действующих лиц разглядеть некоторые простейшие функции".
В
"Структурной антропологии", четырех
томах "Мифологического", в других
работах Леви-Стросс весьма скрупулезно
воспроизводит глубинные
Поскольку
через более конкретный структурный
анализ внутренней логики мифов, моделирование
структур родства первобытнообщинных
народов Леви-Стросс пролагал дорогу
обобщенной философии и методологии структурного
анализа, в дальнейшем его последователи
считали возможным и необходимым применить
идеи структурализма к другим областям
гуманитарного знания. Для французского
врача-психоаналитика Жана Лакана то были
психология и психиатрия. Его концепция
рождается в середине 60-х годов на пересечении
структурализма и возрожденного, хотя
и существенно преобразованного, фрейдизма.
В отличие от Фрейда Лакан в исследовании
бессознательного выдвигает на первый
план не механизмы сексуальных влечений,
а язык, речь, дискурс. И хотя "язык"
трактуется расширительно и скорее символически-метафорично,
Лакан как врач-психоаналитик упорно продвигается
по пути сложного и глубокого анализа
речи пациента, которая в данном случае
служит главным средством коммуникации
врача и больного.
Печальный
тропик.
Читатель держит в руках крайне занятную книгу. Занятную не только саму по себе, но и в контексте сегодняшнего дня. Знаменитый французский этнограф, структуралист и социолог написал ее в 1955 году, в год крушения колониальных империй. Первый перевод ее пришел к нам в 1984 году – буквально накануне краха многонациональной советской империи. Сегодня, возможно, мы прочтем ее как эпитафию – эпитафию тем идеям, которые проповедует автор и которые в большой мере вскормили политику мультикультурализма в послевоенной Европе
Кстати, это полный перевод книги. Наш читатель дозрел до ее постижения во всей прихотливой, почти капризной сложности жанра, ибо перед нами не только и не столько научный трактат или путевые заметки – перед нами некий микс любых жанров, удобных ее автору для самовыражения. Можно сказать, перед нами многостраничное эссе, где личностный компонент – наиглавнейший. Леви-Стросс продолжает идущую от Монтеня традицию размышлений вроде бы личностных, но выводящих опыт частного лица на уровень широчайших общечеловеческих обобщений. Ну не могут французы существовать вне мысли и мыслить в отрыве от опыта собственной жизни!
Поэтому сначала немного об обстоятельствах, это эссе породивших. Сын версальского раввина Клод Леви-Стросс мечтал в юности стать политиком. Он увлекался модным тогда фрейдизмом и модным сейчас марксизмом. Однако сделался вот ученым. В середине 30-х Леви-Стросса пригласили в университет Сан-Паулу пестовать бразильские научные кадры.
Его знакомство с Новым Светом не вылилось в безоглядный восторг. В эти же примерно годы открывал для себя Америку и Анри Матисс. Его очаровал Нью-Йорк: «Это действительно новый мир, обширный и величественный, как океан. Ощущаешь высвобождение огромной человеческой энергии», – делился впечатлениями художник (цит. по: Эссерс В. Матисс. – М., 2002. – С. 67).
Клод Леви-Стросс также пишет хвалу оригинальному, основанному на новом ощущении пространства «стилю» Нью-Йорка. Но в целом молодость городов Нового Света, скорее, тревожит его, ибо «эта молодость не означает здоровья». Обобщая, он сперва все-таки ощущает: дисгармоничность и какую-то неустойчивость Рио-де-Жанейро, погружается затем в тяжелое существование вымирающих индейских племен Амазонии. Он разоблачает миф (сейчас упорно в связи с бразильским экономическим чудом повторяемый) о мирном сосуществовании белых и туземцев здесь. Мягкие, меланхоличные португальцы не отстреливали индейцев – они лишь «дарили» им зараженные смертельными для аборигенов бациллами тряпочки…
«Контакты» различных культур неизбежно чреваты их столкновением. Вероятно, тогда же, в тропиках, будущий крупнейший этнограф и культуролог 20 века делает печальный вывод: «Фактически одна цивилизация может существовать лишь в противовес другой, одна будет всегда процветать, другая же – постепенно гибнуть» (с. 130).
В 1940 году Леви-Стросс вновь приедет в Бразилию – уже как беженец, эмигрант, чудом спасшийся от нацистов. Голос крови и «зов расы» он испытает на собственной шкуре…
Он увидит, что дела индейцев Амазонии стали совсем плохи: от иных племен за пять лет осталось несколько человек. Местные жители погружены в какое-то предсмертное оцепенение, и виной тому – болезни, голод, разрушение привычного уклада. Индейская женщина, которой он предложил за деньги постирать его одежду, попросила сперва накормить ее, потому что сил не было двигаться.
Эти горькие, страшные впечатления и собственная участь подводят Леви-Стросса к главному выводу его «учения» – к выводу о принципиальном равенстве культур. Неповторимость и внешнее неравенство культур не в том, что иные из них одарены исключительной способностью рождать нечто невиданно новое. Нет, утверждает ученый, в каждой культуре мы найдем сходные шифры, свойственные человеческому сознанию, его природе в принципе. Так, человек строит город, как насекомое создает гнездо, покоряясь не культурному коду, а гораздо более глубокому природному инстинкту. Вот почему крупнейшие города на всех континентах начинают свой путь на востоке, на восходе солнца, и развиваются к западу, то есть к закату. (На уровне социальном это выглядит так: почти всегда районы элиты – западные, районы трущоб – восточные).
Своеобразие же культуры определяется тем «выбором», который делают ее носители. Если белый человек сделал выбор в пользу накопления знаний, опыта и технического прогресса, то индейцы Амазонии сочли более целесообразным сохранять устойчивое (пусть внешне сонное) равновесие с окружающей их природой. Входя под сень сельвы, рафинированный европеец оказывается беспомощным, как ребенок, в то время, как почти голый индеец погружается в привычный, яркий, мир, в котором он слышит и видит то, что для белого человека остается фатально закрытым. Привнесенная цивилизация европейцев так же губительна для индейца, как гибельны для белого человека ядовитые дебри Амазонии.
Конечно, в этом много и от Руссо, от его культа «сына натуры», «естественного человека». Леви-Стросс благодарно упоминает своего интеллектуального предтечу. Странно, что он не вспоминает и Ф.-Р. де Шатобриана, который открыл эру европейского романтизма своими романами об участи белого среди индейцев – «Рене» и «Атала». Наверно, потому, что «романтизм» – не слишком солидное определение для ученого, все-таки он претендует на бОльшую объективность (и значит, истинность?) своих выводов.:)
Книга Леви-Стросса во многом определила то, что стало политической практикой в Европе после войны: «политкорректность» и «мультикультурность» как основополагающие черты уклада. Впрочем, сейчас «мульти-культи» (так насмешливо называют мультикультурность немцы) кажется прекраснодушием, романтизмом применительно к новым «вызовам» жизни.
Но о «завтра» нашей цивилизации размышляет, конечно, и автор книги. Для него и прошлое и будущее человечества открыты, как на ладони, в облике двух полюсных явлений: юной культуры Нового Света и древнейшей культуры Индии. Из иллюминатора самолета Индийский субконтинент представился Леви-Строссу как лоскутное одеяло. Здесь учтен и обработан, окультурен каждый кусочек почвы, но перенаселенность такова, что… Впрочем, пусть лучше скажет сам автор: «…если общество становится перенаселенным, несмотря на наличие гениальных мыслителей, в нем возникает рабская зависимость» (с. 151).
Перенаселенность
ведет к девальвации
(Впрочем, тревожные размышления автора и нам не дано пока оценить в полной мере: многие экономисты говорят о реальной угрозе дефицита продуктов для человечества в близком будущем. Актуальной станет борьба не за прогресс и свободу, а, как в полудиком обществе, за просто нате вам пищу…)
Пожалуй, особенно тревожит Леви-Стросса ислам. 55 лет назад он уже предрекал, что Франция «стоит на пути к исламу». Причем дело не просто в наплыве носителей исламской культуры, не только в проблеме, так сказать, чисто демографической. Как культуролог Леви-Стросс замечает глубокие психологические и онтологические совпадения в европейской и мусульманской культурах. Это «книжное отношение к реальности, утопический дух и упрямое убеждение, что достаточно разрешить проблему на бумаге и она сама собой перестанет существовать…» (с. 427).
Между тем, «весь ислам по сути является методом развития в умах верующих непреодолимых конфликтов, с тем чтобы потом предоставить им спасение в форме простых решений (но уж слишком простых)» (с. 424–425). И далее: «В отношении к цивилизациям и культурам, еще зависящим от нас (европейцев, – В. Б.), мы находимся в плену у того же противоречия, от которого страдает отношение ислама к окружающему миру» (с. 428). Автор имеет в виду нетерпимость, неумение уважать «выбор», сделанный в координатах иной культуры.
Увы, последовавший за этими словами опыт европейской мультикультурности, возможно, на сегодня уже исчерпан. Теория, такая человечная, оказалась слишком только гипотезой.
«Не любя» ислам, мультикультуралист Леви-Стросс призывает противопоставить напору мусульманского мира союз европейской и буддийской культур – тем паче, что буддизм, по Леви-Строссу, как и марксизм, совместил глобальную картину мироздания с гуманизмом. Что ж, политические контуры такого альянса пока неизвестны, а вот современники Леви-Стросса, все эти творцы хипповской, психоделической и прочих студенчески-интеллигентских культурных революций в Европе 60-х, здорово профанировали призыв мэтра структурализма, сведя все «взаимопроникновение» к погремушкам массовой культуры…
В заключение мы читаем: «Какими бы ни были религия, политика, влияние прогресса, каждое общество желает лишь одного – сбавить темп и усмирить пыл, ведь высокая скорость обязывает человека заполнять безнадежно огромное пространство, все больше и больше ограничивая свою свободу. Человек должен успокоиться, обрести радость и умиротворение, только так он может выжить, стать свободным, то есть в конце концов прервать свой муравьиный труд, представить себя удаленным от общества (прощайте, дикари и путешествия!) и ответить себе на главный вопрос: что такое человечество, каким оно было раньше, что с ним теперь происходит» (с. 441).
Что ж, пожелание всегда актуальное, немножко своей отвлеченностью разочаровывающее, быть может… Но ведь автор здесь говорит о себе! И это демонстративно ироничное самоограничение – главный опыт, который читатель вынесет из знаменитой книги.
