Три ипостаси государства

ТРИ ИПОСТАСИ ГОСУДАРСТВА 

Чиркин В.Е.*

Государство и право.1993. №8. С.107-116.

История политической мысли  знает немало попыток объяснить: что такое государство? Многие из них (например, органические теории, исходившие из аналогии с человеческим организмом, колониями пчел и муравьев) почти  целиком относятся к прошлому. В современной же научной литературе можно выделить пять основных подходов к понятию государства: теологический (широко используется в мусульманских  учениях в связи с концепцией халифата), классический (государство  как совокупность трех слагаемых  — власти, территории, населения), юридический (государство — юридическая персонификация нации), социологический (представлен  наибольшим количеством школ, в том  числе марксистским направлением в  государствоведении) и кибернетический (государство как особая система  в связи с потоками информации, прямыми и обратными связями).

Не все из этих подходов, школ, направлений сосредоточивали  внимание на сущности государства, понимаемой в философском, а не социологическом, точнее — социальном смысле этих слов. Некоторые из них анализировали  скорее условия его существования (например, классический подход), другие — формы, полагаемые идеальными (мусульманские  фундаменталистские учения), третьи —  рациональные структуры его организации (теория разделения властей) и т.д. Тем  не менее в большинстве из них  содержится “рациональное зерно”, которое зачастую игнорировалось скованной  догмами отечественной литературой.

Многие ученые, писавшие о  государстве, в том числе автор  настоящей статьи, к сожалению, сожалению, недооценивали, а нередко прямо  игнорировали богатое насле­дие  прошлого, как отечественное, так  и зарубежное, выпячивая, в частности, роль государства как “машины  угнетения” (в капиталистическом  обществе), или, напротив, его хозяйственно-организаторскую  деятельность (в условиях тоталитарного  социализма). Многие стороны государства  и его качества детальному анализу  не подвергались, другие рассматривались  схематично или упрощенно. При исследовании государства как политической организации  акцент делался на первое слово, а  качества “организационное™”, ее характер, пределы оставались вне поля зрения (идея единства государственной власти под раз и навсегда данным руководством одной партии и не требовала особого  внимания к “организационным вопросам”). Оговорка о выполнении государством “общих дел” произносилась мимоходом, из этой констатации не делалось должных  выводов, идея неограниченного насилия, государства-диктатуры как данности исключала внимание к вопросам его легитимности.

Конечно, было бы недопустимой ошибкой зачеркнуть все, что было внесено в государствоведение марксистским направлением. Сформулированные Энгельсом  признаки государства на основе сопоставления  его с родовым строем раскрыли многие существенные стороны государственной  организации (хотя административно-территориальное  деление, что Энгельс считал одним  из главных признаков, отсутствовало  в государствах монголов-кочевников; нет такого деления и в современных  карликовых государствах, например в  Науру и Тувалу, насчитывающих  каждое 7—9 тыс. человек). Марксистские исследования различных исторических типов государства, переходной государственности, политических режимов, функций государства, его форм, различных видов государственных  органов, методов деятельности государства, даже если те или иные выводы оказались  сомнительными или прямо ошибочными, стимулировали научный спор и  тем самым в той или иной мере способствовали поиску истины. Большую  роль в развитии общих понятий  сыграли исследования конкретных государств на уровне “кейз-стади”. Ошибки и неверные акценты не могут перечеркнуть все  это, тем более что некоторые  положения марксистского государствоведения, хотя и по- своему, вошли в арсенал  ученых Запада.

В настоящей статье внимание читателя обращено не на признаки, а  на некоторые качества государства. При этом разделяя точку зрения о  многокачественности явлений (есть и другие философские позиции), мы считаем, что государство как  сложный общественный институт не может  быть ограничено каким-то одним, хотя и  основным, качеством.

Традиционно в марксистской литературе государство исследовалось  преимущественно как государство  – аппарат. В социалистической литературе бытовали также и идеи государства-коммуны, и положения о государстве-диктатуре. В современной западной литературе часто излагаются взгляды о государстве-менеджере (оно понимайся как беспристрастный  управляющий), в целом же общепринятой считается концепция государства  как формы правовой организации  и деятельности политической власти.

В последние годы стала  разрабатываться и проблема постсоциалистического  государства, понимаемого как “государство-ассоциация”, т.е. сложный социально- организационный  институт, представляющий собой систему  взаимодействия мно­гообразных социальных общностей и аппарата. Если в этом институте доминирующие позиции  занимает аппарат, то это — «аппаратное  государство». Если же доминируют управляемые  на основе права социальные общности и индивиды, то это — “государство-ассоциация”, где государственный аппарат  — лишь его рабочий орган[1].

Научная литература располагает  и другими характеристиками государства, отражающими различные его качества. Настоящая статья посвящена трем из них, требующим, на мой взгляд, особого внимания в современных условиях переживаемой Россией и другими государствами СНГ разрухи. Это три ипостаси государства: государство-организация, государство-арбитр, государство как легализованное принуждение.

Государство — универсальная  организация 

Что касается марксистской литературы, то качества государства как организации  неоднократно отмечались в работах  В.И. Ленина (присутствовало и само слово  “организация”)[2]. Термины «государство — машина угнетения», «аппарат», даже “дубина” в руках одного класса против другого широко использовались в марксистской литературе. Исследовались  и некоторые отличия этой организации, скажем, от родового строя, но основное внимание уделялось ее социальному  характеру. На социальном признаке в  марксистской литературе основаны все  главные классификации государственности.

Обычным было понятие государства  как политической организации, но трактовалось оно тоже неодинаково. В определениях, приводимых в философских и политических словарях, издававшихся в СССР, понятие  государства как политической организации  нередко расширялось по существу до отождествления его с самим  обществом, политически (государственно) организованным, говорилось, что “… государство — политическая организация  общества[3]. При этом речь шла, разумеется, об обществе в целом, а не об одной  из его политических организаций. Такой  подход в известной мере коренился  в некоторых высказываниях основоположников марксизма в тот период развития, когда политические партии еще не приобрели большого влияния, а другие объединения не играли значительной политической роли.

Ныне в государствоведческих исследованиях на первый план все  чаще стали выдвигаться не вопросы  политической организации общества, а проблемы политической власти в  нем. При этом определение государства  как политической) организации или  даже как одной из политических организаций  в обществе не раскрывает в достаточной  мере всего набора его организационных  свойств. Часто встречающаяся характеристика государства как политического  учреждения, института (особой формы  организации) тоже не вполне самодостаточна — ведь существует множество других политических институтов. В поисках  дефиниции не помогают, как отмечалось, и ссылки на разделение населения  по административно-территориальным  единицам, ибо этот признак не имеет  универсаль­ного характера. Иерархическая  структура государственных органов, на которую иногда ссылаются, не может  служить критерием разграничения: она имеется и в других организациях (хотя и с неодинаковым значением  этой иерархии). Не помогают также ссылки на принудительный характер власти (хотя и по-своему, но родительская и корпоративная  власти тоже имеют принудительный характер).

На наш взгляд организационные  качества государства имманентно присущи  его универсальному для данного  общества (очерченного государственными границами) характеру. В эту организацию  входят все находящиеся на данной территории лица, независимо от того, желают или не желают они этого: граждане, лица без гражданства, с двойным (множественным) гражданством, иностранцы. Они уплачивают на содержание этой организации не добровольные (как  во многих партиях), а обязательные взносы (налоги), освободиться от которых, да и то не всегда, они могут, лишь покину! территорию данной организации. Во многих случаях различные сборы  уплачиваюТ’1ГТра:я^^     за пределами  своего государства, если они, например, получают заработную плату от государства  или имеют определенные виды собственности  на территории государства (последнее  относится и к иностранцам). Все  другие общественные объединения находятся  в зависимости от этой организации  невзирая на то, разделяют они ее цели и задачи или борются против нее (их деятельность регулируется законами, принятыми государственными органами). В зависимости находятся и  все юридические лица, сами органы государства. Физические лица могут  покинуть эту организацию, отказавшись  от гражданства и эмигрировав  из страны, но эта связь не будет  разорвана окончательно, если в прежнем  государстве останется, например, недвижимая собственность. Юридические лица выходят  из-под ее власти, прекращая свое существование.

В современном социально  асимметричном обществе нет другой аналогичной универсальной организации. Универсальная организация предгосударственного родового общества, племенная организация  населения существуют в иных условиях и построены на иных принципах, имеющих  неполитический характер. “Универсальные”  международные организации (например, ООН) в принципе никогда не являлись универсальными: какие-то государства  не входят в число их членов, да и  организации эти совсем иного  качества, чем государство.

Лишь в некоторых африканских  странах как социалистической ориентации (ориентированных на тоталитарный социализм), так и ориентации капиталистической (формы искаженного, тоталитарного  капитализма в политическом строе) были предприняты попытки создать  еще более универсальную организацию, чем государство. Так, Гвинейская Народная Революционная Республика при режиме Секу Туре была провозглашена ”партией-государством” (это нашло отражение и в  конституции 1982 г.). Согласно этой концепции, как было сказано в преамбуле  упомянутой конституции, государство  отождествляется с партией. Были созданы единые, слитные партийно-государственные  структуры и органы власти в масштабе страны и на всех уровнях административно-территориального деления. Аналогичный порядок (также  при существовании единственной партии) был конституционно закреплен  в Республике Заир, где лозунг капиталистического развития в экономике сочетался  с тоталитарным режимом. Согласно ст. 32 конституции 1980 г. (аналогичный порядок  устанавливали и другие, более  ранние конституционные акты) в обществе существовал единственный политический институт — Народное движение революции. Все жители страны автоматически  считались его членами, а парламент, правительство, суды — его органами. Эти суперуниверсальные формы были во многом искусственными явлениями  и, продержавшись по два с половиной  десятилетия, исчезли (в Гвинее —  в результате военного переворота 1984 г., в Заире — в итоге массовых народных выступлений в начале 90-х  годов). Качества государства как  универсальной организации предполагают исследование вопроса о пределах и эффективности такой универсальности. В отечественной послеоктябрьской литературе вопрос о пределах универсальности связывался чаще всего с социальными аспектами: с исследованием роли государства как главного орудия по преобразованию общества на новых началах. Пределам его вмешательства в общественную, а иногда и личную жизнь в государствоведческой литературе почти не ставилось преград. Лишь в правовой литературе в связи с обсуждением вопроса о правовом регулировании говорилось об объективных пределах последнего. Что же касается вопросов о влиянии количественных параметров государства (численность населения, размеры территории и др.) на его эффективность, то они в такой постановке вопроса фактически не обсуждались.

В зарубежной литературе пределы  универсальности государства связывались  с двумя аспектами: его ролью  и количественными критериями, причем последние рассматривались обычно в связи с процессами возникновения  новых государств в результате краха  колониализма. Вопрос о роли государства  в разные периоды решался неодинаково: от концепции невмешательства и  роли “ночного сторожа” до тотального огосударствления жизни, включая многие частные стороны (фашистские концепции, мусульманские фундаменталистские доктрины). Количественные критерии использовались преимущественно на базе опыта малых  африканских стран. В частности, утверждалось, что государство может  быть эффективной универсальной  организацией, если численность его  населения не менее 15 млн. человек. Были и другие взгляды, касавшиеся плотности  населения на территории, но в целом  они опирались на частичный опыт, высказывались попутно и имели  в основном умозрительный характер.

Более основательно, в основном в международно-правовой литературе, разработан взгляд о соотношении  универсальности государства и  этноса. Считается, что любой этнос, сознающий себя в качестве нации, вправе создавать свою суверенную или  автономную организацию публичной  политической власти, и это право  признается и защищается мировым  сообществом. Не может быть никаких  юридических аргументов против политического  самоопределения любой, даже

самой малочисленной, нации, если при этом не нарушаются права  человека и права проживающих  вместе с ней других этносов[4]. Правда, вопрос об эффективности и даже жизнеспособности малого государства при этом не ставился, а само понятие этноса, народности, нации и особенно этноса, осознающего  себя нацией, остаются в литературе довольно неопределенными (правда, эти  последние проблемы уже выходят  за сферу юридических наук).

Из сказанного видно, что  проблема универсальности государства, ее различные аспекты на конкретном страноведческом материале в  государствоведении в должной мере еще не разработаны. Между тем  многие из таких вопросов в условиях современных тенденций “суверенизации”, распада ряда федераций и образования  новых малых (а иногда и очень  малых, преимущественно островных) государств имеют весьма важное практическое значение. Актуальны они и для  России, стран СНГ, на территории которых  проживают многие десятки наций  и этносов, стремление отдельных  лидеров которых максимально  отгородиться от своих соседей часто  приводит к общей разрухе.

Словом, исследование разносторонних качеств универсальности государственной  организации, ее пределов и эффективности  приобретает важнейшее теоретическое  и практическое значение. Однако, совокупный предмет общей теории государства  и права очерчен определенными  рамками, общая же политология вряд ли имеет возможность заниматься этим: у нее свои задачи. Видимо, лишь формирование особой отрасли знаний — сравнительного государствоведения может продвинуть нас вперед в  решении этих теоретических и  прикладных задач.

Государство — социальный арбитр

На это качество государства  в классической государствоведческой литературе обращалось меньше всего  внимания, хотя у Ф. Энгельса и В.И. Ленина есть положения об особой, по существу, арбитражной роли государства, которое, возникнув на базе классовых  антагонизмов, призвано обеспечить такой  порядок, чтобы классы ” не пожрали  друг друга и общество в бесплодной борьбе”[5], высказывания не о примеряющей, а об умеряющей эту борьбу роли государства[6]. Эти положения были высказаны попутно, их авторами не развивались, да и речь при этом шла о роли государства только в связи с  классовой борьбой. В советской  литературе, исходившей из принципиальной оценки роли государства как органа господства одного класса над другим (другими), концепция государства-арбитра, естественно, отрицалась. Появившаяся  в 60-х годах ХХ в. концепция общенародного  социалистического государства  не исключала его классового характера  и не ставила вопроса о социальном арбитраже государства (кстати, сама эта идея подвергалась критике, в  том числе и автором данной статьи).

В зарубежной науке концепция  государства-арбитра в обществе разрабатывалась довольно широко, появились  и ее варианты, например, об институте  президента как арбитра над другими  государственными институтами. Это  последнее нашло свое отражение  и в нормах некоторых конституций, впервые в отчетливой форме —  до французской 1958г. (впрочем, идеи “монарха-арбитра” существовали давно). Притом классовый  характер капиталистического государства, как правило, не отрицался, но оно  обычно признавалось таковым до отмены имущественного ценза и введения всеобщего избирательного права (признавался  также и классовый характер государства  в рабовладельческом и

феодальном обществах). К  тому же считалось, что какие-то элементы арбитража присущи и такому “классовому” государству.

В современных условиях (отчасти, как и в прошлом) роль государства  как арбитра связывается с  асимметричной структурой общества. классы, социальные и иные группы общества (например, профессиональные, возрастные), а также личности имеют свои собственные  интересы. Это выражается в понятиях “заинтересованных групп” и “групп давления” (вся заинтересованная группа или ее наиболее активная часть). В  общественном производстве и разделении труда, а также в общественном распределении положение каждой личности и заинтересованной группы таково, что она склонна отступать  от требований социальной справедливости и имеет повышенные притязания на долю общественного продукта, не соответствующую  ее вкладу и возможностям общества удовлетворить эти притязания. Отсюда возникает, во-первых, общественная необходимость  иметь арбитра, а во-вторых, общая  заинтересованность личностей и  групп в беспристрастном арбитре, который бы распределял (или наблюдал с правом вмешательства) общественные ценности (среди них обычно называют богатство, образование, здравоохранение  и др.) между различными группами и личностями. При этом некоторые  авторы на первый план выдвигают группы, у вторых доминирует личностный подход.

Поскольку государство, которое  по своей природе занимается “общими  делами”, приобретает функцию арбитража, в обществе возникает вторая линия  противоречий: борьба, соревнование между  группами давления за влияние на государственную  власть. В данном случае тоже не обходится  без компромиссов и случаев консенсуса противоборствующих сторон, что влияет на содержание арбитража государства. В целом же сторона или стороны, оказывающие наибольшее воздействие  на государственную власть, получают и наибольшие (в пропорции) социальные блага, распределяемые государством. При  этом не следует такое распределение  понимать слишком узко, как, например, дотации из государственного бюджета: речь идет об условиях самого общественного  положения, благоприятных или неблагоприятных  факторах жизнедеятельности I личностей  и общественных групп.

Для того чтобы смягчить непропорциональность распределения социальных благ, законодательство государства предусматривает определенные ограничения для одних и гарантии для других как общего, так и  частного порядка (например, пособия  по безработице или запрещение чиновникам в своей официальной деятельности подчиняться партийным директивам), но абсолютных гарантий корректности государственного арбитража нет  и при ограниченных ресурсах общества (а они всегда ограниченны), при  разной силе заинтересованных групп (а  они всегда неодинаковы) быть не может. Однако в нормальных условиях социальный арбитраж государства в большем  или меньшем масштабе все же осуществляется, чему служит и деятельность особых органов, призванных следить за соблюдением  правовых норм (конституционный суд, специальные арбитражные, общие  суды и другие органы).

В случаях особой остроты  борьбы противоборствующих сил социальный арбитраж государства может приобретать  специфические формы: введение чрезвычайного  положения, роспуск дестабилизирующих  общественный порядок организаций  и объединений, запрещение печатных изданий, митингов, демонстраций и т.д. Если эти действия совершаются на основе закона и при строгом соблюдении последнего, они не выходят за рамки  самоосуществления той ипостаси государства, которую мы назвали  социальным арбитражем.

Однако бывают “пограничные ситуации” (например, в случае военных  переворотов), когда государство, персонифицируясь в лице армии и имея цель —  не ввергнуть общество в состояние  хаоса, анархии, предотвратить его  распад, выступает не только в качестве арбитра, но и в другой своей ипостаси — легализованного, а иногда и  нелегализованного принуждения. С  юридической точки зрения, такой  переворот всегда противоправен, но с точки зрения общественного  мнения, он может быть не только целесообразен, но и необходим; рассматриваемый  с этой точки зрения, он может  быть легитимным.

Возможны и другие формы  искаженного или неполного арбитража, когда, например, государство, в целом  защищая интересы определенной социальной группы, прослойки, “номенклатурного класса” (или групп, “прослоек”, классов), в то же время ограничивает неуемные притязания определенных группировок  защищаемого слоя, чтобы таким  путем предотвратить худшие последствия  для защищаемой группы в целом. Частные  интересы не должны подрывать общих  интересов, ставить последние под  угрозу. В этом смысл социально  пристрастного арбитража.

Проблемы государства-арбитра  многосторонни, новы для нашей науки, а поэтому мало изучены. И опять-таки, подчеркну, они требуют особого  внимания в условиях переходного  общественно-политического состояния  России, когда система конкуренции  разных социальных и политических сил  находится в стадии становления, когда лишь создаются рыночные механизмы, а в области национальных отношений  существует масса противоречий, чреватых конфликтами. От того, какую позицию  займет государство-арбитр, насколько  она, эта позиция, легитимна в  представлении соперничающих сторон, зависит решение многих острейших  вопросов.

Государство — легализованное принуждение

Характеристика государства  как легализованного насилия  принадлежит немецкому исследователю  М. Веберу (1864—1920 гг.), очевидное влияние  на которого оказали работы Маркса и Энгельса. Проблематика государства  как машины насилия, государства-диктатуры  широко разрабатывалась и в отечественной  советской литературе. Это была одна из главных тем государствоведческих исследований. Здесь нет необходимости  и подробно говорить об этом наборе качеств государства — он хорошо известен, в том числе из практики сталинизма.

И все же исследования о  легализации насилия (в другой терминологии — принуждения) грешили очевидной  односторонностью. Конечно, было опубликовано множество солидных исследований по вопросам уголовных наказаний, административных правонарушений и т.д., но общетеоретические, государствоведческие вопросы данной проблематики детально на страницах  печати не обсуждались. Проблемы правового  государства, широко разрабатывавшиеся  в зарубежной литературе, в отечественной  не получали признания. Считалось, что, поскольку государство творит право, его органы издают законы, другие нормативные  акты, то в любой момент оно может отменить или изменить их. Вопросы о связанности самого государства изданными им актами старались не обнажать, оставляя их под спудом. К тому же идея общечеловеческих ценностей, вопросы ее осуществления в правовом пространстве, способные связывать государство определенными путами, не только не разрабатывались, но критиковались, они как бы отменялись понятием классовых ценностей.

Ныне, в современных исследованиях  разрабатывается идея различных  способов легализации государственного принуждения, необходимого, хотя бы в  потенции, как устрашение, с целью  предотвращения нарушений установленных  стандартов общественного поведения  со стороны отдельных лиц, групп, организаций, учреждений. При этом важнейшим  инструментом является право.

Как известно, в уголовном  праве дан перечень противоправных деяний, караемых в уголовном порядке, когда в обычных условиях в  качестве легального органа государственного насилия выступает суд. Он применяет  предусмотренные правом насильственные меры вплоть до лишения преступника  в случае особо тяжких преступлений самой жизни (кстати, в англосаксонском  праве уголовное наказание возможно не только в отношении физических, но и юридических лиц). Мерой легализованного  правом принуждения являются административные санкции (задержание, штраф и т.д.). Те или иные формы легализованной возможности принуждения со стороны  государства в случаях “отклоняющегося  поведения” физических и юридических  лиц, групп граждан, самих органов  государства предусмотрены практически  всеми отраслями права (принудительное изъятие собственности в гражданском  праве, оплата пени в налоговом праве, дисциплинарные взыскания — в  трудовом, принудительный привод свидетеля  — в уголовном процессе и т.д.). В конкретных отраслях права все  эти вопросы достаточно разработаны, но им не придавалось должного значения в теоретическом государствоведении, которое питалось не столько конкретным материалом действительности, сколько  затвержденными догмами.

Право, однако, не единственный способ легитимации возможности  государственного принуждения, в точном смысле слова это — лишь способ его легализации. Другие принятые в  обществе социальные нормы тоже могут  выступать в качестве средств  легитимации. Более того, государственное  принуждение может быть легитимировано даже вопреки праву. Наиболее яркий  пример — социальные нормы поведения, складывающиеся в ходе социальных революций. Так, разрыв североамериканских колоний  с метрополией и их отдаление  от Великобритании в XVIII в. были легитимированы сложившейся в американском обществе (но не в метрополии) социальной нормой, провозгласившей право народа на сопротивление угнетению. Через  полтора десятилетия она вошла  в преамбулу конституции США 1787 г.

Множество социальных норм, отражавших интересы большинства населения, легализовало определенные виды государственного принуждения во время буржуазных революций в Великобритании и  Франции в XVII и XVIII вв. Впрочем, здесь, как и во всякой революции, не обошлось и без превышения пределов легитимности. Но даже ужасная по понятиям тоге времени  казнь английского и французского монархов оправдывалась ссылками на волю народа.

Самое сложное в оценке социальных норм, легализующих возможность  государственного принуждения, — разграничение  их общенародного (общечеловеческого) и социально ограниченного характера. С этой целью в какой-то мере может  быть использован анализ форм легитимации. Если она проведена в определенных правовых формах (например, путем референдума  о национализации некоторых отраслей промышленности), то с чисто юридической  точки зрения такое различие можно  установить. Если же легализация государственного принуждения, имеющего к тому же массовый характер, осуществляется путем декретов хунты, пришедшей к власти в результате военного переворота, то в данном случае, как правило, мы наблюдаем лишь чисто  внешнее явление легализации, на деле же это лишь иная форма не только принуждения, но часто и насилия, которому придается узаконенный  характер. Но, с другой стороны, переворот  может составлять только часть, кульминацию  общенародного, общенационального  движения, когда социальные нормы, сложившиеся  в обществе, признают данный порядок  противоречащим общечеловеческим ценностям  и требуют его изменить. Именно на этой основе в конституцию США  вошла упоминавшаяся норма о  праве народа на сопротивление угнетению. Следовательно в каждом случае необходим  конкретный анализ легитимности или  отсутствия таковой при оценке крупных  социальных переломов в обществе, имеющих революционное значение.

Конечно, критерий общечеловеческих ценностей может быть использован  в данном случае в качестве глобального  подхода. Но это слишком общий  критерий. Он требует конкретизации  и уточнения, которые пока в государствоведении не найдены. Небезразличны и пути, методы осуществления этих ценностей: насильственное “осчастливливание” человечества уже породило неисчислимое множество страданий.

Легитимация государственного принуждения может быть осуществлена общественным мнением. Степень этой поддержки устанавливается различными путями: проведением репрезентативных опросов, референдумов, плебисцитов  и т.д. Однако принципиально важно  установить, насколько насилие в  конкретном случае соответствует интересам  общества (причем не только его большинства, но и целям охраны прав меньшинств ценностями.

При этом следует помнить, что все перечисленные методы индикации легитимности или антилегитимности государственных действий требуют  осторожной оценки. Известно, например, что референдумами освящались гитлеровские захваты чужих территорий. Этот метод  действовал особенно эффективно, когда  они одновременно проводились не только на присоединяемой, но и на присоединяющей территории, где число жителей  намного превышало число присоединяемых, а голоса тех и других подсчитывались вместе. В мусульманском Пакистане  на референдуме 1985 г. по указанию уже  назначившего себя президентом Зия  уль-Хака вопрос о доверии ему  был связан в одно целое с вопросом об одобрении его реформ в духе мусульманских традиций. Ответ был  ясен с самого начала. Известны также  примеры, когда путем референдума  принимались реакционные конституции (например, в Греции в 1968 г. В обстановке террора, в расистской Родезии —  ныне Зимбабве — в 1969 г.).