Сталинская политика коллективизации: основные этапы и важнейшие результаты

29

Содержание

Введение 3 – 5
Глава I. Аграрная политика советского государства в 1918-1927 гг.: исторические предпосылки коллективизации 6 – 15
Глава II. Сталинская политика коллективизации: историческая оценка 16 – 27

Заключение 28
Список использованной литературы 29
 

Введение

Страшный опыт разнообразных форм насилия накопило человечество в XX веке. Пожалуй, общей особенностью всех тоталитарных режимов являлось то, что осуществление человеконенавистнических экспериментов идеологически обосновывалось с помощью изобретения различных мифологем, призванных узаконить социальное зло и насилие.

Преступлениям большевизма также находили высокие обоснования и красивые мотивации. Репрессивным действиям государственного аппарата в советской деревне также приписывались благородные намерения. Произвол власти прикрывался благовидными программами и декларациями. Разорение села партийная риторика объявляла восстановлением народного хозяйства, насильственную коллективизацию – модернизацией советской деревни, раскулачивание – улучшением качества жизни крестьян.

Острая необходимость объективного и всестороннего анализа состояния советской деревни в 20-е – 30-е гг., призванного освободить историческую науку от идеологических спекуляций, обусловила актуальность исследуемой в реферате темы.

Цель настоящего реферата состоит в том, чтобы раскрыть содержание сталинской политики коллективизации, ее основные этапы и важнейшие результаты.

Задачи: рассмотреть основные направления политики коллективизации (раскулачивание, реквизиции); сопоставить состояние сельского хозяйства в разные периоды (военный коммунизм, НЭП, коллективизация); установить роль Сталина в выработке аграрного курса партии; проанализировать итоги аграрной политики в СССР в 30-е годы и осветить экономические и социально-демографические последствия коллективизации.

Хронологические рамки охватывают не только период осуществления советской властью политики коллективизации (1927-1935 гг.), но и включают исторические события, непосредственно предшествовавшие анализируемому периоду. Следует, однако, отметить, что положение дел в советской деревне в 1918-1927 гг. представляет в настоящем реферате исследовательский интерес лишь в той мере, в какой оно непосредственно связано с коллективизацией.

В процессе подготовки реферата остро ощущалась проблема дефицита исследований и источников, подробно и объективно освещающих масштаб трагедии, постигшей советскую деревню в ходе осуществления государством страшных социально-экономических экспериментов на селе. Особенность антикрестьянского террора в годы коллективизации состоит в том, что он, будучи самым жестоким по изощренности применяемых методов и масштабу людских потерь, документирован намного хуже других периодов.

Тем не менее, удалось найти несколько исследований, авторам которых можно доверять. На историографическом обзоре некоторых из использованных сочинений необходимо остановиться подробнее.

В учебнике «Русская история», написанном выдающимся историком русского зарубежья, одним из основателей евразийства Г.В. Вернадским, состоянию сельского хозяйства и положению крестьянства в Советском Союзе в 20-е – 30-е гг. посвящены три параграфа. В одном из них, например, Г.В. Вернадский подробно рассматривает, как внутрипартийная борьба повлияла на отказ от НЭПа и принятие политики коллективизации. Этот материал был использован, главным образом, для написания первой части второй главы настоящего реферата.

Книга известного французского историка, специалиста по русско-советским исследованиям Николя Верта, охватывающая период истории нашей страны с 1900 по 1991 гг., отличается объективной подачей материала с опорой на статистические данные и фактологические сведения, а также отсутствием идеологических спекуляций и пропагандистских клише.

В книге британского историка Роберта Конквеста «Жатва скорби. Советская коллективизация и террор голодом» повествование об исторических событиях и фактах сопровождается нравственной оценкой тех или иных действий большевистского руководства. «Автор этой книги не склонен лицемерно изображать себя человеком нравственно нейтральным по отношению к описываемым событиям»[1], - так во введении к своему сочинению формулирует принцип изложения исторического материала сам Р. Конквест. В самом деле, невозможно описывать процессы и явления, происходившие в жизни советского села периода коллективизации, ограничиваясь лишь анализом экономических показателей. Оценка эффективности экономической политики государства в сельском хозяйстве неотделима от нравственной оценки тех средств, с помощью которых достигаются хотя бы и самые благородные задачи.

Структура реферата обладает необходимыми композиционными элементами: содержание, введение, основная часть, заключение и список использованной литературы.

Основная часть состоит из двух глав, выделенных по хронологическому принципу. Первая глава посвящена историческим предпосылкам коллективизации и охватывает период аграрной политики советского государства с 1918 по 1927 гг. Во второй главе раскрывается содержание политики коллективизации и дается историческая оценка состояния сельского хозяйства в СССР в 1927-1935 гг.

Глава I. Аграрная политика советского государства в 1918-1927 гг.: исторические предпосылки коллективизации

Революционные события 1917 г. привели к эскалации напряженности в сельском хозяйстве, выразившейся в захвате крупных поместий, в результате которого посевные площади почти полностью перешли в пользование крестьянам.

В период с 1917 по 1918 гг. крестьяне, согласно сведениям по 36-ти губерниям, увеличили общую площадь своих наделов с 80 % до 96,8 % всей пригодной к возделыванию земли[2].

В то же время, в указанный период число безземельных крестьян значительно снизилось, равно как и уменьшилось число тех, кто владел крупными участками. Таким образом, на короткий исторический отрезок времени произошло сокращение дистанции между обеспеченными и нуждающимися жителями села.

Декрет о земле от 8 ноября 1917 г., призванный, по тактическим соображениям В.И. Ленина, расположить крестьянство на сторону революции, хотя и предполагал передачу решения аграрного вопроса в компетенцию Учредительного собрания, тем не менее, недвусмысленно высказывался в пользу передачи земли тем, кто ее обрабатывал. Конечно, это решение не имело основанием принцип социальной справедливости, а было направлено исключительно на завоевание поддержки крестьянства.

Впоследствии Ленин открыто признавал, что это был маневр: «Мы, большевики, были противниками закона… Но все же мы его подписывали, потому что мы не хотели идти против воли большинства крестьянства… Мы не хотели навязывать крестьянству мысли о никчемности уравнительного разделения земли. Мы считали, что лучше, если сами трудящиеся крестьяне собственным горбом, на собственной шкуре увидят, что уравнительная дележка – вздор… И поэтому мы помогали разделу земли, хотя и сознавали, что не в этом выход»[3].

Декрет о социализации земли от 19 февраля 1918 г., с одной стороны подтверждал ранее изданный Декрет о земле с установленным им порядком распределения наделов, а с другой – подчеркивал достоинства коллективизации.

В Советской России начался стихийный процесс восстановления общин, выход из которых до революции поощряла столыпинская аграрная реформа. Общине, в руках которой оказалось реальное руководство селом, теперь сообщалась исключительная возможность перераспределения земельных наделов и, прежде всего, помещичьих участков.

Если накануне революции членами деревенских общин состояли менее 50 % крестьян в 47 губерниях европейской части территории, то к 1927 г. в прежние общины вернулось до 95,5 % всех хозяйств[4].

Возрождение общинных отношений привело к частичному регрессу крестьянства, выразившемуся в том числе в технологической отсталости сельского хозяйства.

Декреты 8 ноября 1917 г. и 19 февраля 1918 г. предоставили большевикам законное основание для осуществления репрессивной политики в сельском хозяйстве: владельцы частных хозяйств, или хуторов, оказавшихся достаточно крупными и процветающими, были объявлены «кулаками» и подлежали ликвидации.

В мае 1918 г. тактический союз большевиков с крестьянством сменился резким изменением курса, узаконенного в июле 1918 г., когда новая советская конституция юридически закрепила преимущество рабочих над крестьянами в представительстве в официальных органах власти.

Большевики объявили о намерении выстраивать отношения лишь с беднейшим крестьянством (и так называемым «сельским пролетариатом»). Тогда как кулаки и «середняки» подлежали нейтрализации.

Советская власть отныне целенаправленно формировала враждебное отношение к богатым крестьянам-эксплуататорам, в значительной мере мифологизируя реальный образ кулака.

Летом 1918 г. в результате начавшейся экспроприации кулацких хозяйств богатые крестьяне потеряли более 60 % своих земель[5].

Аграрная политика конфискации и перераспределения кулацкой земли продолжалась в некоторых регионах вплоть до середины 1923 г. и коснулась она всех, кто хотя бы отдаленно подпадал в категорию кулаков.

Говоря о том, что советская власть делала ставку на сельский пролетариат, следует пояснить, однако, что это не означало его уравнения в статусе, правах и привилегиях с городским пролетариатом. Категорию «сельских пролетариев» составляли люди (главным образом, лентяи и пьяницы), не пользовавшиеся в деревне доверием.

Большевики в тот период времени открыто разжигали классовую ненависть в деревне. Я.М. Свердлов в обращении к Центральному исполнительному комитету в мае 1918 г. заявил: «Только если нам удастся расколоть деревню на два лагеря, вызвать в ней такую же классовую борьбу, как в городе, только тогда мы добьемся в деревне того, чего добились в городе»[6].

Ситуация на селе стала приобретать непримиримо-ожесточенный характер. Причем, конфликт в деревне сводился не к противостоянию бедных и богатых, а определялся сопротивлением сельчан власти, стремящейся к полной и окончательной отмене права продавать выращенный крестьянами урожай. Так, декрет от 9 мая 1918 г. вводил государственную монополию на продукты питания. Советское государство в лице Наркомата продовольствия закрепляло за собой исключительную власть отбирать у крестьян «излишки зерна». Кроме того, в очередной раз был подтвержден курс на беспощадную войну против кулаков. Декрет от 27 мая 1918 г. наделял Наркомат продовольствия полномочиями сформировать из числа лояльных режиму рабочих специальные «продовольственные отряды» для конфискации зерна силой. Численность таких отрядов составила в июле 1918 г. 10 тысяч человек, а к 1920 году – 45 тысяч[7].

Если до сих пор власть официально заявляла лишь о конфискации излишков, то в январе 1919 г. большевистские руководители в новом декрете «О конфискации продовольствия» узаконили изъятие зерна независимо от того, сколько его вообще оставалось у крестьянина. Позднее Ленин открыто признал: «Мы фактически брали от крестьян все излишки и даже иногда не излишки, а часть необходимого для крестьянина продовольствия»[8].

Очередной декрет от 11 июня 1918 г., учреждавший так называемые «комитеты бедноты», активистами которых стали городские коммунисты, открывал новый этап классовой борьбы. Надежные руководители из числа рабочих обеих столиц, возглавившие продотряды и обеспечившие руководство комитетами бедноты, покровительствовали мелким бандам, осуществлявшим грабежи и убийства односельчан.

Методы разжигания классовой ненависти в деревне становились все более изощренными. «В конце августа 1918 года Ленин порекомендовал брать в каждом районе заложников – 25-30 заложников из числа богатых крестьян, которые будут отвечать головой за сбор и погрузку всех излишков зерна. Он предложил также выделять часть конфискованного зерна местным осведомителям»[9].

Декрет от 5 августа 1919 г. распространил также конфискационную политику на продукцию «надомного производства», оправдывая такую чрезвычайную меру условиями «военного коммунизма», продиктованными нуждами Гражданской войны, окончание которой, впрочем, не привело к его сворачиванию или хотя бы смягчению. Напротив, серия очередных утопических мер, в числе которых, например, подготовка к отмене денежных знаков, упразднение центрального банка, национализация последних мелких предприятий, только усугубила положение дел в сельском хозяйстве. Советское государство считало не только возможным, но и полезным грубое вмешательство в дела крестьян, вплоть до указания им, какие культуры выращивать.

Официальная советская политическая риторика внушала, что отказ от конфискации зерна и переход к свободной торговле ослабят позиции большевиков в деревне и неизбежно приведут к захвату власти белогвардейцами, реваншу капитализма и окончательному восстановлению низвергнутого режима.

Между тем, в деревне развернулась самая настоящая крестьянская война. Так, за период с июля по ноябрь 1918 г., по официальным данным, в советской республике зарегистрировано 108 «кулацких мятежей», а за весь год только в 20 районах Центральной России – не менее 245-ти значительных антисоветских бунтов. За семь месяцев 1919 г. почти на трети территории, захваченной большевиками, имело место 99 бунтов[10].

Нередко крупным мятежам предшествовали мелкие столкновения. Типичным конфликтогенным фактором становились убийства сельчанами уполномоченных из продотрядов. За убийствами по обыкновению следовали карательные экспедиции, в ходе которых устраивались расстрелы и аресты крестьян; нового уполномоченного с помощниками ожидала аналогичная участь. Подчас карательные экспедиции направлялись снова и снова до тех пор, пока не расправлялись с целыми деревнями.

Мятежи охватили также регионы и национальные окраины, населенные этническими меньшинствами. Говоря о крестьянском сопротивлении, следует упомянуть о 20-тысячном восстании на Украине под руководством Н.А. Григорьева (май 1919 г.) и 40-тысячном восстании в Тамбовской губернии под руководством А.С. Антонова (август 1920 г.). Кроме того, заслуживают упоминания отряды анархиста Н.И. Махно, сплотившие в своих рядах в определенный период до 40 тысяч человек. Тогда как, например, на значительной территории близ Киева активное сопротивление развернул атаман Зеленый.

Особого внимания и исторической оценки заслуживает тот факт, что большинство мятежников составляли не кулаки, а бедняки или середняки.

В некоторых регионах партизанская война продолжалась годами. Известно, что в отдельных случаях отряды партизан действовали вплоть до 1928 г.

Показательно, что к мятежникам нередко присоединялись рабочие и солдаты. Случаи дезертирства и неявки на призывные пункты в рядах Красной армии стали привычными.

Так, в марте 1919 г. бригада, сформированная в основном из русских крестьян Тульской губернии, объединившись с местными крестьянами-мятежниками, подняла бунт в Белоруссии.

Итак, анализ событий 1918-1921 гг., предпринятый в настоящей главе, позволяет констатировать разрушение базовых основ социально-экономического порядка в России, неизбежными следствиями которого стали: технологический регресс сельского хозяйства, сокращение посевных площадей, резкое сокращение урожая зерновых культур, повальный падеж скота, а также ряд других явлений, во многом определивший страшный голод, унесший жизни миллионов человек.

«Решающим фактором, доведшим страну до голода, нужно считать методы реквизиции, применявшиеся советским правительством – частично потому, что у крестьянина отбирали столько продукции, что у него почти ничего не оставалось для собственного пропитания…»[11]

О масштабе людских потерь и последствиях жестоких социальных экспериментов на селе, проводимых большевиками в период крестьянской войны, можно судить по приведенным ниже статистическим данным. Страшный голод 1921-1922 гг., во многом спровоцированный преступной политикой советского режима, унес около 5 миллионов жизней; жертвами репрессивных мер против крестьянства 1918-1920 гг. стали свыше 9 миллионов человек; от сыпного, брюшного тифа, дизентерии и холеры в 1918-1923 гг. умерло почти 3 миллиона человек[12].

Приведенные здесь статистические данные убедительно свидетельствуют о силе крестьянского сопротивления, о той цене, какую готовы были заплатить крестьяне, чтобы не допустить подчинения деревни жестокому произволу советской государственной машины.

В ситуации, когда сельское хозяйство оказалось в состоянии глубинного системного кризиса, партия в 1921 г. вынуждена была взять курс на восстановление народного хозяйства, приняв новую экономическую политику (НЭП).

По всем показателям постепенно удалось достичь некоторого улучшения результатов и относительной стабилизации ситуации. Так, к 1923 г. увеличились, хотя и незначительно, посевные площади до 65 млн га против 60 млн га в 1921 г., а к 1927 г. – до 90 млн га. Если сбор зерна в 1920 г. составлял 18 млн тонн, то в 1924 г. – уже до 37 млн тонн, а к 1926 г. – свыше 74 млн тонн. Кроме того, к 1926 г. поголовье скота достигло 27 млн лошадей и 55 млн голов крупного рогатого скота[13].

Приведенные цифры убедительно свидетельствуют о том, что отступление советского руководства от удушающих ограничений военного коммунизма создавало благоприятные условия для восстановления народного хозяйства, истощенного и обескровленного в годы репрессивной политики большевиков на селе.

Ошибочно, однако, предполагать, что партия предоставила полную свободу хозяйственной деятельности, но лишь несколько ослабила политическое, экономическое и силовое давление на крестьян.

За рубежом НЭП также восприняли одобрительно, рассматривая его как первый шаг на пути к восстановлению рыночной экономики. Однако в планы большевиков реставрация капитализма не только не входила, но и понималась как серьезная опасность, а потому НЭП сознавался ими как вынужденная и временная мера. Уже XI съезд Коммунистической партии провозгласил сворачивание политики «отступления на экономическом фронте»[14]. Хотя справедливо будет отметить, что временное осуществление отдельных мер, оказывающих благотворное влияние на крестьянское хозяйство, все же продолжилось.

Для советской системы в период с 1921 по 1927 гг. была характерна причудливая комбинация элементов плановой и рыночной экономических моделей. С одной стороны, партия проводила политику реформ в сельском хозяйстве, что было несовместимо с тем типом социалистических отношений, которые сложились в советской республике, а с другой – по-прежнему сохранялся контроль государства над экономикой, в особенности во внешней торговле. По-прежнему жестко табуировалось право собственности крестьян на землю. Земельное законодательство 1922 г. закрепляло статус собственника лишь за государством, тогда как крестьяне поражались в таком праве. Им разрешалось лишь коллективно или индивидуально обрабатывать землю; продажа, приобретение, залог, наследование или дарение категорически запрещались законом. В отношении способа организации крестьянских хозяйств власть по-прежнему придерживалась приоритета общинного землепользования над индивидуальным.

Сельскохозяйственная отрасль советской экономики к 1927 г. в целом вышла на дореволюционный уровень и стала сопоставима по некоторым показателям с состоянием аграрного сектора в 1913 г. «…В 1913 г. стоимость сельскохозяйственной продукции, произведенной на территориях, позже вошедших в состав Советского Союза, оценивалась в 12.790 млн рублей; к 1927 г. она достигла 12.775 млн рублей»[15].

Было бы, однако, исторически необъективно утверждать, что в отношении НЭП существовало партийное единство. Но, напротив, дальнейшее осуществление этой политики или ее немедленное сворачивание стали предметом внутрипартийной дискуссии, развернувшейся после смерти Ленина между основными конкурентами в борьбе за власть и достигшей своего апогея к весне 1925 г., когда главный идеолог и редактор «Правды» Н.И. Бухарин открыто признал, что не все рецидивы политики военного коммунизма в сельском хозяйстве преодолены. А уже на XIV-ой партийной конференции И.В. Сталин заявил: «Теперь главная проблема состоит в том, как увеличить производительность труда середняка; мы должны завоевать симпатии середняка»[16]. Позицию, аналогичную озвученной в 1925 г. точке зрения Бухарина и Сталина, разделяли также М.И. Калинин и А.И. Рыков.

Сейчас трудно судить о том, насколько искренними были намерения сторонников облегчения тяжелого положения крестьян. Но дальнейший ход исторических событий скорее убеждает нас в том, что аграрный вопрос стал лишь разменной картой в политической игре партийцев.

Политику «отступления на экономическом фронте» и курс на развитие НЭПа подвергли жесткой критики представители оппозиционной группы в партии – Л.Д. Троцкий и примкнувшие к нему Г.Е. Зиновьев и Л.Б. Каменев, первоначально выступившие на стороне Сталина.

Итак, в завершение главы необходимо заключить, что НЭП, предоставивший крестьянству экономическую свободу, оказал в целом благотворное влияние на восстановление и развитие сельского хозяйства, разрушенное революцией, Гражданской войной и репрессивной политикой военного коммунизма.

«В начале 1927 года советский крестьянин… имел, как казалось, основания с надеждой смотреть в будущее. Земля принадлежала ему. По своему усмотрению он мог сбывать урожай. Страшный период конфискаций зерна, крестьянских мятежей, подавляющихся с помощью жестокого кровопролития, ужасного голода закончился. Казалось, большевистское правительство решило пойти навстречу селянам»[17]. О том, насколько оправданными оказались такие ожидания, будет изложено в следующей главе настоящего реферата, в связи с рассмотрением основных этапов и важнейших результатов сталинской политики коллективизации.

Глава II. Сталинская политика коллективизации:

историческая оценка

Разгром троцкистов, о котором в общих чертах было изложено в предыдущей главе, не означал, однако, преодоления внутрипартийных противоречий, главным образом – по вопросам определения государственной политики в области сельского хозяйства. Если официальные документы, принятые по итогам XV съезда партии, отличались сдержанностью выводов, то для выступлений партийных руководителей была характерна острота и полемичность. Резолюции съезда в качестве желательной фиксировали тенденцию к изменению экономического курса «влево», что предполагало развитие совхозов-гигантов, повышение налогового бремени для кулаков и нэпманов, поощрение беднейшего крестьянства. В то время как во внутрипартийной дискуссии наблюдались глубокие расхождения: с одной стороны, крайне враждебная позиция Сталина и В.М. Молотова по отношению к «кулакам-капиталистам», с другой – негативная реакция Рыкова и Бухарина на слишком интенсивную «перекачку» средств из сельского хозяйства в промышленность.

Между тем, зимой 1927-1928 гг. аграрный сектор советской экономики постиг серьезный хлебозаготовительный кризис. В ноябре государственные учреждения испытали на себе сокращение поставок сельскохозяйственных продуктов. Катастрофичность положения во многом объяснял разрыв между реальными нуждами крестьян и тем, что декларировалось в выступлениях партийных руководителей. Так, в октябре 1927 г. Сталин в своем публичном заявлении назвал отношения власти с крестьянством «великолепными», в то время как действительность с непреложной очевидностью фактов свидетельствовала об обратном: несмотря на хороший урожай              , за 1927 г. крестьяне поставили только 300 млн пудов зерна (вместо 430 млн в предыдущем году)[18].

Расчет партии на столь ожидаемый и необходимый для проведения индустриализации доход от экспорта зерна не оправдался. Под угрозой срыва оказалось продовольственное снабжение городов, ключевых отраслей промышленности и армии. Кроме того, возник беспорядок на пунктах сдачи зерна. Между тем, в деревне жили устойчивым ожиданием неотвратимого начала войны, что вызывало дополнительную психологическую напряженность на селе.

Сталин, назвав ситуацию в стране «крестьянским бунтом», инициировал ряд чрезвычайных мер, по своему содержанию очень похожих на политику продразверстки периода Гражданской войны: в деревню были направлены «рабочие отряды» суммарной численностью в 30 тысяч «оперуполномоченных»[19]. В их, в частности, компетенцию входили «зачистка» сельсоветов и партячеек от неблагонадежных членов и поиск спрятанных излишек при поддержке враждебно настроенных бедняков.

Репрессивная политика в деревне снова спровоцировала те тревожные симптомы, которые были характерны для сельского хозяйства периода Гражданской войны: резкое сокращение посевных площадей, урожая зерновых культур и поголовья скота.

Кризис хлебозаготовок зимы 1927-1928 гг. убедил Сталина в необходимости смещения акцента с кооперации на образование в деревне колхозов-гигантов и машинно-тракторных станций (МТС).

Контроль за продовольственными излишками устанавливался, по расчету партийного руководства, с помощью введенной с 1927 г. системы контрактов, предполагающей, что в обмен на поставляемую крестьянами продукцию государство обеспечивает селян необходимой техникой.

Вскоре после апрельского пленума ЦК 1928 г., на котором было высказано беспокойство по поводу набирающей активность политики продразверстки, дискредитировавшей себя в годы Гражданской войны, начался громкий показательный процесс по делу о 53-х «наемных саботажниках». Согласно выдуманному большевистским руководством мифу, оппозиционеры поддерживали связь с западными финансовыми кругами для осуществления промышленного саботажа. Власть также распространила мифы о «кулацкой угрозе» и «опасности справа».

Однако резолюции, принятые пленумом ЦК, пока отличались умеренностью и сдержанностью и не предполагали сворачивание рыночных отношений в деревне, а перегибы в отношении зажиточных крестьян были подвергнуты критике. Право пожизненного пользования землей лишь для членов колхозов, которое предполагал проект нового сельскохозяйственного Устава, не стало узаконенной нормой.

Решающую роль в ликвидации частного сектора и переходе к осуществлению идеи всеобщей коллективизации крестьянских хозяйств сыграл разгром «правой оппозиции», которому предшествовала новая фаза внутрипартийных споров между сторонниками (Рыков, М.П. Томский, Бухарин) и противниками (Сталин, В.В. Куйбышев, Молотов, К.Е. Ворошилов, Я.Э. Рудзутак) НЭПа.

Площадкой для столкновения непримиримых точек зрения стал пленум ЦК, прошедший с 4 по 12 июля 1928 г. Бухарин, настроенный критически к намерению Сталина провести индустриализацию за счет ресурсов аграрного сектора, решил придать полемике характер широкой общественной дискуссии. Оппозиционная программа развития советской экономики, изложенная Бухариным 30 сентября в газете «Правда» в статье «Заметки экономиста», включала меры, призванные исправить ошибки планирования и ценообразования, а также повысить эффективность помощи сельскохозяйственной кооперации. В частности, предлагалось открыть рынки, повысить закупочные цены на хлеб, не исключалась возможность импорта хлеба. Публикация Бухарина, однако, не вызвала ожидаемого общественного резонанса, а лишь усугубила внутрипартийные противоречия.

Бухарин, Рыков и Томский, оказавшиеся на пленуме ЦК в ноябре 1928 г. в очевидном меньшинстве, вынуждены были принять чуждые их взглядам резолюции, провозглашающие курс на ускоренную индустриализацию.

Выдворением за пределы СССР сосланного в Алма-Ату Троцкого был также нанесен сокрушительный удар по «левой оппозиции». Окончательный же разгром «правых» пришелся на апрельский пленум ЦК партии 1929 г., на котором были отвергнуты предложенные оппозицией меры по улучшению положения крестьянства. Сам же Бухарин, обвиненный в пособничестве кулакам, был освобожден от должности главного редактора «Правды», отстранен от руководства Коминтерном, а в ноябре 1929 г. – выведен из состава Политбюро. Томский был снят с поста председателя Всесоюзного центрального совета профсоюзов. Председатель Совнаркома Рыков ушел в отставку.

В то время как в партии шла борьба за лидерство, в стране нарастал серьезный экономический кризис, особенно болезненно сказавшийся на аграрном секторе. Репрессивные меры в отношении крестьян, отказывающихся «продавать» государству продукцию по убыточным ценам, не только не прекратились, но и распространились с зажиточных селян на середняков. В деревне началась ответная волна насилия – по отношению к «официальным лицам». В 1928-1929 гг. страна ощутила острый дефицит хлеба и других продуктов питания, поголовье скота сократилось, в городах была введена карточная система, произошло значительное повышение цен на сельскохозяйственную продукцию.