Тоталитаризм. 6

                                     Введение.

Возможность продуктивного развития человеческого  общества предполагает в качестве своего обязательного условия рефлексию  по отношению к имеющемуся опыту. Именно рефлексия дает возможность  творческого преобразования или преодоления прошлого. Отказ от нее или просто недостаточно серьезное отношение ведет к повторению худших собственных ошибок. Это верно как по отношению к индивидуальному человеческому опыту, так и в отношении опыта социальных групп, наций, государств или цивилизаций. ХХ век был веком глобальных исторических потрясений, значимых и не имеющих аналогов в прошлом как по своим масштабам, характеру протекания, так и по своим результатам. XX век принес человечеству многочисленный тоталитаризм, из которого наиболее жестокими были диктаторский режим Б. Муссолини в Италии (1922 — 1943), гитлеровский фашизм Германии 30 - х — начала 40-х гг. и сталинская диктатура 30-х — начала 50-х годов в СССР.

Интеллектуальная  работа по осмыслению тоталитарного  прошлого в самых различных формах (от крупных научно-исследовательских проектов до попыток осознания, предпринимаемых в художественных произведениях) ведется достаточно давно и небезуспешно. Накоплен богатый и полезный опыт. Однако это вовсе не означает, что на сегодняшний момент не существует лакун в этом вопросе. В связи с этим закономерно возникает вопрос о необходимости эстетического осмысления феномена тоталитаризма ХХ века и особенностей формирования независимой культуры XX века, так как при тоталитаризме в нашем государстве даже литература проходила классификацию на «соответствующую», и не «соответствующую», а «всякая классификация есть способ подавления» .

                    1. Понятие и сущность тоталитаризма

В советской  историографии проблема изучения тоталитаризма практически не поднималась. Сами термины «тоталитаризм» и «тоталитарный» до «перестройки» подвергались критике и практически не использовались. Применять их начали только после «перестройки» в первую очередь для характеристики фашистских и профашистских режимов. Однако даже такое употребление этих терминов было весьма эпизодическим, предпочтение отдавалось другим формулировкам – «агрессивный», «террористический», «авторитарный», «диктаторский». Так в «Философском энциклопедическом словаре» (1983), «тоталитаризм» представлен как одна из форм авторитарных буржуазных государств, характеризующихся полным государственным контролем над всей жизнью общества . С этой интерпретацией можно согласиться, ведь до сих пор как справедливо отмечает со ссылкой на Ф. Фюре видный российский исследователь тоталитаризма В. И. Михайленко «понятие тоталитаризма с трудом поддается определению» . При этом учёный считает, что «попытки объяснить высокий уровень консенсуса в тоталитарных государствах насилием режима вряд ли представляются убедительными» . И совсем не убедительная характеристика этого явления содержится в «Советском энциклопедическом словаре» (1986), где говорится о том, что «понятие тоталитаризм употреблялось буржуазно-либеральными идеологами для критической оценки фашистской диктатуры», а также «используется антикоммунистической пропагандой с целью создать фальшивую критику социалистической демократии» .

Переоценка  методологических и мировоззренческих  принципов исторической науки после  развала СССР и ослабления марксистской методологии общественно- политического развития позволила критически объективно подойти к наследию советской эпохи и использовать инструментарий других теорий.

Тоталитаризм  становится популярной и изучаемой  проблемой. Период критики и осуждения зарубежных концепций тоталитаризма сменился периодом пристального интереса к ним.

С конца 80-х гг. концепция тоталитаризма  становится чрезвычайно популярной в отечественной исторической и  социально-философской науках. Понятие  «тоталитаризм» начинает использоваться как ключевой, всеобъясняющий концепт при описании советского периода российской истории, а в некоторых исследованиях и русской культуры в целом: идеологический симулякр стал той точкой идентификации, в которой советское и постсоветское общество уясняло себе свою целостность. При этом либеральное происхождение термина «тоталитаризм» воспринималось как некий трансцендентный гарант значения и научной объективности - только другой владеет подлинной неидеологизированной правдой о нас самих.

Критический анализ определения сущности такой  важной категории, как тоталитаризм, в трудах зарубежных и российских философов, социологов и политологов  показывает, что понимание ее неоднозначно. Некоторые авторы относят его  к определенному типу государства, диктатуры, политической власти , другие - к общественно-политическому строю, третьи - к социальной системе, охватывающей все сферы общественной жизни, либо к определенной идеологии . Очень часто тоталитаризм определяют как политический режим, осуществляющий всеобъемлющий контроль за населением и опирающийся на систематическое применение насилия или его угрозу. Такое определение отражает важнейшие черты тоталитаризма.

Однако  оно явно недостаточно, ибо понятие  «политический режим» слишком узко по своему объему для того, чтобы охватить все многообразие проявлений тоталитаризма. Представляется, тоталитаризм это определенный общественно-политический строй, который характеризуется насильственным политическим, экономическим и идеологическим господством бюрократического партийно-государственного аппарата во главе с вождем над обществом и личностью, подчинением всей общественной системы господствующей идеологии и культуре. Сущность тоталитарного режима в том, что при нем нет места для личности. В этом определении, на наш взгляд, дана сущностная характеристика тоталитарного режима. Она охватывает весь его общественно-политический строй и его главное звено - авторитарно-бюрократическое государство, которое характеризуется деспотическими чертами и осуществляет полный (тотальный) контроль над всеми сферами жизни общества. Таким образом, тоталитаризм, как и любой другой политический строй, необходимо рассматривать как социальную систему и политический режим. В широком смысле слова, как социальная система, охватывающая все сферы общественной жизни, тоталитаризм – это определенный общественно-политический и социально - экономический строй, идеология, модель «нового человека». В узком смысле слова, как политический режим, – это один из компонентов политической системы, способ ее функционирования, совокупность элементов идеологического, конституционного и социального порядка, способствующих формированию политической власти. Сравнительный анализ этих двух понятий свидетельствует о том, что они являются однопорядковыми, но не тождественными. В то же время политический режим выступает ядром социальной системы, отражающим все многообразие проявлений тоталитаризма.

Тоталитаризм  – одно из спорных в науке понятий. В центре внимания политической науки  по-прежнему является вопрос о сопоставимости его исторических типов. В нашей и зарубежной социально-политической литературе по данному вопросу имеются различные мнения. 
 
 

   Независимость как объект подавления тоталитаризма . 

Непременным атрибутом тоталитарного государства  является достижение консенсуса между властью и массами и тоталитарная мобилизация масс.

Тоталитаризм  стремился к полной переделке  человека в соответствии с идеологическими  установками. Важное место в комплексе  идей и механизмов, направленных на изменение человеческой природы занимает жесткий контроль над сознанием человека, его мыслями, внутренним миром. Более того, ставится задача полной трансформации человека, конструирования нового типа личности – некоего homo totalitaricus с особым психическим складом, особыми ментальными, мыслительными и поведенческими характеристиками. Путем стандартизации, унификации индивидуального начала, его растворения в массе, сведения всех индивидов к некоему среднестатистическому знаменателю, стерилизации или, во всяком случае, подавлению индивидуального, личностного начала в человеке. Таким образом, конечная цель создания «нового человека « – формирование индивида, полностью лишенного всякой автономии. Таким человеком не нужно даже управлять, он будет самоуправляться, руководствуясь теми догмами, которые на данный момент выдвигаются правящей верхушкой.

Французские историки считают, что «реальный  тоталитаризм намного разнообразнее  ограничивающих его теорий» .

Одним из важнейших показателей проникновения  тоталитарных начал во все сферы жизни является «newspeak», который является средством, делающим трудным, если не невозможным выражение иных форм мысли. Характерная особенность всей интеллектуальной атмосферы тоталитарных стран заключается в полном извращении языка, подмене смысла слов, призванных выражать идеалы нового строя.

Однако, в конечном итоге, это оружие оборачивается  против режима. Так как люди вынуждены  приспосабливаться к иррационализму языка, они вынуждены вести существование, при котором следовать официальным  предписаниям невозможно, но необходимо делать вид, что руководствуешься ими. Это порождает как бы двойной стандарт в поведении тоталитарного человека. Появляются феномены, названные Дж. Оруэллом «doublethink» – двоемыслие и «thoughtcrime» – мыслепреступление. То есть жизнь и сознание человека как бы раздваиваются: в обществе он вполне лояльный гражданин, а в частной жизни проявляет полное равнодушие и недоверие к режиму. Таким образом, нарушается один из основополагающих принципов «классического» тоталитаризма: тотального единства массы и партии, народа и вождя. Видение мира обусловлено языком, порожденным определенным культурным пространством. В тоталитарном государстве легитимными являются: одно мировоззрение – один язык – одна картина мира. Вариативность поведения, в том числе и языкового, ограничена. Эффект обеспечивается с помощью стереотипов, делающих общение простым, предсказуемым, незатрудненным.

Тоталитаризм  нередко выводится в антиутопиях. Классическое изображение тоталитарного  общества в литературе представлено в произведениях:

1. Евгений  Замятин, «Мы»;

2. Джордж  Оруэлл, «1984»; 

3. Олдос Хаксли, «О дивный новый мир».

Одной из главных ценностей человечества является социальная справедливость. Она мыслится как предоставление каждому человеку примерно одинаковых условий жизни. Чем больше единства в окружающих людей обстоятельствах, тем выше уровень социальной справедливости. Значит, кроме рационализации жизни, ещё одним способом усиления социального начала человека является большее единообразие жизни всего общества.

Тоталитарное  или произрастающее на отталкивании от него и его отрицании художественное мышление сменяется посттоталитарным, векторность, направленность ориентиров – плюрализмом разнообразных  и порой сиюминутных оценок и  впечатлений, уходящим порой в дурную (как выражаются философы) бесконечность постмодернистским по своей сути отрицанием самих возможностей каких бы то ни было гуманистических решений назревших проблем, деконструкцией всего и вся. Мозаичность, осколочность представляемых в этот период в литературе миров, рассогласованность и разновекторность распадающейся системы некогда жестко структурированных в уже утрачивающей свою актуальность глобальной модели мира аксиологических ориентиров, однопорядковость всего и вся в культуре этого периода более чем очевидна. Отсюда и неслучайность актуализируемого в ней шизотипического мышления, для которого характерна не дизъюнкция («либо А, либо не А» - закон исключенного третьего), а конъюнкция («и А, и не А»).

                               О. Хаксли

         Актуальность   обращения   к   творчеству   О.   Хаксли

определяется  как  особым  местом  Хаксли  в  рамках  англоязычной

литературы  ХХ  века,  так  и  недостаточной  исследованностью   в

отечественном литературоведении  его  творчества,  и  в  частности

романа  «О дивный новый мир», как антиутопии.

 Олдос  Хаксли – знаковая фигура в  мировой литературе ХХ  века.

Его творчество в течение ряда десятилетий воспринималось в мировой

критике как  своего  рода  индикатор  базовых  тенденций  развития

западной литературы, более того – общественной  мысли  вообще.  О.

Хаксли  посвящены сотни работ, во многих из которых его  творчество

становится  объектом  жесткой   критики,   даже   отрицается   как

культурное  явление,   либо   же   рассматривается   как  явление

негативное: так,  например,  Е.  Б.  Бургум рассматривает  все

творчество  Хаксли как свидетельство мизантропии  автора, скрываемой

с разной степенью искусности в разных произведениях,  его  цинизма

презрения к реальным людям, но и здесь творчество Хаксли предстает

как явление  значительное и потому опасное. 

     При  внешней  широте  охвата  творчества  Хаксли  в   мировом

литературоведении, его роман «О  дивный  новый  мир»  редко  когда

рассматривается  как  роман  антиутопия  в  сравнении  с   другими

антиутопическими  произведениями. Этот фактор обуславливает  базовую

цель  данной работы – выделение особенностей романа «О дивный новый

мир»   и   провидение   типологических   параллелей   с    другими

антиутопиями.

 Основная задача работы определила и ее  структуру:  в  первой

главе представлена история  становления  жанра,  от  утопии  эпохи

возрождения к антиутопии ХХ века, что является необходимым  с  той

лишь  целью,  что  антиутопия  как  жанр  рождается  в   споре   с

утопическим сознанием; во второй главе отражены особенности  жанра

и   приведен   ряд    наиболее    показательных    антиутопических

произведений; в главе III даны анализ произведения и выделение его

особенностей   в  сравнении  с  представленными  во  второй  главе

произведениями;  четвертая глава повествует о  философском  видении

мироздания  автором,  что  является  важным  аспектом  в  контексте

данной  темы.

  О.  Хаксли при создании модели  будущего «дивного  нового  мира»

синтезировал  наиболее  обесчеловечивающие   черты   «казарменного

социализма» и современного Хаксли общества массового  потребления.

Однако  Хаксли считал «усечение» личности до размеров,  подвластных

познанию  и программированию, не  просто  принадлежностью  какой-то

отдельной социальной  системы  —  но  закономерным  итогом  всякой

попытки научно детерминировать мир. «Дивный  новый мир»  —  вот  то

единственное, до чего может дойти человечество на пути  «научного»

переустройства  собственного  бытия.  Это  мир,  в  котором   все

человеческие  желания предопределены заранее: те, которые  общество

может удовлетворить, — удовлетворяются, а невыполнимые «снимаются»

еще до рождения благодаря соответствующей  «генетической  политике»

в пробирках, из  которых  выводится  «население».  «Не  существует

цивилизации   без   стабильности.   Не    существует    социальной

стабильности  без индивидуальной...  Отсюда  и  главная  цель:  все

формы индивидуальной жизни... должны быть строго регламентированы.

Мысли, поступки и чувства людей должны быть идентичны, даже  самые

сокровенные желания одного должны совпадать  с желаниями  миллионов

других.  Всякое   нарушение   идентичности   ведет   к   нарушению

стабильности, угрожает всему обществу»— такова правда «дивного

нового  мира».  Эта  правда  обретает  зримые  очертания в устах

Верховного  Контролера:  «Все  счастливы.  Все  получают  то,  чего

хотят, и никто никогда не хочет того, чего он не  может  получить.

Они обеспечены, они в безопасности; они никогда  не болеют; они  не

боятся  смерти; им не досаждают отцы и матери; у них нет жен, детей

и  возлюбленных,  могущих  доставить   сильные   переживания.   Мы

адаптируем  их, и после этого они не могут  вести  себя  иначе,  чем

так, как  им следует».

                                             Дж. Оруэлл.

Оруэлл (его настоящее имя — Эрик А. Бпэйр) никогда не принимал на веру расхожие, заемные теории. Свидетель драматических событий 30–40–х годов, он словно бы держал руку на пульсе времени, был бескомпромиссно привержен правде, не уставал воевать против лжи, откуда бы она ни исходила — "справа" или "слева". Его главным противником был тоталитаризм, в какие бы идеологические, пропагандистские одежды он ни рядился. В нем он видел угрозу свободе и демократии, высшим человеческим ценностям. Он до конца считал себя приверженцем демократического социализма, под которым разумел систему, основанную на свободе, социальной справедливости и уважении к человеку. Оруэллу была очень близка мысль, которую он не уставал повторять: демократия невозможна без просвещения народа, а просвещение народа – без демократии.

Оруэлл  был одним из самых блестящих  английских журналистов. Как газетный обозреватель и радиокомментатор он писал много, но в его материалах не было репортерской "скорописи", легковерной "злобы дня", что ставит Оруэлла в один ряд с классиками английской эссеистики — такими, как Свифт и Хэзлитт. Оруэлл хотел помочь своим читателям освободиться от ложных догм, шаблонов и мифов. Одним из самых опасных он считал "советский миф", укореняемый на Западе тоталитарно–сталинской пропагандой. Он считал своим долгом писать об этом даже тогда, когда его позиция отнюдь не была популярной, в период второй мировой войны.

Предупреждение, сделанное Оруэллом в 1949 году, с тех пор повторяли восторженно и неоднократно, при этом вполне потеряв из виду его точный смысл. Многие сочли книгу буквальным пророчеством; когда 1984 год пришел и ушел, а военного переворота не воспоследовало, получилось, что опасность миновала. Намерения Оруэлла были самые лучшие, но история доказала его "неправоту". Другие предпочитают толковать мир, увиденный в 1984, как нечто, что постоянно висит над нашими головами, как напоминание о том, что может случиться, "если" мы ослабим нашу "демократическую бдительность". Кто–то видит в его книге предупреждение против фашизма, кто–то – атаку на коммунизм. Кажется, что все, вне зависимости от точек зрения, одобряют и Оруэлла, и его предупреждение. В то же время кажется, что ни один из одобряющих его не понял. Поверхностная популярность позиции Оруэлла целиком основана на всеобщем согласии: дистопию, описанную в "1984", в реальной жизни ни в коем случае нельзя допустить.

                                   Е.И.  Замятин.

Произведене Евгения Ивановича Замятина «Мы», интересно по нескольким причинам. Во-первых, то, что описано автором в 20-м году прошлого столетия, сегодняшний читатель находит в жизни современного общества. Во-вторых, роман «Мы» нельзя рассматривать отдельно, отрывая от истории российского государства, в состав которого в те времена входила и Беларусь, а исторический аспект интересен всегда сам по себе. И, в-третьих, уникальность личности автора, который по образованию был кораблестроителем. В-четвертых, достаточно оригинальная форма подачи материала от лица человека, к творчеству не имевшего никакого отношения.

Большое место в истории нашего и российского  народа занял двадцатый век. Высочайшие достижения науки и техники, огромные перемены в политической жизни и  миллиарды страдающих от голода, бесправия  и т.д. людей. Тяжелое время было и в литературе. Тоталитарная система настаивала, прежде всего, на идеологическом соответствии писателя текущему политическому моменту: «Тот, кто сегодня поет не с нами, тот против нас». Опираясь на ленинскую статью «Партийная организация и партийная литература», социалистический реализм оперировал целым сводом рекомендаций, строго регламентировав, о чем и как нужно писать.

Одно  из главных событий двадцатого века- революция - застала Замятина на судостроительных верфях в Англии. Узнав о перевороте, он поспешил домой и принял активное участие в начавшемся культурном строительстве. Работал с Горьким в издательстве «Всемирная литература».

Главное произведение Замятина - роман «Мы», писатель закончил в 1920 году. Оно представляет собой записную книжку (рукопись) человека будущего, где все являются номерами, потому что в том далеком и счастливом мире постарались окончательно стереть все ненужные, отягчающие человеческую душу границы, а имя, как известно, первое, что отличает одного индивида от другого. Сразу же последовало и продолжалось долгое время бурное обсуждение книги и в обществе, и в критике. Как можно было предположить, цензура 20-х годов отличалась острым "диагностическим" чутьем, редкие произведения, авторы которых игнорировали классовый подход к литературе, своевременно выходили в свет. Так, роман «Мы» появился в печати за рубежом только в 1924 году, лишь в 1988 году произведение вышло в свет в России. Уже одно это свидетельствует о том, что сатира писателя "попала в точку". После опубликования романа положение Замятина в литературе становилось все тяжелее: он подвергался несправедливой разносной критике - настоящей травле - со стороны рапповцев, его произведения с большим трудом пробивались в печать. Писатель признавался: «…у меня есть совсем неудобная привычка говорить не то, что в данный момент выгодно, а то, что мне кажется правдой». Евгений Иванович не захотел уподобиться персонажу романа «Мы» государственному поэту с его «счастливым» жребием увенчивать праздники стихами. В 1931 году писатель обратился к советскому правительству с просьбой об эмиграции и, получив разрешение (уникальный случай!), поселился в Париже. В 1937 году он умер там от тяжелой болезни.

Е. Замятин  в своей антиутопии «Мы» предостерегал  от посягательств на права отдельного человека, от попыток противопоставления коллектива индивидууму. Писатель хотел предупредить молодое общество о том, что считал для него опасным, - о намечавшейся бездуховности, о попрании принципов гуманизма, о невозможности строить человеческое счастье средствами одного только технического прогресса, о недопустимости подавления личности, о лживости политиков и т.п. После того, как отгремела революция, Замятин пытался предупредить о том, что может случиться, если власть будет в одних руках. Некоторые современные исследователи, отождествляя авторский замысел с художественным результатом, соответственно прочитывают содержание романа как попытку экстраполировать в будущее такие черты буржуазного общества, как мещанство, косность, механическую размеренность жизни, тотальный шпионаж. Увы, история подтвердила его худшие опасения: время показало, что Замятин был прав и многие его пророчества, к великому сожалению, сбылись. Многих современных читателей, в том числе и автора этой работы, поражает прежде всего то, как Замятин сумел угадать, предсказать будущее, даже в мелочах. Но в художественной литературе это далеко не первый и не единственный случай. Собственно, слово «угадать» здесь и не совсем уместно. Писатель сумел увидеть, что может случиться, если некоторые из обозначившихся в начале двадцатого века тенденций общественного развития возобладают в дальнейшем.

Актуальным  на сегодняшний день остается даже название романа -- он действительно  о нас.

                                            Заключение.

Три антиутопии различаются акцентами и деталями. "Мы" Замятина, написанная в двадцатых, имеет больше сходных черт с "1984", чем со "О дивный новый мир" О. Хаксли. "Мы" и "1984" описывают абсолютно бюрократизированное общество, в котором человек — лишь номер, он потерял всю свою индивидуальность. Это передаётся через смесь безграничного террора (в книге Замятина добавлена операция на мозге, что меняет человека даже физически) и идеологического и психологического управления. В произведении Хаксли основной инструмент превращения человека в автомат это применение массового гипноза, что позволяет обойтись без прямого террора. Кто–то скажет, что книги Замятина и Оруэлла показывают скорее Сталинистскую и нацистскую диктатуру, тогда как "О дивный новый мир" даёт картину развития Западной индустриальной цивилизации, если она будет продолжать развиваться в сегодняшнем направлении без существенных изменений.

Итак, подводя  некий итог, нужно сказать, что  у каждой писательской биографии  свой узор, своя логика. Эту логику не всякий раз легко почувствовать, а тем более — обнаружить за нею высший смысл, который диктует время. Но бывает, что старая истина, говорящая о невозможности понять человека вне его эпохи, становится неопровержимой не в отвлеченном, а в самом буквальном значении слова.

                                       Список Литературы.

Зверев  А.М. О Старшем брате и чреве  кита: набросок к портрету Оруэлла. – Изд. "Прогресс", М., 1989

Мосина  В.Г. История "русского Оруэлла". –  М.: ИЧП "Издательство Магистр", 1997. – 80 с

Мосина  В.Г. Три главные книги Джорджа  Оруэлла. – М.: ИЧП "Издательство Магистр", 1999. – 216 с.

Оруэлл  Дж. 1984. – СПб: Азбука, 2003. – 320 с.

Философский словарь - ред. И.Т. Фролова. Политиздат, 1981

 Евгений  Замятин «Мы», АСТ МОСКВА, 2008

Ребикова  Л.С. О некоторых социально-политических тенденциях в антиутопии О.Хаксли «О дивный новый мир» // Вестник ЛГУ. Сер. История, языкознание, литературоведение. Вып. 3. –Л., 1986.

Спивак  М. Лазурное блаженство забытья: (Детство  в антиутопиях ХХ века)

Шишкин  А. Есть остров на том океане: утопия в мечтах и в реальности // Утопия и антиутопия ХХ века. Вып. 1. – М.: Прогресс, 1990.