Поворот к физиократической метафизике

Поворот к физиократической метафизике

(к 250-летию «Экономической таблицы» Ф. Кенэ)

Обращение к физиократии на современном этапе развития экономической мысли, если оно не желает быть компиляцией и перепевом общеизвестных представлений, разбросанных по бесчисленным трудам, посвященных этому предмету, а также по всевозможным курсам истории экономических учений, нуждается в формулировке исходной точки зрения исследователя. Дело, однако, осложняется тем, что сама эта точка зрения, особенно после утраты той роли, которую играл в науке марксизм до начала 1990-х гг., теперь уже не может быть сформулирована как бы a priori в заданных координатах, а должна по идее явиться результатом анализа долгой эволюции физиократического учения.

Это обстоятельство заставляет принципиально изменить подход к классическому периоду истории экономической мысли. Если раньше этот период, по крайней мере, у нас в России рассматривался как путь с односторонним движением, конечным пунктом которого был Маркс, так что достаточно было поместить физиократию в один хронологический ряд с меркантилизмом, У. Петти, П. Буагильбером (и Р. Кантильоном), А. Смитом и Д. Рикардо, чтобы очертить ее место в науке, то теперь, продолжая придерживаться этого же взгляда, мы попадаем в тупиковую ситуацию.

Этот тупик проявляется уже в том, что представление о физиократии сводится к набору общеизвестных утверждений ‑ вроде тех, что она пришла на смену меркантилизму, что бесспорной заслугой этого движения был поиск источника богатства в сфере производства, а не обмена, что физиократ Ф. Кенэ стоял у истоков экономической науки и т.д. Еще хуже то, что такого рода утверждения, ставшие общими местами, проникли и внутрь доктрины; сформировались даже целые "физиократические пороки" – таков, например, тезис Кенэ о производительности исключительно земледелия, таково его понимание прибавочной стоимости исключительно как (земельной) ренты, такова недооценка им роли "бесплодного класса" в создании прибыли и т.д. И при всем этом в едва ли не последней отечественной книге, посвященной физиократии, констатируется, что "в нашей стране экономические взгляды Кенэ хорошо известны"[1].

Однако оттого, что нечто известно, еще не значит, что оно понято. Можно видеть, что от истории мысли остается в таком случае только ее историческая, консервативная часть, и пропадает творческая, связанная с развитием метода. Как свидетельствует литература, подобное разделение частей можно наблюдать на всем протяжении истории физиократии. У нас в России оно приняло хронический характер еще с начала XIX века (со времен первого издания перевода «Богатства народов» Смита), а причина может быть усмотрена в низком уровне развития теоретической экономии[2].

В советское время творческая часть была преимущественно уделом экономистов-математиков, занимавшихся как развитием "Экономической таблицы" в русле схем воспроизводства Маркса и Ленина, так и анализом некоторых ее западных интерпретаций[3]. Однако это творческое движение происходило по существу в условиях статичности, заданности предмета, за который ответственна как раз политическая экономия. Неудивительно, что в этот период, по всей вероятности, только в работах акад. В.С. Немчинова был намечен определенный прорыв (см. его очерк в наст. изд.), т.к. "Таблица" рассматривалась в контексте масштабной задачи выдвижения альтернативы методу "затраты-выпуск" В. Леонтьева, имеющему явные политико-экономические черты.

Теперь обнаруживается и причина тупиковой ситуации. От последних десятилетий XX века мы унаследовали укоренившееся «разделение труда» между общей политической экономией и историей экономических учений, куда, собственно, и входило (и продолжает входить) рассмотрение физиократии[4]. Увеличения эффективности, однако, не произошло, или же оно сейчас обесценено; в итоге, на сегодняшний день, когда политическая экономия оттеснена в науке на задний план, дело еще более усугубилось и физиократия представляется бесконечно устаревшей системой, место которой только в истории, т.е. – по столь же общепринятому представлению ‑ в далеком прошлом.

Поэтому проблема в общем смысле заключается в преодолении той пропасти, которая отделяет физиократию от ее политико-экономического представления, а этому представлению, в свою очередь, надлежит выполнить еще более сложную задачу – поставить себя в соответствие с современностью[5].

Даже если эти две задачи решаются последовательно, а не одновременно, все равно нужно начинать с истории; но такой истории, которая как бы отталкивается от современности. На этом пути приходит понимание, что физиократия важна не только сама по себе, но и как существо экономической теории воспроизводства, т.е. как определенная мыслительная традиция. Поэтому чтобы вдохнуть в нее жизнь, требуется ‑ наряду с поступательным историческим движением – добавить возвратное движение, от Маркса к Кенэ[6]. Это движение лучше понимать как двухступенчатое: «современность – Маркс – Кенэ», в котором за Марксом сохраняется субстанциальное значение среднего термина; иначе (при схеме «современность – Кенэ») на этапе возврата от Кенэ к современности мы останемся на чисто историографической точке зрения, которая, в конечном счете, сведет все развитие физиократии к умножению документов и их бесконечных внутренних интерпретаций[7].

              При выбранном подходе физиократия освобождается от приоритетных оценок Маркса в свой адрес, причем даже от тех, которые были связаны с теорией воспроизводства. Наоборот, эти оценки сами, в конечном счете, должны будут получить оценку в контексте развития физиократической теории; но тем самым может быть придан импульс к развитию и системе самого Маркса в качестве важного, но не окончательного этапа в развитии экономической теории воспроизводства.

Можно заметить, далее, что эта процедура возвратного движения в пространстве мысли обладает эвристической силой, отличающей науку политической экономии от большинства естественных наук, а также наук общественных, которые выстраиваются по традиционному методологическому стандарту «прогрессистского» типа. Возвращение, или подлинно историческая компонента политико-экономической теории, ‑ не просто свéдения для получения «общей культуры», оно обогащает традицию; и это обогащение проявляется не иначе, как на этапе поступательного исторического движения. Но теперь последнее оказывается уже опосредованным предшествующим возвращением (в этом отличие от двучленной схемы «X ‑ современность») и может пониматься как возвращение возвращения или как постепенное восстановление себя, собирание в единое целое. Именно в таком собирании нуждается сегодня воспроизводственная традиция, чтобы поставить себя в отношение с современным положением дел.

Принципиальная схема поступательного исторического движения традиции

Будем иметь в виду, что развитие метода есть продукт разума, т.е. пропорция (ratio) или мыслящее отношение. Представим связь прошлого и настоящего в следующем виде:

,

где ‑ мыслители, внесшие своим творчеством вклад в развитие традиции (Ф. Кенэ, Д. Рикардо, К. Маркс и т.д. вплоть до П. Сраффы); ‑ эпохи или исторические обстоятельства, в которых они жили; С – человек, живущий в современную эпоху; D – современная эпоха, которую предполагается «постигнуть в мысли». Решается задача определения C, т.е. образования современного индивида, в частности, для продолжения традиции.

Поскольку речь идет об истории мысли, т.е. о едином пространстве, то . Тем самым величины получают соизмеримость и образуют, таким образом, некоторую суммарную величину. Является ли эта величина целокупностью, т.е. замкнутым в себе целым? Обычным возражением против исторической редукции служит аргумент о «дурной бесконечности», который означает в данном случае тезис о неограниченном числе ; т.е. речь идет о наличии либо слева от (ср. споры о моменте начала политической экономии как науки), либо справа от дополнительных величин . Второй момент исключается уже на том основании, что C как раз и претендует на то, чтобы занять свое место в ряду по прошествии известного времени, когда современность отойдет в прошлое – и тогда C перейдет из правой стороны уравнения в левую. Основным является, таким образом, первый момент[8].

Здесь на помощь можно привлечь идею «Зигзага» Кенэ, т.е. первоначальный вариант «Таблицы» или т.н. «grand tableau» (1758), где, начиная с некоторого заданного первоначального уровня дохода, через геометрическую прогрессию показан процесс затухания распределения этой величины между классами. Если задать для каждой из величин значимость, т.е. вес, или, что то же, если ввести параметр распределения вклада в традицию (у Кенэ он принимался равным 1/2), то спокойное и непрерывное развитие традиции выражается через

Этот ряд будет сходиться, если выбрать точку отсчета традиции, т.е. мыслителя, к вкладу которого можно свести все прочие результаты[9]. Выбирая за таковую последнего представителя традиции (его, разумеется, еще нужно определить), можно получить в итоге = , или величину ценности в области метода, накопленную традицией[10]. В результате: [11].

Представляется, таким образом, что всегда можно выделить базисные элементы ряда, образующего традицию, , и упорядочить их соответственным образом. Более того, в таком выделении и проявляется мастерство и интуиция теоретика. Величину уместно обозначить как , тем более что при существующей долгое время, мощной традиции ; т.е. что каждый элемент образующего ее ряда значим, а изучение наследия только (без предшественников) приводит, в конечном счете, к косности и догматизму, к уничтожению потребности в возвратном движении и обеднению традиции. В итоге получаем: , откуда [12].

А. Если абстрагироваться от эволюции хозяйственных систем, т.е. от их различия друг от друга[13], то , и тогда , что приводит к . Здесь современность, «схваченная в мысли», – знание прошлого, взятое с коэффициентом усиления; т.е. перед нами иллюстрация идеи о том, что настоящее – достаточно хорошо понятое прошлое. Но это прошлое берется в виде факта, данности, т.е. в готовом виде; поэтому синтез прошлого и настоящего получается не органическим, а механическим, и являет собой простую экстраполяцию прошлого на настоящее. Однако непроходимая граница между прошлым и настоящим остается; любая экстраполяция пытается только стереть ее. Здесь кругооборот не осуществляется в полной мере, что находит свое отражение в диктате настоящего над прошлым; последнее оказывается подверженным всякого рода идеологическим влияниям и есть уже не история, а идеология – отношение, которое направляется на пассивный податливый объект.

B. Проблема заключается в том, что и в общем случае несоизмеримы, т.к. если B известно (например, эпоха, в которую жили физиократы, может быть изучена сравнительно глубоко при наличии доступных источниковедческих материалов), то D в принципе – нет. Но здесь мы получаем дополнительный аргумент в пользу значимости анализа исторического развития метода.

Рассмотрим С и D не отдельно друг от друга (т.к. обе – неизвестные), а именно в соотношении [14]. Это неизвестное тогда удивительным образом оказывается известным, т.к., в свою очередь, нет никаких непреодолимых препятствий к тому, чтобы величины и B нельзя было определить[15]. Но решающее значение для определения C в D имеет здесь уже не та или иная величина, а знак равенства; его можно назвать исторической способностью воображения, т.е. умением связывать прошлое и настоящее в нечто единое, непосредственно находить между ними общее. Этому умению вряд ли можно научить в школах, особенно если последние – школы не мысли, а расчета либо, наоборот, схоластического начетничества; они потому и не чувствительны к развитию метода, что это развитие осуществляется в пограничной области, которая распространяется на современность, коль скоро последняя нуждается в воспроизведении (воспитании C и его последующем превращении в элемент ряда) в новых исторических условиях.

Из сказанного непосредственно вытекает, что указанная процедура возвратного движения выявляет еще одну свою особенность: она предполагает непосредственное вмешательство исследователя в изучаемый исторический материал, доходящее до своеволия. Субъективность восприятия, вообще запрещенная в исторических источниковедческих исследованиях, восполняется здесь, во-первых, тем, что возможная ошибка должна быть отнесена на наш счет, а не на счет истории, которая в этом движении восприятия только объект; но этот объект, теряя свою объективность именно вследствие нашей заинтересованности им, преображается и приобретает нечто большее – жизнь, возможность движения и развития через воспроизведение; он растягивается в «галерею образов», но в то же время остается замкнутым в себе целым. И, во-вторых, субъективность восполняется благодаря сочетанию линий развития теоретического и практического, физиократического метода и физиократической историографии ( и B, соответственно), так что обретается более объективный критерий содержательного развития традиции. Отбрасывая одну из этих линий, мы получили бы, в конце концов, либо абстрактно-пустоватую, либо подслеповатую физиократию[16].

В свете сказанного представляется, что движение «Маркс-Рикардо», приведшее к восстановлению ряда после Маркса «Туган-Барановский – Дмитриев – Шапошников – Борткевич – (Харазов) ‑ Сраффа», было необходимым шагом к продолжению исследований, т.е. к движению «Маркс-Кенэ».

1. Физиократия в период до К. Маркса

              В литературе сложилось устойчивое мнение о том, что «немеркнущую заслугу Кенэ [формулировку «Экономической таблицы»] оценили лишь Маркс и Энгельс почти через сто лет после ее появления»[17]. В 1890-е гг. такая точка зрения была выдвинута Туган-Барановским, в 1920-е гг. – но уже без претензий на развитие метода – В. Святловским[18]. И все же в ней сегодня заключена не вся правда; было выпущено из виду политико-экономическое измерение мышления физиократов.

Из библиографии трудов, посвященных физиократии, видно, что до конца 1880-х гг. (т.н. ранний период) собственно Кенэ было посвящено сравнительно ничтожное число историографических исследований; в основном преобладали работы, связанные с деятельностью Тюрго. После отставки последнего в мае 1776 г. и издания в том же году «Богатства народов» А. Смита физиократия и как доктрина экономической политики, и как экономическая теория, быстро отошла на задний план[19]. Однако история физиократии началась с этого же момента; началась борьба ее последователей с господствующими течениями в науке, обнаруживающая тенденцию к постепенному смещению акцентов в сторону от Тюрго к Кенэ и достигшая в XIX веке своего апогея в издании "Экономических и философских трудов Кенэ" А. Онкена (1888).

Последний из физиократов «первой волны», близкий друг Тюрго, Дюпон успел оставить критические возражения в адрес главного последователя Смита во Франции Ж.-Б. Сэя, опубликовавшего к тому времени свой «Cours complet d’économie politique» (первое изд. 1803). Их смысл в контексте учения физиократов был предельно ясен: Сэй вслед за Смитом неправомерно ограничивает область действия экономической науки, рассматривает последнюю только как «науку о богатстве», как «коллекцию вычислений» (un recueil de calculs) и игнорирует «науку естественного порядка, применимую, как это и должно быть, к цивилизованному обществу»[20]. Именно наука естественного порядка образует существо термина «économie politique»; заключая же, наоборот, в термин «политический» (la politique) политические события, Сэй присоединяется к «науке Макиавелли, кардинала Ришелье, Бонапарта». Из возражений Дюпона следовало, что переход от системы физиократов к системам Смита-Сэя не был плавным и поступательным, а скорее представлял собой разрыв или даже начало новой традиции, характерным моментом которого стала, в том числе, смена языка.

В 1846 г. после издания в серии «Collection des principaux économistes» работ экономистов предшествующей финансовой эпохи (1843; особенно произведения П. Буагильбера «Le detail de la France»), а также произведений Тюрго (1844), Е. Дэр выпустил двухтомное собрание физиократических трудов; второй том стал для нескольких поколений ученых – в том числе и для Маркса ‑ непререкаемым и даже единственным авторитетным текстологическим источником. Тем не менее, составитель серии, решая также и общие задачи редактора, принадлежал к числу тех, кто – как А. Неймарк, Л. Сэй, А. Мастье, К. Батби и др. ‑ не только не относился к физиократам с симпатией, но был их противником по своим теоретическим взглядам[21].

При отборе материала Дэр так же руководствовался правилом в духе систематики Смита-Сэя: включать только те работы, которые попадают в предметную область экономической науки как науки о богатстве, а все прочие трактовать как «собрание трактатов… сбивающих с толку, ‑ рассматривающих сразу и моральный порядок, и политический порядок, и материальные интересы общества»[22]. Полагая, что «у Франции есть не меньше оснований гордиться доктором Кенэ, чем у Англии – Адамом Смитом», Дэр действительно вернул физиократов из небытия; но при этом он внес основательную путаницу понятий. Так, он однозначно записывал в физиократическую школу также Тюрго и Кондорсе; стремился поставить Кенэ как теоретика вещественного богатства в один ряд с английскими экономистами Смитом, Рикардо и Мальтусом, исходя из приоритетности точки зрения Смита в отношении «speculative physician» (так Смит называл Кенэ в "Богатстве народов"); следовал авторитету М. Росси ‑ теоретику предельной полезности в духе Галиани – и, соответственно, его «Cours d’économie politique».

Тем не менее, Дэр натолкнулся на возражения; сначала было высказано мнение, что первенство Кенэ в истории экономической науки было обеспечено как раз благодаря «представлению на суд своих современников целостной социальной философии, в которой экономическая наука была только основным следствием»[23]. Дэр защищался, но, неудачно изложив общие философские основания физиократов (philosophie générale), спровоцировал новый контраргумент: «Основная заслуга доктора Кенэ состоит в его утверждении действительного и священного характера естественного права»[24]. Точка зрения Дэра осталась, однако, преобладающей, и это определило соответствующее отношение к физиократии вплоть до конца 1880-х гг.

Обращаясь к параллельному развитию политической экономии после А. Смита, можно увидеть, что Д. Рикардо в своих «Началах политической экономии» (1817) явно или неявно уничтожил все отголоски физиократических идей, которые еще содержались у Смита[25]. В первую очередь это касалось метода. В.М. Штейн проницательно подмечает, что «только Рикардо окончательно изгоняет идею социального чуда из политической экономии. У него экономическая наука превращается в математику. Формулы не оставляют места для божественного вмешательства»[26]. Тот же прогресс с похожим результатом – неосознанным отказом от всех «физиократических предрассудков» ‑ наблюдался в отношении смитовской концепции производительного и непроизводительного труда; этому способствовали как единый принцип определения меновой стоимости по количеству затраченного труда (embodied labour), так и основная, по мнению Рикардо, проблема политической экономии – распределение доходов между общественными классами. И, наконец, в своей теории дифференциальной ренты, которая должна была исправить «первоначальную ошибку Смита касательно ценности», Рикардо – по контрасту с физиократами – центральное место отводит физическому плодородию почвы[27].

Между тем, полемика Рикардо с Сэем, которую он расценивал как важную (предполагая даже включить ее в качестве приложения ко 2-му изданию «Начал» в 1819 г.), никак не затрагивала физиократического учения. В общем, Рикардо уже был занят усовершенствованием теории Смита, а не возвратом к истокам ее создания. Трудовой характер этой теории был, казалось, ясно виден из того, что «годовой продукт земли и труда любого общества может быть увеличен только двумя путями: во-первых, посредством увеличения производительности полезного труда, выполняемого в нем; во-вторых, посредством увеличения количества этого труда»[28]. Неудивительно, сколь трудным, но и сколь многообещающим впоследствии был процесс реконструкции классического наследия Сраффой на основе единого принципа «зерновой модели» и непосредственного перехода от Кенэ к Рикардо минуя Смита[29].

2. К. Маркс и начало научной физиократической историографии

При создании «Капитала» Маркс использовал совершенно другие идейные источники, нежели социальное учение Кенэ; одним из источников марксизма в этой связи были диалектико-исторический метод Гегеля, а также учения о социализме. Поэтому, создавая свое мировоззрение, Маркс явно или неявно замещал им социально-экономическую систему физиократов. Тем самым содержание «économie politique» не терялось, но приобретало новый смысл.

В отношении представлений о физиократической школе Маркс, в общем, разделял мнение большинства предшествующих экономистов (в основном британских классиков) о том, что Тюрго является наиболее зрелым физиократом. Помимо симпатий к «одному из интеллектуальных героев, свергнувших старый режим»[30] этому способствовали склонность Тюрго к историзму и материализму, а также более детальная, чем у Кенэ, классовая структура общества, в которой свое место заняли капиталисты и рабочие. Утверждение Маркса о том, что «физиократическая система приняла наиболее развитый вид» у Тюрго[31], которое в нашей литературе приобрело значение всеобъемлющей характеристики физиократической школы[32], находится как раз в русле последней идеи.

Тем не менее, осуществляя возвратное историческое движение, Маркс приходит к «Экономической таблице» Кенэ; и, разрабатывая свои схемы общественного воспроизводства, ‑ раскрывает ее значение (см. в письме Энгельсу от 6 июля 1863 г.). «Загадка сфинкса» разгадывалась на пути представления «Таблицы» как системы простого воспроизводства во 2-ом томе «Капитала». По этому пути, как мы увидим позже, и пошел Туган-Барановский в своей попытке совместить 2-ой том с 3-им.

Между тем, не издание первого (1867), ни даже издание второго тома «Капитала» (1885) не оказало влияния на подготовку нового и крайне плодотворного периода в развитии физиократической историографии, инициированного А. Онкеном и Г. Шелле. Издание трудов Кенэ Онкеном, который эволюционировал от сравнительного анализа методов Смита и Канта в 1870-х гг. к выяснению источников и судьбы доктрины «laissez-faire» в 1880-х[33], вытеснило издание Дэра; Шелле дал в первом приближении (сквозь призму взглядов Дюпона, выраженных сначала в многотомной «Physiocratie», а затем в изданных им в начале XIX в. сочинениях Тюрго) связный и целостный очерк развития физиократической школы[34]. С находкой в 1890 г. молодым австрийским ученым С. Бауэром в бумагах Мирабо (Archives Nationales. M. 784) первоначального варианта «Экономической таблицы» 1758 г. или т.н. «Зигзага» наследие Кенэ получило новый импульс к переосмыслению. Последнее носило в основном экстенсивный характер и накапливало ценный источниковедческий материал[35], вращаясь в 1890-х гг. вокруг таких важных тем, как биография Кенэ и связь его заново переоткрытого учения с мировоззрением предшествующих исторических эпох, особенно Средних веков и эпохи меркантилизма. Но оно никак не соприкасалось с марксовым усовершенствованием метода «Таблицы».

Результаты этого периода были обобщены и осмыслены Онкеном в своей капитальной «Истории политической экономии до Адама Смита» (1902), следующей синтетическому направлению историко-философского критицизма. При оценке этой работы важно иметь в виду, что из четырех крупнейших знатоков физиократии – самого Онкена, Шелле, Бауэра и чуть позже Г. Велерса, давшего системное представление о «физиократической эпохе» в целом[36] ‑ Онкен больше всех симпатизировал именно Кенэ и вместе с тем глубже других разбирался в политико-экономических проблемах[37].

В сопряжении «Кенэ-Тюрго» он однозначно перенес центр тяжести на полюс Кенэ, из-за чего впоследствии получал обоснованные упреки в принижении роли Тюрго, в частности, его главного труда «Размышления…» (1766). Но Онкену удалось главное: радикально изменить систему координат физиократических исследований. Впервые со всей основательностью поставив вопрос о сравнительной роли Кенэ и других физиократов (в том числе и Тюрго) в создании физиократического учения, он пришел к выводу, что «процесс развития физиократии совершился только в голове Кенэ», и что «ни один из его учеников не принимал в этом участия»[38].

Формально Онкен так же никак не пересекается в своем анализе физиократической системы с исследованиями Маркса по схемам воспроизводства. Однако, в параграфе «Tableau économique и ее объяснение» он отмечает, что материалы Маркса, на которые указывает Энгельс в своей книге «Herrn Eugen Dührings Umwälzung der Wissenschaft», справедливо назвав «Таблицу» Кенэ загадкой сфинкса, явно недостаточны для освещения вопроса. «Если мы и получили приблизительное понятие о том, что обозначают в отдельности «зигзаги» «Таблицы», то ведь все еще остается неясным, каким образом физиократы могли видеть в них основу экономической науки и компас для управления государством»[39]. Очевидно, Онкен рассматривал «Таблицу» в контексте всего учения Кенэ, чего уже не могло быть у Маркса, который в «Капитале» конструировал свою систему, а «Таблицу» использовал как техническое средство.

Кроме того, Онкен подметил, что Маркс пользовался в своем исследовании единственным сочинением Кенэ «Analyse du tableau économique», т.е. «арифметической формулой» (1766), которая представляет собой не «grand tableau», a ограничивается только «tableau abrégé»[40]. И, наконец, в издании Дэра, которым пользовался Маркс, содержалось мнение Дюпона, которое растворяло философию физиократов в «Таблице» и тем самым запутывало соотношение «Таблицы» и физиократической системы в целом: «Естественное право людей указывает им физический общественный порядок (un ordre social physique), основанный, к наибольшей выгоде для человечества, на неизменной [основе] и на естественных и конституирующих законах совершенного государства. Мы только что увидели течение физического общественного порядка, представленного в “Экономической таблице”» [1766][41].

Но все это не помешало Марксу преобразовать «Таблицу» под нужды расширенного воспроизводства в русле теории прибавочной стоимости, переформулировав «авансы» Кенэ (термин «capital» он практически не использовал) в рамках своей классификации «основного-оборотного» капитала. И в этом отношении Маркс оказался впереди историографов.

Однако Онкен также не сомневался в плодотворности метода «Таблицы». Есть даже основания считать, что он был одним из первых, кто осознал этот факт, причем с двух разных точек зрения: во-первых, исходя из анализа учения Кенэ[42], и, во-вторых, благодаря своим собственным методологическим установкам, сформировавшимся не в последнюю очередь благодаря «спору о методе»[43]. Несмотря на то, что позднейшие представители ‑ англоязычной традиции ‑ считали, что Онкен «читал их [физиократов] глазами экономиста конца XIX века», и «считал их просто основателями первой строго научной системы экономической науки» (Т. Нейл, 1948, см. его статью в наст. изд.), он сделал два поразительных замечания, которые указали на развитие традиции после Маркса.

Во-первых, имея в виду случай Маркса, Онкен поставил будущим поколениям задачу более глубокого проникновения в существо «Таблицы»; для этого требуется сопоставить все объяснения «Таблицы», непосредственно или только косвенно исходящие от самого Кенэ; сюда на то время относились ‑ обработанная и опубликованная Мирабо в 1760 году в виде приложения к «[L’]ami des hommes» «Tableau économique avec ses explications»; затем «Philosophie rurale» 1763 г.; далее «Analyse» 1766 г. и обе «Problèmes économiques» 1766/1767 гг., разъясняющие способы применения «Таблицы» в отдельных конкретных случаях; наконец, составленное Бодо и основательно пересмотренное Кенэ, по свидетельству автора, «Explication du tableau économique» (1770; было опубликовано у Дэра). «Всякий, изучив серьезно все эти труды (а это дело нелегкое), необходимо придет к тому заключению, что «Таблица» сама по себе вообще необъяснима, что она может быть понята лишь в связи со всем учением физиократов и что только после общего обзора последнего можно понять и оценить положение этой формулы в системе»[44]. Достаточно взглянуть на исследовательскую традицию Филлипса-Мика во второй половине XX в. и соответствующее издание «Таблицы» 1972 г., чтобы убедиться в проницательности этого взгляда (см. статьи Барны и Билджинсоя в наст. изд.). Эта традиция, проделав длинный путь, логично приходит сегодня к необходимости отхода от теории равновесия в интерпретации «Таблицы» в сторону анализа кругооборота по типу сраффианского «производства товаров посредством товаров»[45].

Во-вторых, в попытке решить эту задачу самостоятельно, Онкен расширяет горизонт исследования, добавляя к «Analyse» 1766 г.[46] т.н. «первую» и «вторую» экономические проблемы (до сих пор непереведенные на русский язык). В отличие от «Таблицы», изображающей здоровое, идеальное состояние, они моделируют «болезненное состояние» общества, когда утеряно равновесие. И вот его вывод: «Задача [«Проблем»] заключается в том, чтобы на основании вычислений найти средства, противодействующие упадку (dépérissement) и помогающие вернуть «Tableau», переставшей действовать, ее уравновешивающую роль и тем самым привести общество в «состояние процветания». Числа, которые Кенэ применяет при этом, совершенно гипотетичны. Государственные деятели должны подставлять вместо них числа, взятые в каждом данном случае из реальной жизни, т.е. из статистики. Статистика составляет, таким образом, условие применения «Tableau». Если неверны данные, то же самое следует сказать о выводах построенного на них исчисления»[47]. Здесь, как видим, с исчерпывающей полнотой описано то, что впоследствии стало исследовательской программой В. Леонтьева, стремящегося заполнить «пустые коробки» Клэпхема в теории общего экономического равновесия (1936).