Реферат 

Процессы  глобализации в экономике

     Выполнил:

     Принял:      
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Содержание 

Введение

   Эта работа посвящена процессам включения  и исключения в ходе глобализации. Ключевой теорией для меня является теория цивилизации Норберта Элиаса. Согласно его представлению, цивилизационный  процесс характеризуется переходом от внешнего давления к самопринуждению, а также к морали, праву и обеспечивающим внутренний порядок институтам. Национальное государство получает монополию на насилие благодаря отказу индивида от насилия. В период модерна оно устанавливает важную границу между внутренней и внешней моралью.

   Теперь  социологи уже обсуждают переход  от современного к постсовременному обществу, и некоторые из них видят  в нем переход к мировому обществу. Основной для меня вопрос звучит так: что произойдет в ходе глобализации с национальным государством, с его монополией на насилие, с внутренним и внешним насилием?

   В первой части работы я хотел бы обсудить глобализацию как совокупность процессов. Я покажу, что благодаря  глобализации национальная идентичность и внутренняя мораль теряют свое значение. Наряду с гомогенизацией последствиями глобализации являются также локализация и фрагментация. Эти три процесса подрывают монополию государства на насилие.

   Во  второй части работы я приведу  доказательства того, что переход монополии на власть от национального государства к международным организациям маловероятен. Пессимистическим следствием утраты легитимности господства национального государства без соответствующего переноса легитимности на наднациональный уровень является возможное усиление внутри- и внегосударственного насилия. Оптимистический вариант состоит в том, что в процессе формирования сети коммуникаций восстанавливается прежнее основание нарушенных, регламентированных государством социальных отношений. Персонифицированные системы связей в качестве «моральных экономик» структурируют, таким образом, социальный и хозяйственный мир. 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

   1. Процессы глобализации  и политические  арены

   По  мнению Маргарет Арчер, глобализация - это процесс, который приводит к охватывающему весь мир связыванию структур, культур и институтов. Для нее глобализация означает, что на сегодняшний день общества не являются больше первичными единицами анализа. Олброу доказывает, что общества следует рассматривать лишь как систему в окружении других систем и, таким образом, как субсистему мирового сообщества.

   В области экономических наук глобализация связывается, прежде всего, с идеей  свободного мирового рынка, глобальной массовой культурой и мировым  информационным сообществом. Интернациональные предприятия действуют на глобальном товарном и финансовом рынке на основе высоких информационных технологий, а труд конкурирует на глобальном рынке труда. Неоклассическая модель закрытой рыночной экономики здесь транснационализируется. Теория международных отношений Розентау прогнозирует развитие в направлении к «одному миру». Национальные государства, по Мейеру, представляют собой лишь подсистемы общей мировой политики. В соответствии с этим они все больше делегируют свой суверенитет в пользу объединения в наднациональные организации ⁵.

   Теория  мировой системы Уоллерстайна тоже исходит из концепции мировой  капиталистической экономики, которая  в Новое время распространилась по всей планете. Однако ее интеграция произошла благодаря торговым и  производственным взаимосвязям, причем национальные государства были до некоторой степени насильственно организованы в основанную на эксплуатации трехполюсную структуру: центр - полупериферия - периферия. Правда, Уоллерстайн видит в будущем социалистическое мировое правительство, так как международный капитализм из-за своих собственных противоречий обречен, в конечном счете, на поражение.

   Действительно ли национальное государство является уходящей моделью современности, как  это описывают выше приведенные  теории? Рассмотрим дискуссию об изменении значения национального государства в ходе глобализации несколько подробнее: нация является центральным понятием, обозначающим включение человека в политическую систему, которая благодаря дифференциации (включения «подобных» и, соответственно, исключения «других») создает когерентность (взаимозависимость). Андерсон говорит о национальном государстве как о «воображаемом сообществе». Он указывает на его моральный фундамент, национальную идентичность: имплицитное предположение братского объединения одинаковых индивидов находится по ту сторону фактических различий и классовых отношений - создание горизонтальной солидарности и доверия, а также публичные усилия ради благосостояния (well-being) «матери-нации». Национальное государство далее отождествляется Вальцером с хорошим управлением («good governance»), справедливым господством, в отличие от деспотического государства.

   Только  этот моральный фундамент может  объяснить силу и долгую жизнь  концепции национального государства  и временами готовность к жертвам ради «отечества». Бэмье также подтверждает, что эта сила основывается на превосходящей организационной способности государства ¹. До сегодняшнего дня система суверенных национальных государств успешно противостояла таким конкурирующим транснациональным концепциям, как панисламизм, таким международным организациям, как ООН, мировой банк или международный валютный фонд, и идеям мирового общества. Именно международные организации благодаря принципу взаимного признания придают своим членам международную и национальную легитимность в лице международных представителей национальных государств. Национальное государство поэтому имело зачастую более важное международное, нежели национальное значение. В контексте миграции существует соответствие патриотизма и «дальнего» национализма ². По мнению Робертсона, идея национального государства не утратила своего значения, а напротив, была глобализирована.

   Многие  авторы писали о возникновении европейского национального государства в  новейшее время и о его моральных корнях во французской революции. Тесная нормативная связь между понятиями нации и благополучия (well-being) переросла в итоге в современное государство благоденствия, в котором существующая в рамках общины (семьи, соседства, деревни и т.д.) система ответственности и безопасности была перенесена на общество, т.е. на государственные институты. Наряду с увеличением свободы индивида, которое признают многие ученые социальных наук, при моральном обосновании государства благоденствия возникает одна дилемма: эти процессы перекладывания ответственности на государство ослабляют горизонтальную солидарность, национальное мы-чувство. Действия в солидарном сообществе современного государства и, соответственно, сверхпредпочтение «генерализованной взаимности», согласно Салинсу, противостоят индивидуальным предпочтениям краткосрочной максимизации успеха и во многих случаях ведут к иждивенческим настроениям, которые установлены теорией рационального выбора. Современное государство благоденствия теряет свой фундамент: национальную идентичность. Закат великих идеологий в ходе коллапса централизованных экономик способствует этому процессу.

   Кроме того, во многих странах национальная идентичность ставится под сомнение по другой причине: возникшие в постколониальный период национальные государства в противоположность национальным государствам старого мира, особенно в странах с глубокими традициями гражданского общества, таких, как Франция или Англия, характеризуются постепенным распадом национальной и этнической идентичностей. Государственные границы являются скорее политическими, чем этническими границами, а национальные идентичности, как и этничности, по мнению Барта, - это конструкции, которые могут конкурировать друг с другом. Процессы этничности - это признак особенно слабых национальных государств (я вслед за Вебером называю слабыми те государства, которые не имеют монополии на власть) ³. В ряде стран третьего мира и бывших социалистических странах Восточной Европы национальная идентичность очень слаба и уязвима, и сильный националистический символизм (военные парады, празднование дат освобождения и т. д.) не может скрыть эту слабость. Этнические процессы могут привести к распаду национальных государств на более мелкие единицы, что и имело место в Югославии и бывшем Советском Союзе.  
Экономическая практика показывает, что максиме охватывающей весь мир свободной торговли и трехполюсной структуре (центр - полупериферия - периферия) противостоит другое направление развития экономики: образование различных супранациональных пространств. Здесь буржуазные подходы видят повышение эффективности и международной конкурентоспособности, в то время как неомарксистский подход усматривает в южной и восточной региональной кооперациях и автаркичном развитии возможность образования противоположного центра власти по отношению к старым индустриальным странам. С позиции национальной экономической политики экономические пространства предполагают устранение торговых барьеров, обусловленных существованием границ национальных государств (например, общая таможенная, валютная, экологическая политика, а также политика рынка труда и др.) и, как гласит теория международных отношений, перенос определенных полномочий и прав национального государства с уровня государства на уровень международных организаций. Последние стремятся к унификации ряда национальных законов, прав и обязанностей. Цель этих попыток состоит в создании определенных интернациональных пространств с общей политикой в экономической и общественной сферах.  
Идея таких международных пространств не нова, и в послевоенной истории было много экономических объединений: ЕЭС, Европейская ассоциация свободной торговли, Ассоциация государств Юго-Восточной Азии, Организация африканского единства, СЭВ или СНГ (они зачастую представляли собой надуманные организации, но обозначали себя как сообщества). Некоторые из них выжили, некоторые исчезли с распадом социалистических экономик, а некоторые были поглощены другими организациями. Перспективой таких экономических и политических объединений является возникновение «супер-рынка» в каком-либо определенном регионе мира. Основная сложность при создании и дальнейшем расширении таких пространств состоит в том, что политика глобализации требует от национального государства координации определенных, прежде независимых решений с другими национальными государствами и подчинения интересам сообщества государств.

   С социологической точки зрения политика новых транснациональных пространств  направлена на открытие и поддержку  новых транснациональных идентичностей  в рамках соответствующих экономических пространств с помощью одинаковых прав и обязанностей, одинаковых личных документов, флагов и гимнов, единой валюты и т.д. В ходе этого процесса образования транснациональной идентичности наряду с братьями и сестрами данной общины граждан и «чужими» возникает промежуточная категория: «сосед», бывший чужой. Соседи получают привилегированные условия в многочисленных экономических и политических областях, в то время как чужие из-за новых правил оформления визы и местожительства, права убежища и т.д. остаются «за бортом».

   «Прибывающие  сегодня и остающиеся завтра чужие» рассматривались в эпоху предмодерна  как подозрительные и потенциально враждебные. В эпоху модерна, как  утверждают многие представители социальных наук, в результате пространственных и временных перемен изменилось восприятие чужих: чужого воспринимали поверхностно, вежливо игнорировали. Однако эта характеристика кажется мне слишком одномерной. Охватившие весь мир погромы меньшинств в новейшее и постмодернистское время говорят сами за себя. Вслед за Фуко я приведу доказательства того, что каждая нация и каждое экономико-политическое пространство нуждаются не только в символах общности, но и в правилах исключения, так как именно инаковость сообщает отличие и особенность собственной культуре. Поэтому эти пространства возникают внутри определенных культурно-региональных границ (христианско-европейских, азиатских, панисламистских и т.д.).

   Одновременно  восприятие все больше обращено на внутреннее пространство, тогда как  внешнее пространство постепенно исчезает из сознания людей, находящихся в этих границах. Представители социологии развития обсуждают проблему «конца третьего мира». При этом они ссылаются не только на утрату великих теорий развития семидесятых годов, но и на усиливающееся вытеснение третьего мира из трансферных финансовых потоков, ограничение доступа его во внутренние пространства системы, лишение его сознания участника и выдавливание из периферии за пределы системы в состояние иррелевантности. Также в этнологии, науке столкновения с «чужим», с развитием европейской этнологии (Volkskunde) все больше увеличивается значение понятия «сосед».

   Такие региональные экономические и политические пространства противостоят возникновению  исторически складывающегося мирового общества и, наряду с сообществами государств и субнациональными этническими процессами, порождают дальнейшую партикуляризацию. С точки зрения политэкономии она может привести к следующим перспективам:

1. К усиливающемуся соперничеству между международными блоками, которое приведет к возникновению новых границ (например, защитных таможен или котировок). В настоящее время мы можем наблюдать растущий меркантилизм на транснациональном уровне. Торговая статистика показывает, что торговые потоки в Европе и США находятся в основном в рамках данного экономического пространства и в меньшей степени - за его границами ⁴ , в то время как развивающиеся страны в своем импорте и экспорте ориентируются, как и прежде, на индустриальные страны. Однако именно через поддержку региональной кооперации предпринимаются попытки изменения зависимой экономической структуры развивающихся стран.
2. Следующая возможная перспектива - это растущее напряжение внутри экономических блоков из-за расхождения интересов, напора власти, неравномерного распределения благополучия и экономической мощи, политических или культурных различий и норм ⁵. 
3. Третья возможная перспектива - это изменение системы мировой гегемонии как результат возникновения регионализированных политических и экономических пространств, упадок старого центра мировой экономики и возникновение нового центра в азиатско-тихоокеанском регионе. Неолиберальные экономисты подогревают эти настроения, доказывая, что старым индустриальным странам развитие дорого стоило, тогда как хищение и покупка технологий в ходе глобализации позволили новым индустриальным странам (NICs) наладить связь c Западом и, благодаря низким затратам на производство и развитие, даже обогнать его.

   Подводя итоги дискуссии о значении национального  государства в ходе глобализации экономики, культуры и политики, я, соглашаясь с Гидденсом, хотел бы констатировать: некоторые аспекты национального государства благодаря своей связи с международной системой государств сохраняют свое значение и приводят к усилению националистических настроений. Другие аспекты национального государства и его идентичности теряют свою силу в результате субнациональных (этнических) процессов, супранациональных процессов (поощрение и возникновение транснациональных экономических и политических пространств) и системных процессов в государстве благоденствия. Национальное государство базируется на нравственной основе (идентичности национального государства), которая разрушается изнутри в результате осознания отличия, исчезновения горизонтальной солидарности и перепроверки легитимности господства, что извне сопровождается возникновением супранациональных идентичностей и жизненных стилей, а также международных институтов.  
Норберт Элиас описывает общественный цивилизационный процесс как уменьшение индивидуальной власти и внешнего контроля (принуждения) посредством создания монополии на насилие и самоконтроля. С объединением в большие пространственные образования возникают новые институты и воцаряется внутренний мир. В то время как во внутреннем пространстве насилие влечет негативные санкции, вовне оно возможно и зачастую даже возрастает в интересах национального государства.

   Интерпретация Элиаса завершается на уровне национального  государства. Описанное мной уменьшение в ходе глобализации значения национального  государства как комбинированного территориального, политического, социального, экономического и военного единства, в его тесной связи с монополией на насилие и внутренней моралью ставит вопрос о том, что при этом изменении происходит с монополией на насилие и с моралью. Есть ли какие-то указания на возникновение глобальной этики добродетели, согласно которой все люди братья и сестры? Настолько ли мы цивилизованы (или нравственно регламентированы), чтобы отказаться от насилия по отношению к чужим, к потенциальным врагам? Или мы такие варвары, что недавно спроектированные и возникающие транснациональные границы маркируют новые границы между внутренней и внешней моралью?

   Чтобы устранить проблемы в отношении  семантики понятия «мораль», я  хотел бы обозначить мораль функционально как интернализированный принцип управления, который подвергает эгоистическое действие определенным ограничениям в пользу общественной жизни ⁶. Однако по мнению Хомана, конвенциональные формы морали, которые базируются на вере, авторитете и страхе наказания (в посюстороннем или потустороннем мире), сменились формами постконвенциональной морали, основанными на интерсубъективно разделяемом «убеждении в действенности норм» или на ожидании, что нормы в любой момент будут обоснованно узаконены. Таким образом, кантова этика добродетели заменена этикой благоразумия, которая основывается на рефлексии, дискурсе и понимании, а не на коллективных непроверенных указаниях к действию.  
Новые подходы экономической социологии доказывают, что ни нормативно узаконенная свободная игра рынка a la Hayek, ни государственное вмешательство не представляют собой общественного принципа управления, достаточного для функционирования какого-либо общества, но важна лишь постконвенциональная мораль как указание к индивидуальному и коллективному действию.  
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

   2. Глобализация, постмодерн  и мораль 

   Если  только, как утверждалось вначале, процессы глобализации уничтожают национальную идентичность в национальном государстве, его внутреннюю мораль и, следовательно, монополию на насилие, передо мной встает вопрос, какие последствия будут иметь эти тенденции развития. Я хочу предложить три возможных сценария.

1. Первый сценарий предполагает перенос контроля с уровня национального государства на уровень международных организаций и союзов. Однако я уже отмечал, что этот сценарий маловероятен, так как для дееспособности международных и транснациональных организаций необходим консенсус его национальных представителей. Из-за конфликта интересов большинство далеко идущих планов вязнет в минимальных компромиссах или в сохранении статус-кво.
2. Второй сценарий заключается в том, что подрыв государственной монополии на насилие повышает опасность войны - войны не столько между национальными государствами, сколько внутри национальных государств. Вместо «цивилизованных» мировых войн насилие может принять форму «варварских» гражданских войн. Последние десятилетия богаты такими примерами, даже в «цивилизованной» Европе ⁷. Другая линия потенциальных конфликтов - это, конечно, новые внешние границы региональных пространств. Именно здесь возникает потенциал торговых войн между экономическими блоками. Примером этого является экономико-политическое противостояние между США и Японией, другой пример - намерения ЕС создать таможни против неэкологичной дешевой продукции, поступающей из развивающихся стран. Безусловно, существование ЕС - это также вызов для США. Эти регионы имеют разную экономическую структуру и их интересы расходятся (экономическое пространство ЕС, в отличие от экономического пространства США, сильно зависит от экспорта), что может привести к политике протекционизма со стороны США и торговой войне.
3. Возможность восстания третьего мира против индустриальных стран стала темой научно-фантастического фильма «Великий поход». Этот фильм начинается с эпизодов миграции из-за голода и безработицы из Африки в Южную Европу, а заканчивается сценами погромов мигрантов европейскими вооруженными силами с целью защитить границы и благополучие от приезжих. Вариацией на эту тему стала высказанная Хантингтоном гипотеза «столкновения культур» («clash of civilisations»). В то время как в период холодной войны - таков его аргумент - граница между внутренней и внешней моралью и грань отказа от насилия пролегала вдоль рубежей, разделяющих идеологические блоки (на Западе она нашла выражение в лозунге «Свобода против коммунизма», а на Востоке - «Коммунитаризм против деградации») и предполагала войну за эти ценности, то сейчас этой поляризации нет. Правда, Хантингтон признает еще одну опасность: ислам, имеющий возможность объединения с конфуцианством против христианской культуры. Хантингтон доказывает, что культуры образуют самый высокий уровень общей идентичности. В различии культур, в растущем осознании этого различия, в религиозном фундаментализме, индигенизации элиты (обращении к собственной культуре вместо ориентации на запад), глубоком укоренении культурной идентичности и усиливающемся экономическом регионализме, который культурно идеологизируется, и находится опасность этого конфликта.

   Гипотеза  Хантингтона была отвергнута многими авторами. Я разделяю точку зрения Хартмана, что метакультура из-за структурной гетерогенности развивающихся стран не может быть переменной для объединения и конфликта. Следующий недостаток теории Хантингтона – отождествление конфликта и конфронтации ⁸. Сценарий «торговых войн» кажется мне более вероятным.

   Вместо  того чтобы обсуждать далее вопрос о насилии, я хотел бы обратиться к третьему сценарию и затронуть  вопрос о том, насколько процессы гражданского общества препятствуют разрушению морального основания государства благоденствия.  
Многие авторы связывали переход к постиндустриальному, постмодернистскому или ультрасовременному обществу с потерей идентичности и дезориентацией. По ту сторону современности выкристаллизовывается иной порядок. Информационное общество требует: или участвовать в создании каналов данных и подключаться к Интернету, или быть отрезанным от всего остального мира. Информационная революция, кажется, ускорила вращение земли. Границы роста и противоречия капитализма и государства благосостояния ясны, очевидны и болезненны для жителей старых индустриальных стран. Многие из них, между тем, достигли того состояния, ради которого они трудились в послевоенное время, и это состояние оказалось не столь уж достойным. Многие материальные потребности удовлетворены, и экономика свидетельствует о кризисе потребления. Хотя вера в прогресс в развивающихся странах до сих пор осталась непоколебимой, кажется, что однажды - а когда - это вопрос времени, эта вера разобьется от последствий освоения и разрушения природы.

   С социологической точки зрения постмодерн характеризуется процессом делегитимации, который нагнетается требованием  легитимации. По мнению Лиотара, мы утратили Великие легенды. Угроза для жизни  исходит теперь не от врага или дикой природы, а от природы одомашненной и потому разрушенной: от глобальных экологических катастроф. Доверие к системе экспертов поставлено под сомнение. Вера в прогресс деконструирована. Для многих людей потребление является не целью жизни, а опасностью для нее, и они, чтобы придать смысл своему существованию и выжить, ищут индивидуальные стратегии в религиозных и экологических движениях.  
Ульрих Бек доказывает, что индустриальное общество превратилось в индивидуализированное общество риска. Примирение индивида с потерей идентичности описывается как обращение к прошлому в структурах этничности, родства и соседства и в индивидуальных связях. Бек видит снижение значения коллективных структур индустриального общества, которое выражается в сокращении членства в профсоюзах или партиях или в выхолащивании понятия «гражданин государства» в ходе возникновения мирового общества. Индивидуализация все же означает, по Беку, не изоляцию, а активное оформление индивидуальных биографий, упрочение отношений и создание новых форм солидарности, которая базируется на индивидуальных связях. Неосубстантивисты и коммунитаристы, которые с трудом могут быть включены в существующий политический спектр, видят в этом новом усилении общины и этики добродетели при одновременном разрушении государства новое правильное уравновешивание гражданских прав и обязанностей и выход из кризиса капитализма. Консервативные политики охотно подхватывают эту мысль как оправдание сокращения числа общественных благ и услуг и требуют приватизации государства благоденствия (оказание определенных услуг посредством самоорганизации или рынка).

   Подтверждение взгляда Бека я вижу в развитии экономике. Дискуссия о глобализации показала, что техническая революция  в информационном обществе ускорила интернационализацию отношений обмена ⁹. По закону спроса и предложения пространство в метрополиях труднодоступно и труд в старых индустриальных странах стал слишком дорогим. Поэтому целые отрасли перенесены в другие страны или, по крайней мере, в одну страну, как, например, производство компьютерных программ перенесено в Бангалор, а производство компьютерных чипов - в Силиконовую долину. Однако, несмотря на открывшиеся в результате технической революции возможности пространственно-временной разгрузки, статус и предпринимательская культура больших, особенно международных фирм требует содержания представительных торговых домов в узловых пунктах мирового хозяйства, городах мирового значения, которые олицетворяют значимость предприятия.

   Глобализованные экономика и общество характеризуются  падением значения производящей промышленности и расширением области услуг, особенно финансовой и информационной сфер. Финансовый рынок, функции которого не ограничиваются посредничеством  между спросом и предложением капитала, сегодня сам создает свой продукт. Правда, как и рынок труда, он является тем самым рынком par excellence, который не соответствует неоклассической основной модели. В последние два десятилетия обнаружились сильные процессы концентрации, рынок предрасположен к спекуляциям, и прогнозы содержат очень много ошибок. Биржа скорее отражает ожидания, чем реальное развитие.

   Я считаю, что экономическая глобализация проходит с мощным нарастанием комплексности, незащищенности и риска ¹⁰. Исторически образование рыночной экономики, которое было тесно связано с процессами образования государства, означало увеличение экономических возможностей или альтернатив поведения на основании деперсонализации отношений обмена. Однако потерявшие свое значение традиционные механизмы управления индивидуальными действиями, как, например, нравственная экономика (доверие к партнеру по обмену, давно установленные отношения и опыт, общественное давление, личная угроза применения силы и т.д.) должны быть одновременно дополнены эффективными, рассчитанными институциональными условиями (правилами), особенно безопасностью правовой и в области планирования. Эта задача национальных государств приобрела в рамках Великой Трансформации новое измерение.

   Продолженная  в сторону глобализованной экономики трансформация означает новое расширение возможностей. Однако до сих пор отсутствуют эффективные, рассчитанные правила, установленные на международном уровне. Возможности применения санкций в глобализованной экономике малы и, прежде всего, требуют все больших затрат. Международное право хотя и существует, но оно сложное и громоздкое. Мне, однако, кажется спорным то, что отсутствующие институциональные правила возникнут как следствие глобализации, так как они находятся в отношениях конкуренции со структурами национального государства.