Лев Николаевич Гумилев. Историк в истории
Областное государственное образовательное учреждение
«Ивановское областное училище культуры»
«Лев Николаевич Гумилев.
Историк в истории»
Оглавление
Вступление …………………………………………………
Глава I. «Родом из детства». Истоки особого «гумилёвского» стиля….. 4
Глава II. «Университеты». Рождение научного метода………………… 8
Глава III. «Голгофа». Испытания судьбы……………………………….. 13
Глава IV. Пассионарная теория этногенеза …………………………….. 16
Глава V. Уроки Льва Гумилева ………………………………………….. 22
Заключение ………………………………………………………………... 26
Список использованной литературы …………………………………….. 28
Введение
Весь мир, не только наша страна сейчас переживает не легкие времена. Сегодня люди все более осознают, что вопрос о выборе пути развития остается открытым.
Россия с конца XX века испытывает коренные перемены социально-экономической, политической и культурной жизни. Быстрая ломка прежней советской идеологии, отмена единого мировоззрения привели к состоянию духовной неопределенности. В результате распространение получили не самые лучшие образцы западной культуры, выросшие на потребительстве, социальном равнодушии, презрении к низшим слоям. Подрываются прежние ценностные, культурные, национальные принципы, ведущие свое начало из глубины веков и являвшие основу российского общества.
В начале третьего тысячелетия
Одним из самых известных и
интересных историков,
Взгляды Гумилева выходившие за рамки традиционных научных представлений, вызывают споры и острые дискуссии среди ученых и сегодня. Самой бурной и резкой критике и подвергалась теория пассионарных скачков как по поводу своей сущности, так и в адрес лично её автора, что часто случается с творениями неординарных людей.
В поддержку публикаций Гумилёва высказывались
академик Лихачёв Д. С., академик Панченко
АМ., член – корреспондент АН СССР Янин
В. Л. и другие.
С другой стороны его концепции
неоднократно подвергались критике академиком
Рыбаковым Б. А., Бромлеем Ю.В., и другими
видными учёными.
Гумилев писал работы в
период, когда децентрализованные процессы
в СССР достигли своего апогея и сразу
после распада Союза. Именно он был одним
из немногих, кто предупреждал об опасности
слепого копирования западного образа
жизни и культурных ценностей.
Масштаб деятельности любого человека может быть верно оценен лишь в контексте той общественной обстановки, в которой человек жил. Это куда как справедливо применительно к Гумилеву. Наверно не возможно назвать еще одного ученого, чьи научные взгляды и идеи так тесно переплетены с личной судьбой.
Целями данного реферата является стремление проследить жизненный путь Л.Н. Гумилева и формирование его научных взглядов, а также определить роль этого ученого в современной российской истории.
Глава I. «Родом из детства». Истоки особого «гумилёвского» стиля.
Родителями Льва Гумилева были известнейшие поэты Серебряного века Николай Гумилев и Анна Ахматова. "Рыжий львёныш с глазами зелёными страшное наследие тебе нести!" - пророчески предсказала Марина Цветаева в 1916 году, словно предчувствовала уже тогда трагические судьбы обоих родителей и их сына. Он родился в Царском Селе первого октября 1912 года. Отца маленький Лева мало знал: тот был расстрелян в 1921 году по сфабрикованному обвинению за участие в заговоре. Почти лишен был общения с матерью, которая жила отдельно, в Петрограде. Лев находился в г. Бежицке, Тверской губернии с бабушкой А.Г. Гумилевой и учился в средней школе до 1929 года. Редкие встречи с матерью (А. Ахматовой) и ее порой холодное обращение с ним наложило свой отпечаток на их дальнейшие отношения – очень непростые. Вероятно, отсюда стоический, самостоятельный характер, привычка не жаловаться, надеяться только на себя. Ему явно не хватало общения, которое заменялось книгами.
Уже в школе он оказался "белой вороной" - по своим знаниям и успехам выбивался из общего ряда. (И в будущем деятельность ученого из-за своей новизны, оригинальности поставит его в такое же положение). Он не раз говорил, что интерес к истории и географии проявился у него еще в детстве. К счастью для Левы, тогда в Бежецке была библиотека, полная сочинений Майн Рида, Купера, Жюля Верна, Уэллса, Джека Лондона и многих других увлекательных авторов, дающих обильную информацию. Там были хроники Шекспира, исторические романы Дюма, Конан Дойля, Вальтера Скотта, Стивенсона.
Чтение давало Льву первичный фактический материал и будило мысль. Так стали возникать первые исторические вопросы. Зачем Александр Македонский пошел на Индию? Почему Пунические войны сделали Рим «вечным городом», а коль скоро так, то почему готы и вандалы легко его разрушили? В школе тогда ничего не говорили ни о крестовых походах, ни о Столетней войне между Францией и Англией, ни о Реформации и Тридцатилетней войне, опустошившей Германию, а об открытии Америки и колониальных захватах можно было узнать только из беллетристики, т.к. не все учителя сами об этом имели представление. «Излишний интерес к истории, - как вспоминал Л.Н., - вызывал насмешки. Но было нечто более сильное, чем провинциальная очарованность. Это нечто находилось в старых учебниках, где события были изложены систематически, что позволяло их запоминать и сопоставлять. Тогда всемирная история и глобальная география превращались из калейдоскопа занятых новелл в стройную картину окружающего нас Мира»1
Едва научившись читать, маленький Лев с жадностью прочитывал те книги из домашней библиотеки, в которых описывалась экзотическая природа далеких стран и диковинные нравы их обитателей. Наверное, в этом предпочтении сыграл пример отца – знаменитого путешественника, подлинного поэта романтических странствий. Лев Николаевич отца обожал, знал почти все его стихи наизусть и отца не предал. И хотя он был далек от поэтического романтизма, его детские пристрастия определили практически весь характер его интеллектуальных исканий и трудов.
Интерес к географии подогревался еще и присланным Анной Андреевной атласом на немецком языке. Немецким Лев не владел, но поиск на карте с латинским шрифтом – полезное дело; не случайно Л.Н. потом блестяще знал географическую терминологию.
Всю жизнь Л. Н. Гумилёв был в основном самоучкой, начиная с тихой школы в Бежецке. Возможно, в процессе самообразования у него вызрел особый, гумилёвский стиль научных работ. «Любую сложную проблему можно изложить живым и ясным языком, не снижая научной значимости», - говорил Л.Н. Гумилев. Именно эта неординарная форма изложения им научных взглядов будет вызывать в последствии особенное недовольство всех его оппонентов. Лев Николаевич, человек недюжинных литературных способностей и тонкого вкуса, сознательно избегал использования сухого академического стиля даже при изложении самых сложных научных сюжетов, предпочитая писать «забавным русским слогом». Последнее обстоятельство часто ставилось ему в вину, и совершенно напрасно, ибо именно благодаря выработанной Гумилевым увлекательной форме изложения его сложные, во многом парадоксальные идеи стали достоянием широкого круга читателей. Балашов Д.М.(ученик Гумилева Л.Н.) будет отмечать « … книги Гумилева попросту интересно читать, хотя и огорошивает масса неведомых нам имен и названий. Кто знает, к примеру, географию Китая, Тибета и Средней Азии? Но все равно читаются его научные труды, как захватывающие романы. Да, ученый-гуманитарий должен быть и писателем тоже! И, кстати, это вот – интересное изложение – было в традициях русской науки, истории и этнографии конца позапрошлого – начала прошлого столетия и сменилось тяжелым наукообразным, условно говоря, «немецким» неудобь-читаемым типом изложения только в советское время.» 2
Жена Гумилева, рассказывая о своей первой встрече с будущим мужем, заметила: «И вот какая особенность меня тогда поразила: Лев Николаевич говорил понятно и уважительно с любым слушателем, даже с самым некомпетентным, и о сложных вещах рассказывал так, что все было понятно». Не случайно, когда историку разрешили читать лекции (уже в конце жизни), на них ломились толпами. Читал Л.Н. Гумилев… блестяще, читал так, что само чтение, точнее – рассказ, уже становилось художественным произведением. Читал, естественно, без всяких бумажек и справочников, тут же цитируя тибетских, арабских, китайских или персидских поэтов, давая меткие характеристики деятелям древних веков, вскрывая дипломатические тайны тысячелетней давности, завораживая слушателей не только мыслью, но и формою изложения, не только глубиною, но и юмором, подчас достаточно раскованным, но и тут же смягченным лукавою улыбкой…»3 Освобождающее чувство причастности к векам и тысячелетиям человеческой культуры «появлялось всегда после его лекций, в которых воскресали люди, жившие в безмерных далях времен и пространств, а летопись бед и страстей человеческих начинала приобретать смысл и стройность, неведомые доселе».4
Гумилев обладал феноменальной памятью и поражал слушателей способностью во время доклада позволять отступления, «которые, заводя поначалу, Бог знает в какие дали, вдруг волшебно выстраивались в стальную цепь доказательной аргументации…» Он знал, что происходило в определенный исторический период одновременно в Перу и в Японии, в Скандинавии и в Южной Америке. Его необычайная эрудиция останавливала многих вступать с ним в открытый научный диспут. Один из будущих его критиков академик Ю.В. Бромлей однажды принародно заявит: «Я не могу дискутировать с Гумилевым, потому что не знаю так историю. А Гумилев ходит по всемирной истории, как по своей квартире!». Жена Гумилев в своих воспоминаниях подчеркивала: «Всемирную историю Лев знал досконально, голова у него была пропитана всем этим. Плюс к этому он ведь и языки знал. Не скажу, чтобы блестяще, но с французского он мог свободно переводить и разговаривать; знал немецкий, совсем неплохо – персидский и таджикский, а казахский понимал.5
К прочим своим талантам Лев Гумилев присоединял и талант поэтический. Он никогда не афишировал своих чисто литературных способностей, хотя техникой и музыкой русского стихосложения владел в совершенстве. Но он понимал, что его непременно будут сравнивать с родителями-поэтами и видеть их влияние в его творчестве. Когда у него спрашивали о его собственных стихах и переводах поэзии Востока, Лев Николаевич отшучивался. «У всякой науки должна быть какая-то отдушина, - говорил он и добавлял: - А вообще-то когда со мной не хотят спорить как с ученым, обычно говорят: «Ну, зачем спорить с поэтом». Между тем, Многие переводы с восточных языков, изданные под именем Анны Ахматовой, выполнял ее сын.6
Одно из таких умных и глубоких стихотворений о связи времен хочется привести полностью:
История
В чужих словах скрываются пространства
Чужих грехов и подвигов чреда.
Измены и глухое постоянство
Упрямых предков, нами никогда
Невиданное. Маятник столетий,
Как сердце, бьется в сердце у меня.
Чужие жизни и чужие смерти
Живут в чужих словах чужого дня.
Они живут, не возвратясь обратно
Туда, где смерть нашла их и взяла,
Хоть в книгах полустерты и невнятны
Их гневные, их страшные дела.
Они живут, туманя древней кровью,
Пролитой и истлевшею давно,
Доверчивых потомков изголовья.
Нас всех прядет судьбы веретено
В один узор; но разговор столетий
Звучит, как сердце, в сердце у меня.
Так я, двусердный, я на встречу смерти,
Живя в чужих словах чужого дня.
Глава 2. «Университеты». Рождение научного метода.
«Когда и при каких обстоятельствах можно верить словам, верить историческим источникам? И тут я задумался, что историю нужно изучать как естествознание, отделяя факты, наблюдаемые и существующие как эмпирическое явление, и оставляя в стороне все разные толкования событий, к которым так склонны европейские писатели»
Последний класс средней школы Лев Гумилев закончил в 1930 году в Ленинграде. В 1930 году подал заявление в университет, но ему в приеме было отказано из-за социального происхождения: судьбы отца. Ему приходится искать работу. Он попадает в качестве рядового сотрудника в различные геологические, исследовательские экспедиции (в Саянах, на Памире, в Крыму). В последствии он вспоминал, что «извлек из этой работы максимальную пользу, потому что освоил глазомерную съемку и разговорный таджикский язык»7
Эти многочисленные экспедиции очень много дали Гумилеву как исследователю. Он сам потом будет себя называть в шутку не историком, а путешественником по истории. Экспедиции в молодые годы лишь укрепили Гумилева в его научных интересах. Он уже не по книгам, а наяву открыл для себя красочный экзотический мир природы и культуры Азии, мир людей населявших этот регион. Усиленно занимается изучением таджикско-персидского языка, овладевает секретами арабской вязи-письма. Потом, уже в университете, самостоятельно выучит и персидскую грамоту. Можно сказать, что именно эти экспедиции и стали его первыми университетами.
В 1934 году он становится студентом исторического факультета Ленинградского университета, где слушает курсы по истории у В. В. Струве, Е. В. Тарле, С. И. Ковалева и других светил исторической науки. Здесь он начинает писать свою первую научную статью «Удельно-лествичная система у тюрок в VI – VIII веках», которая лишь спустя 12 лет - в 1959 году - увидит свет на страницах исторического журнала.
Тогда закладывается нестандартный для того времени научный метод Гумилева, основанный на особом отношении к историческим источникам – где полное уважение сочеталось с полным недоверием.8
Лев Николаевич предлагает отказаться
от слепого следования источникам. Он
считал возможным добиться понимания
истинного характера эпохи, оперируя фактами,
отделёнными от литературных текстов
и подвергнутыми сравнительно – исторической
критике.
«Доказанным положением» для него
является не то, которое имеет сноску на
аутентичный (подлинный) источник, а то,
которое не противоречит строго установленным
фактам и логике, как бы парадоксален ни
был вывод.9 Когда все это невозможно, на первый
план исследования выступает гипотеза.
Для Льва Николаевича главными были люди, персонажи истории, их характеры, объяснение их поступков. «Со многими ханами и полководцами, - писал Гумилев своему знакомому ученому П.Н. Савицкому, - я смог познакомиться, как будто они не истлели в огне погребальных костров 1300 лет назад». Итак, люди, а не просто рукописи и их сличение; точнее – люди «через рукописи», объяснение их помыслов и поступков, что не всегда реально основывать на рукописных свидетельствах.10
«Неисчислимы беды, происходящие от предвзятых мнений и ошибок. Главная заслуга науки в том, что она, часто с мучительными усилиями, вскрывает застарелые предубеждения, никогда не доказанные и как будто не требующие доказательств. Каждая удача в этом направлении – подвиг, и очень трудный, потому что опровергнуть ложное суждение можно, лишь вскрыв его корни. А они, зачастую болезненные и застарелые, уходят в глубь веков».11
Л.Н. Гумелев - автор глубоких, новаторских исследований по истории кочевников Срединной и Центральной Азии за период с III в. до н.э. по XV в. н.э., исторической географии - изменения климата и ландшафта того же региона за тот же период, автор проблем палеоэтнографии Средней Азии, истории тибетских и памирских народов в I тысячелетии н.э. В его трудах огромное внимание уделено проблеме Великой Степи (истории кочевых народов), освещаемое с новых позиций.
Для Гумилева Великая степь стала не просто объектом исследования. Люди и природа Великой степи были для него любовью в подлинном смысле этого слова. На вопрос о том, как он пришел к своей основной научной теме, Гумилев отвечал так: «Когда я был ребенком и читал Майн Рида, я неизменно сочувствовал индейцам, защищавшим свою землю от «бледнолицых». Но, поступив в Университет и начав изучать всеобщую историю на первом курсе, я с удивлением обнаружил, что в истории Евразии есть свои «индейцы» - тюрки монголы. Я увидел, что аборигены евразийской степи также мужественны, верны слову, наивны, как и коренные жители североамериканских прерий и лесов Канады. Но больше всего меня поразило другое. Отношение цивилизованных европейцев к индейцам ничем не отличалось от их отношения к тюркам и монголам. И те, и другие считались равно «дикими», отсталыми народами, лишенными права на уважение к их самобытности. «Господи, - подумал я, - да за что ж им такая немилость?» Но моя попытка разобраться в вопросе непредвзято столкнулась с немалыми сложностями. Целостной истории тюрок и монголов просто не было. Тогда-то я и решил заняться этой темой сам».12 Л.Н. Гумилев считается полноправным основателем средневековой номадистики – науки и кочевниках. Создав широкую и обоснованную картину Великой степи в нескольких книгах, Гумилев доказательно опровергает сложившееся у западноевропейцев отношение к степнякам Евразии как к патологически жестоким дикарям, ориентированным на уничтожение чужой культуры
Лев Николаевич назвал этот миф о «диких» кочевых народах - «черной легендой». «Черная легенда» была закреплена европейскими авторами XVIII в., создателями универсальных концепций истории, философии, морали и политики». Более того. «К числу дикарей угрожавших единственно ценной, по их мнению, европейской культуре, они причисляли и русских, основываясь на том, что 240 лет Россия входила в состав сначала Великого Монгольского улуса, а потом Золотой Орды» (Даже в школах Парижа русский язык фигурировал среди восточных языков).13 Общепринятым (и у нас в стране) стало утверждение, что варварская Русь 700 лет, до Петра I, стояла в стороне от мирового прогресса, возглавляемого европейским Западом.
Такая характеристика, по мнению Гумилева, лишь предрассудок, искусственно порожденный европоцентризмом, как противопоставление романо-германских народов всему остальному миру.
Выводы Л.Н. Гумилева поначалу приводили в недоумение – так непривычно парадоксальны были его оценки, скажем, татарского ига, масштабы, которого он считал сильно преувеличенными. По его мнению, для русско-монгольских отношений был характерен, скорее, симбиоз (содружество), сравнительно мирное и даже взаимообогащающее сосуществование русских с татаро-монголами. А серьезные столкновения связаны, в основном, с ордынскими мусульманами, более радикальными, чем остальные монголы. Об этом говорится в одном из глубочайших его трудов «Древняя Русь и Великая степь». Не отрицая жестокости отдельных карательных акций, таких как батыева или мамаева, Гумилев утверждал, что монголам было выгоднее не тотальное ограбление и обескровливание Руси, а, напротив, поддержание ее жизнеспособности и платежеспособности, не иссякающей веками. А влияния при этом действовали, конечно, встречные, взаимные, обоюдные.14
Для многих концепция Гумилева об эпохе татаро-монгольского нашествия кажется неприемлемой, однако она сложилась не на пустом месте. Вывод о положительном значении сотрудничества русских и Золотой Орды делал даже еще Карамзин (в частности, он, считал, что монгольское иго способствовало преодолению раздробленности русской земли, созданию единой государственности, при которой началось мощное развитие народных сил и культуры).15
Интересные факты в подтверждение гипотезы Гумилева приводят сегодня и другие ученые. Например, в среднем на душу населения годовая дань составляла всего лишь один-два рубля в современном исчислении! Такая дань не могла быть обременительной для народа, хотя она сильно била по казне собиравших ее русских князей. Но даже при этом, например, Симеон Гордый, сын Ивана Калиты, добровольно жертвовал равную дани сумму денег для поддержания существования Константинопольского патриарха…»16
Теорию, что Русь приняв на себя удар монгольских орд, остановила нашествие варваров на самом краю Европы, Гумилев считал несостоятельной. Не Русь, как щит, заслоняла Европу от монголов, а Монгольский улус спасал молодую Русь от поглощения Европой. Чем была Орда для Руси прекрасно понял св. Александр Невский, обратившийся к Европе с мечом, а к хану – с миром и союзом – утверждал Л.Н. Между прочим, в составе русских войск воевавших на Чудском озере с тевтонскими рыцарями были татарские отряды.17 «Начиная с вторжения в 1018 г. в Киев польского князя Болеслава Храброго, Россия подвергалась всегда только агрессии со стороны Запада, сама же вела с ним войны почти исключительно оборонительные (и всегда победоносные). Гигантская православная империя на Востоке одним своим существованием препятствовала воплощению в жизнь папистской имперской идеи насильственной католизации всех народов мира. При этом не прекращались попытки вооруженной колонизации Руси.18
Между тем, наши предки, жившие на Московской Руси и в Российской империи начала XVIII в., нисколько не сомневались в том, что их восточные соседи – татары, мордва, черемисы, остяки, тунгусы, казаки, якуты – такие же люди, как и тверичи, рязанцы, владимирцы, новгородцы и устюжане. Идея национальной исключительности была чужда русским людям, и их не шокировало, что, например, на патриаршем престоле сидел мордвин Никон, а русскими армиями руководили потомки черемисов – Шереметевы и татар – Кутузов.19
Стоит отметить, что еще до Второй мировой войны эта тема уже заявлялась евразийцами. «Евразийцы» - новая историко-географическая школа, возникшая в эмиграции среди молодого поколения русских ученых. В число «евразийцев» в разное время входили историк Г.В. Вернадский, географ П.Н. Савицкий, философ Л.П. Карсавин, филолог Н.С. Трубецкой и другие деятели изгнанной русской науки и культуры. Л.Н. Гумилев получил возможность ознакомиться с трудами «евразийцев» лишь в середине 60-х годов, когда его «Степная трилогия» («Древние тюрки», «Поиски вымышленного царства», «Тысячелетие вокруг Каспия») уже была завершена и во многом согласиться с их авторами. В позднейших публикациях эпохи гласности
Л.Н. Гумилев сам называл себя «последним евразийцем».
Можно перечислить и другие тезисы Гумилева – историка, воспринимаемые современниками неоднозначно. Китай, который казался мирной страной, обижаемой кочевыми соседями, выступает как хищный агрессор... и это убедительно доказано на широком историческом фоне. Нестору-летописцу Л. Н. Гумилёв отказывает в доверии, опираясь на работу А. А. Шахматова. Поход Святослава рассматривается не как грабительский набег славянского викинга, а как освободительная война против купеческой компании, эксплуатировавшей покоренные народы. Все непривычно, но убеждает внутренней логикой и широтой анализа.
Благодаря его методам стали успешными изыскания в Прикаспии, которые позволили установить расположение древнего государства Хазария. Оно в свое время исчезло почти без следа, сохранившись лишь упоминанием в летописях. Предшественники (именитые ученые) предполагали самые разные варианты его месторасположения, считая хазар кочевниками. Никому раньше не приходило в голову искать остатки Хазарии в дельте Волги. Именно естественнонаучный подход, привлечение географических факторов, а не только письменных источников позволили Л. Гумилеву правильно наметить пути поиска. Сопоставив исторические процессы и изменения климата в Азии на протяжении тысячелетий (путем составления геохронологических таблиц) ученый пришел к выводу, что периоды увлажнения и усыхания колеблются, из-за повышения и понижения уровня Каспия. А это в свою очередь оказывало существенное влияние на жизнь прикаспийских народов. Отсюда ландшафты, природа края в далеком прошлом были совсем другими. На том месте, где была Хазария, теперь плещется море. Последующие археологические находки подтвердили это. Хазария оказалась типично речной страной, расположенной южнее Астрахани, на площадях, частично ныне затопленных. Они (там) жрали рыбу и арбузы, а кочевниками не были» - писал с присущем ему юмором Л.Н.20 Режим Каспия определил не только расцвет Волжской Хазарии, он обусловил и закат «прикаспийской Атлантиды».
Историографические работы по Великой степи и в целом Евразийскому континенту, изучение природных ритмов Земли позволили Л.Н. Гумилеву совершить качественный прорыв в отечественной науке о человеке – создать пассионарную теорию этногенеза.
Глава 3. «Голгофа». Испытания судьбы.
«Знамения времени» принесли ему тяжелые испытания. Казалось, все в жизни этого человека было против него. Многие в годы сталинских репрессий и при меньших испытаниях отходили в тень, замыкались, отказываясь от мечты. На этом фоне мужество Льва Николаевича, который не только не перестал заниматься любимым делом, но и рискнул высказывать свое мнение, безусловно, находится на уровне личного и научного подвига. Поистине трудно назвать по-иному ту целеустремленность и верность, с которой Л.Н. Гумилев всю жизнь вопреки обстоятельствам возвращался к своей юношеской мечте – занятиям истории. Какие бы зигзаги не совершала судьба, в любой ситуации он оставался ученым и будучи в самом незавидном положении старался извлечь максимум материала для научных занятий.
- Лев Николаевич Толстой
- Лев Николаевич Толстой
- Лев Николаевич Толстой (1828-1910)
- Лев Николаевич Толстой и его произведение "Война и мир"
- Левое кейнсианство
- Леворукие дети
- Леворукий ребенок в школе
- Лев Ильич Мечников
- Леви-Стросс Клод (1908 - 2009)
- Левитан Исаак Ильич
- Левицкий, Дмитрий Григорьевич
- Лев Николаевич Гумилев
- Лев Николаевич Гумилев
- Лев Николаевич Гумилев "Древние тюрки"
